– У меня нет времени, – буркнул комиссар, когда он наконец ответил.

– Убийца – Карин Беллхорн, – сказала Анника. – Анна Снапхане нашла кассету, которая доказывает это.

На другом конце линии на несколько секунд повисла тишина.

– Ты уверена?

– Я не слышала всю запись, но Карин находилась в автобусе.

– Что это за кассета?

– Внутренние переговоры в передвижной телестудии за весь вечер, микрофон видеорежиссера оказался включенным.

– Почему ты думаешь, что это сделала Карин Беллхорн?

– Она ругалась с Мишель после трех ночи.

– Это наверняка произошло до убийства. Там слышен выстрел?

Анника молчала, смущенная.

– Я не знаю, не слушала все. Что Карин сказала вам?

– Мы допросили ее, поскольку Джон Эссекс сообщил, что она находилась в автобусе. Она призналась, что была там, но, по ее словам, ушла задолго до трех. Зато она видела Анну Снапхане снаружи, когда возвращалась в свою комнату.

У Анники перехватило дыхание.

– Это неправда, – сказала она. – Это не могла быть Анна.

Голос комиссара стал сухим:

– Мы исключили всех подозреваемых, кроме троих. Карин, Анны и Джона. Из них самым трудным оказался допрос Анны, она хитрила больше всех, больше всех лгала. Кроме того, продемонстрировала массу физических симптомов, которые выглядели дьявольски подозрительно: потела и теряла сознание.

– Она же ипохондрик, верит, что вот-вот умрет, – сказала Анника, дрожа и страдая от удушья. – По-твоему, я стала бы защищать убийцу?

Полицейский не ответил, предпочел оставить скепсис при себе.

– Что говорит Карин? – спросила она.

– Она забрала Эссекса, и они покинули автобус вместе.

– А что говорит он?

– Не помнит. Вообще был дьявольски высокомерен. Ты хочешь сказать, что Карин Беллхорн осталась в автобусе после того, как Эссекс вышел?

– Именно так.

Комиссар молчал несколько мгновений.

– Где я могу получить эту ленту?

– На «Зеро Телевидении». Я сейчас там. У них через несколько минут начнется что-то вроде пресс-конференции и встречи, посвященной памяти Мишель.

– Карин тоже там?

– Я видела ее полчаса назад.

Комиссар прервал разговор.

Анника постояла еще несколько минут, ветер трепал ей волосы, как бы лаская и успокаивая.



Кладбище Марии Магдалины утопало в солнечных лучах, хотя они вряд ли принесли с собой много тепла. Ветки деревьев вздрагивали и прогибались от каждого нового порыва штормового ветра, пытавшегося сорвать с них зеленый наряд.

Томас, еще до конца не пришедший в себя после утренней встречи, стоял у окна. Он пропустил обед, выпил три банки колы и бутылку минеральной воды. Переживания не лучшим образом сказывались на кишечнике.

Как получилось, что его жизнь стала напоминать дурной сон? Почему он потерял способность ценить самое важное и уникальное в ней? Не мог больше смотреть на Аннику и детей таким же образом, как раньше? И с чего вдруг стал воспринимать Элеонору как идеал женщины?

Он закрыл глаза, потер переносицу, заставил себя вспоминать.

Ее беспомощность («Я не знаю, как записать видео, Томас, ты не можешь помочь мне, куда надо нажимать?»), ее нежелание ходить под парусом («Я так плохо чувствую себя…»), съездить за границу («У нас гораздо лучший вид дома»), завести детей («При нашей занятости? О чем ты, Томас?»).

– Томас, мы можем войти?

Он резко развернулся, все еще погруженный в свои мысли. – У меня такой же вид, – сказал шеф переговорной группы и кивнул в сторону окна. – Хотя я сижу немного выше. Красиво, не так ли, и навевает печаль?

Томас смахнул рукой волосы со лба, показал на два стула для посетителей. Они сели возле его письменного стола.

– Твои рассуждения утром были интересными, – сказал шеф переговорной группы. – Мы коротко обсудили их между собой и решили пойти дальше – в правление.

– Я уже успел неофициально переговорить с Ассоциацией областных советов, – сообщил начальник отдела развития, – и их первая реакция крайне позитивная. Судя по всему, твое предложение пройдет как по маслу.

Томас опустил дрожащие руки под стол.

– Мы не можем пока это обнародовать, – продолжаил шеф переговорной группы, – но, как нам видится, это означает задание для тебя на четыре года. Твое рабочее место будет находиться на два этажа ниже, в отделе развития, но часть времени тебе придется проводить в Ассоциации областных советов. Наше предложение состоит в том, что ты станешь штатным сотрудником Ассоциации шведских муниципалитетов и, когда региональный вопрос будет исследован, перейдешь к другому заданию. Тебя интересует такое развитие событий?

Томас широко улыбнулся, торопливо облизнул губы, откашлялся.

– Да, – промямлил он, – естественно. Само собой. Просто фантастически.

Он рассмеялся громко и сразу же осекся.

Мужчины, сидевшие с другой стороны его письменного стола, улыбнулись.

– На наш взгляд, Томас, – сказал шеф переговорной группы, – очень хорошо иметь такого человека, как ты, в своей команде. Ты реалист, добросовестный и целеустремленный, живешь той же жизнью, как и люди, которые служат предметом твоих исследований. По моему личному мнению, это важно для достижения успеха в данной сфере. Кроме того, насколько мы поняли, твоя работа вызывает пристальный интерес и за пределами нашей страны. Честно говоря, мы даже представить не могли, как нам удержать тебя, и оставалось бы только сожалеть, если бы мы позволили тебе уйти. Данное решение кажется очень удачным для всех нас.

– Когда вы обнародуете его? – поинтересовался Томас.

– Ближе к осени, – ответил шеф переговорной группы. – Нам необходимо все обсудить, а ты сможешь для начала определить основные направления нашей политики. Когда все будет решено, мы созовем пресс-конференцию. Все в Швеции, когда-либо интересовавшиеся данным вопросом, узнают, кто отныне стоит во главе.

Шеф переговорной группы протянул руку. Томас, быстро вытерев свою ладонь о брюки, пожал ее. Потом обменялся рукопожатиями с обоими руководителями, как бы закрепив договор.

– И тебе же еще надо в Корею, – восторженно заметил начальник отдела развития.

– Со второго по двенадцатое сентября, – подтвердил Томас, откинулся на спинку стула и улыбнулся.

* * *

Анника вошла в конференц-зал через запасной выход, уперлась в стену из спин, одетых в черные пиджаки. Дверь позади нее захлопнулась, один из мужчин, стоявших перед ней, сделал шаг назад и наступил ей на ногу, едва ли заметив ее слабый протест. Она подпрыгнула несколько раз с целью разглядеть что-нибудь, но напрасно. Мужчины дружно попятились еще на шаг. Ее охватила паника, казалось, совсем немного, и ей не хватит кислорода.

Требовалось пробиваться туда, где можно дышать.

Анника пошла вперед вдоль стены – «Извините, можно мне пройти, посторонитесь, пожалуйста, спасибо, извините», – пока не добралась до неоткрываемого окна. Примостилась на батарее, приподнималась и балансировала в оконной нише.

Не самое удобное место.

Она повернулась, сместилась назад, прислонилась спиной к стеклу, вцепилась руками в края подоконника.

Конференц-зал был битком набит народом, уже стало жарко, тяжело дышалось от переизбытка углекислого газа. Множество белых цветов распространяли по комнате дурманящий аромат. Анника смотрела по сторонам, стараясь не пропустить ничего из происходящего.

Три камеры располагались внутри, одна у сцены далеко впереди, одна у входа в противоположном конце помещения, и одна под потолком далеко позади. Кабели, словно змеи, свившиеся кольцами, лежали вдоль стен и под ногами зрителей, микрофоны подобно перископам торчали из людского моря. Впереди на сцене среди большого количества цветов возвышалась трибуна, стояли четыре стула, под потолком висел большой телемонитор. Звукотехники, операторы, осветители пробивались вперед сквозь людскую массу, говорили в свои невидимые микрофоны, получали приказы и прочую информацию в наушники.

Солнце светило Аннике в один глаз, она прищурилась, попыталась разглядеть лица присутствующих. Почти все были ей знакомы. Те, кого она не знала лично, постоянно мелькали на страницах желтой прессы: телевизионщики, журналисты, актеры. Они пришли сюда по служебной необходимости, из любопытства или искренне переживая случившееся. Атмосфера была напряженной, все говорили вполголоса, не желая привлекать к себе внимание. Многие уже где-то раздобыли заранее подготовленные печатные материалы. Заглянув через плечо сидевших внизу мужчин, Анника увидела у них в руках что-то похожее на пресс-сообщение и программу мероприятия. Большинство использовало их в качестве вееров.

Анника огляделась, от напряжения суставы ее пальцев побелели. Констатировала, что Анны Снапхане нигде нет.

Далеко впереди на маленькой сцене стоял одетый в черный костюм и серебристый галстук Хайлендер, стараясь выглядеть спокойным и серьезным. Его лицо имело оттенок загара, вероятно благодаря гримерам. Рядом находилась Карин Беллхорн, шептала ему что-то прямо в ухо. Судя по тому, как энергично она размахивала руками, шеф канала чего-то не понимал, его требовалось инструктировать, направлять. Черное платье раскачивалось вокруг ее грузного тела, золотые нити на нем сверкали. Анника видела, что Карин сильно накрашена, волосы аккуратно уложены.

– Минута! – крикнул помощник режиссера.

Хайлендер протестующе поднял руку, отмахнулся от продюсерши. Нервно теребя в руках несколько бумажек, подошел к микрофону, сказал: «Два, два», звукооператор поднял большой палец, давая ему понять, что все нормально, но Хайлендер, казалось, не заметил этого, погруженный в свои мысли, возможно, видя перед собой злосчастную аппаратную.

Камеры тихо зажужжали, стало уже невыносимо жарко. Анника вытерла лоб рукой.

Послышался голос Барбары Хансон, резкий, с явными пьяными нотками:

– Боже, какая духота, неужели действительно всем надо стоять здесь, что это за представление?

В противоположной стороне комнаты Анника заметила напряженного и раскрасневшегося Карла Веннергрена, решительно продвигавшегося вперед вместе с Марианой фон Берлиц.

В самом конце зала стоял Стефан Аксельссон, скрестив руки на груди, с белым лицом.

Себастьян Фоллин также был здесь, у него нашлось какое-то дело около сцены, он что-то шептал Хайлендеру.

– Тридцать секунд.

Карин Беллхорн отошла в сторону, встала справа от маленькой сцены. Бэмби Розенберг расположилась у самой сцены, чуть ниже Хайлендера. Она рыдала так, что ее плечи дрожали. Гуннар Антонссон пристроился у самой двери со слегка растерянной миной на лице, готовый в любой момент удалиться.

Здесь были все за исключением Джона Эссекса, неонацистки и Анны Снапхане.

Журналисты и газетные фотографы теснились у самой сцены, включая Бертиля Странда и Хеландера. Увидев фотографа из «Конкурента», Анника напрягла зрение и, не обнаружив рядом Боссе, испытала легкое разочарование.

– Пятнадцать…

Левая нога Анники начала дрожать, оконная ниша была слишком узкой. Она огляделась в поисках другого места, не нашла ничего подходящего, придвинулась ближе к батарее. Подняла глаза на большой экран, висевший слева от Хайлендера, попыталась перенести вес на другую ногу.

– Семь, шесть, пять, четыре…

За три секунды до прямой трансляции помощник режиссера принялся дублировать отсчет пальцами.

В эфир пошла заставка, торжественная минорная мелодия обрушилась на участников мероприятия из подвешенных под потолком колонок, стены и оконные стекла завибрировали. Эмоции сразу нахлынули на Аннику, ей пришлось дышать часто и открытым ртом, чтобы не разрыдаться. Всхлипывания Бэмби у сцены стали еще громче. Они резали слух на фоне печальной музыки.

Постепенно музыка стихла, Хайлендер шагнул к трибуне под свет прожекторов.

– Друзья мои, – начал он серьезно, – коллеги, помощники и… да… друзья. От имени «ТВ Плюс» я хотел бы от всего сердца поблагодарить вас за то, что вы пришли сюда в этот час, когда мы собрались здесь вспомнить нашего дорогого друга и бесценного сотрудника Мишель Карлссон и одновременно проинформировать вас о том, как наша телекомпания собирается увековечить ее память.

Анника поморщилась, сентиментальное настроение, возникшее благодаря музыке, уже пошло на убыль, на смену ему пришло раздражение.

– Мы будем продолжать работу в духе Мишель, – продолжал Хайлендер на висевшем под потолком телевизионном экране, – в манере, которая, по нашему мнению, пришлась бы ей по душе. Мы также с гордостью хотели бы сообщить вам, что и далее будем сотрудничать с лучшим другом и коллегой Мишель Карлссон Себастьяном Фоллином. Впредь он станет трудиться на нашем канале на постоянной основе и заниматься исключительно поддержанием памяти о Мишель.

Менеджер шагнул вперед, чуть ли не светясь от удовольствия, развел руки в стороны, как бы готовый принять восторг публики. Жидкие аплодисменты заставили его покраснеть.

– Поэтому сегодня мы решили показать последнее творение Мишель целиком, – продолжил Хайлендер. – Первая программа из серии «Летний дворец» выйдет в эфир в субботу, точно как и планировалось.

Анника окинула собравшихся взглядом, попыталась прочитать их реакции.

Нейтральные. Настороженные. Немного растроганные. Себастьян Фоллин по-прежнему стоял на краю сцены рядом с Хайлендером, свет прожекторов отражался в его очках.

«Он выиграл, – подумала Анника. – Он выходит из всего этого победителем».

– Программы будут представлены телезрителям в том порядке, как они записывались, таким образом, как все исходно задумывалось. Вы встретитесь с Мишель в том качестве, в каком она всегда хотела бы предстать перед вами, в своей профессиональной роли, в проекте, в который ее личный вклад был по-настоящему велик.

Хайлендер замолчал, публика ждала, он откашлялся.

– Я хотел бы подчеркнуть, – сказал он, – что мы хорошо обдумали данное решение. Руководство канала тщательно обсуждало все с персоналом, работавшим на проекте, и прежде всего с присутствующим здесь Себастьяном Фоллином. Наше решение единогласное и абсолютно искреннее. Мишель Карлссон сама являлась одним из инициаторов всей серии, она выразила желание расширить свой репертуар здесь у нас, на «ТВ Плюс», и мы, естественно, с восторгом приняли ее предложение.

Один из стоявших у дверей репортеров покинул помещение, и, заметив это, Хайлендер на мгновение сбился.

– Мы по-настоящему гордимся всей серией программ, – сказал он еще громче, чем раньше, вероятно, в надежде, что его голос вырвется за пределы комнаты, достигнет даже тех, кто не желал слышать. – Мы абсолютно уверены, что Мишель хотела бы именно этого. В любом случае она уж точно не пожелала бы увидеть свое последнее творение выброшенным в корзину для мусора, свою последнюю работу – напрасной. Ради Мишель мы приняли такое решение.

– А я король Дании, – буркнул один из мужчин, сидевших ниже Анники, своим коллегам.

– В чем-то он прав, – возразил другой. – Я думаю, сама Мишель хотела бы, чтобы программы показали.

– С этим нет проблем, – не сдавался первый, – но ведь не за две недели до похорон. Какого-то соблюдения приличий можно ожидать даже от телевизионной компании.

– Уже сейчас, – продолжил Хайлендер со сцены, – началась работа по поиску достойной замены Мишель Карлссон, новой телеведущей, которая сможет сохранить программу «Женский диван» в духе Мишель. Это трудная задача для всех нас, но, насколько мы понимаем, Мишель не хотела бы, чтобы ее детище, программа, благодаря ей ставшая одной из наиболее заметных на спутниковом телевидении, прекратила существование.

– Им все равно придется сдаться, – сказал третий мужчина у ног Анники.

В следующее мгновение она увидела у входной двери комиссара. У нее остановилось дыхание, она хотела закричать, чуть не свалилась с подоконника.

Комиссар пробирался вперед к сцене, бормотал слова извинения зрителям, оказавшимся на его пути. Три полицейских в униформе молча следовали за ним. Настроение в комнате изменилось, люди стали обеспокоенно переговариваться, зашаркали ногами.

– А сейчас, – продолжил Хайлендер, не заметив волнения в зале, – я хотел бы предоставить слово ближайшему другу и помощнику Мишель Себастьяну Фоллину…



Анна Снапхане таращилась в монитор с идущей в эфир картинкой, видела, как Себастьян Фоллин шагнул на сцену, его лоб блестел в свете прожекторов. Камера увеличила лицо менеджера, мелко дрожащий рот. Он явно с нетерпением ждал этого часа, но испытывал страх перед выступлением. Волнение наложило отпечаток на его движения, но глаза горели огнем, как и требовалось, когда человек собирался вложить всю душу в свои слова. Он откашлялся, расправил бумагу, которую держал в руке, поправил очки на носу, наклонился к микрофону, и в следующее мгновение телевизионная картинка задрожала. Себастьян Фоллин поднял глаза, окинул аудиторию взглядом.

– Друзья мои… – начал он, но его лицо исчезло с экрана, и вместо него появился зал.

Прямая трансляция осуществлялась из аппаратной, расположенной в соседнем с монтажной каморкой Анны помещении. Командовавший там видеорежиссер поменял камеру, и то же самое мероприятие предстало с другого ракурса. Анна внезапно увидела Аннику, пристроившуюся в нише окна, судорожно вцепившуюся руками в подоконник. Там внутри стало шумно, волнение, растерянность на лицах присутствующих. Что же, собственно, происходило?

Камера номер три подхватила эстафету, показала общую картинку зала. Черную массу людей и подпрыгивающие среди нее головы – кто-то пробивался к сцене.

Она узнала комиссара. Черт, он приехал.

Анна наклонилась к экрану, с облегчением перевела дух. Скоро все должно было закончиться.

Она обшарила взглядом помещение. Стефан в самом конце, Мариана и Карл Веннергрен в толпе, и Карин Беллхорн с правой стороны от сцены.

Видеорежиссер снова отдал предпочтение камере номер один, которая показала сцену и трибуну, в то самое мгновение Себастьян Фоллин вышел из кадра.

Анна сжала зубы, ее без всякого на то основания мучили угрызения совести: какой невероятно хаотичный и бездарный эфир.

– Да-а, – сказал кто-то, чей микрофон был включен в трансляцию, возможно Хайлендер. – Что вы делаете?

Камера номер три снова представила общую картинку. Комиссар подошел к Карин Беллхорн, три полицейских сопровождали его, он что-то сказал ей, продюсерша мгновенно отреагировала, причем крайне агрессивно. Всплеснула обеими руками, и Анна услышала ее голос сквозь общий шум:

– С чего вдруг? По какой причине?

Ответ комиссара она не расслышала. Карин Беллхорн сделала шаг назад.

– Никогда в жизни! – крикнула она. – И не собираюсь! Развернулась спиной к полицейским, попыталась спастись бегством.

Анна Снапхане уставилась на экран.

Камера номер два крупным планом показала затылок Карин Беллхорн, которая двигалась к выходу, пластмассовая заколка, державшая ее волосы, подпрыгивала. Участники мероприятия ошарашенно смещались в стороны.

Один из одетых в униформу полицейских догнал Беллхорн, схватил ее за предплечье, что-то сказал. Женщина резко развернулась, с силой оттолкнула стража порядка, он упал в направлении камеры.

– Успокойся! – услышала Анна спокойный и громкий голос комиссара откуда-то из-за камеры номер два.

– Успокоиться?! – крикнула Карин Беллхорн прямо в объектив, микрофон камеры четко передал все нюансы ее голоса. – Вы обвиняете меня в убийстве, а я должна быть спокойна?

Гул пробежал по залу, во всяком случае, так Анна восприняла долетевший до нее звук, пустота образовалась вокруг Беллхорн, все еще дальше отступили от нее.

– Это не я! – крикнула она. – Не я, клянусь! Это Анна Снапхане, я видела ее! Видела, как она шла к автобусу, а потом я услышала выстрел!

Пол ушел из-под ног Анны, она поняла, что упала. Кислород не поступал в легкие, она не могла дышать.

Карин Беллхорн испуганно шарила по сторонам взглядом. Она облизнула губы, провела рукой по волосам.

«Неправда, – звучало в голове у Анны, – ты лжешь, это не я».

– Это была она! – вновь крикнула Карин Беллхорн, ее голос ворвался в микрофон.

В зале царила тишина. Казалось, и на экране, и во всем здании все затаили дыхание.

– Анна ненавидела Мишель, поскольку Мишель получила место телеведущей, а не она. Так… так все было. Она… терпеть ее не могла!

Анна пыталась восстановить дыхание и выпрямиться. Долетевшие с экрана слова эхом отдавались в ее голове, били по ногам, в живот, в сердце.

– Ее… нет здесь! Не так ли? Вы же видите! – Торжествующая улыбка выступила на сухих губах продюсерши. – Анна Снапхане ненавидела Мишель настолько, что даже не пришла на встречу, посвященную ее памяти!

Злоба, охватившая Анну, придала ей силы, она резко поднялась, дрожа всем телом. Восстановила дыхание, грозившее превратиться в неконтролируемую гипервентиляцию, окинула взглядом схему соединений и звуковые кабели на столе. Она участвовала в монтаже оборудования «Зеро Телевидения», приблизительно знала, как все работает. Зажмурила глаза, подумала мгновение.

Это могло получиться.

Она бросилась на пол, подобралась к пульту управления с тыльной стороны, перебросила два кабеля с видеомикшера на линию внутренней связи. Вылезла назад и, тяжело дыша, взяла неподписанную контрольную ленту и вставила ее в аппарат VHS.

Нажала клавишу воспроизведения, поднялась и вывела регулятор внутренней громкоговорящей связи на максимум.



После слов продюсерши в зале воцарила гробовая тишина, никто не дышал, у Анники остановилось сердце. Она прислонилась к окну, руки вспотели и уже не помогали удержаться на подоконнике.

«Боже, – подумала она, – это нельзя оставить без возражения. Что мне делать? Что сказать?»

– Да, – нарушил тишину Хайлендер и подошел к стоявшей на сцене трибуне. – Наша встреча приняла неожиданный оборот. Давайте попробуем взять себя в руки немного…

Телевизионная картинка на висевшем под потолком мониторе замигала, погасла, и ее сменило серое пятно. Сильный шум наполнил комнату, скрежет и грохот вырвались из громкоговорителей. Потом все услышали хорошо знакомый голос, словно призрак явился в комнату.

«Do I have to call security to get you out?»

«Какую охрану? Здесь нет никакой охраны».

«Well yeah, now you know what I mean?»

Люди в комнате замерли, когда внезапно послышался голос Мишель. Анника сразу узнала запись, но не понимала, как такое могло произойти. Она огляделась, хотела увидеть реакцию участников самого трагического события. Стефан Аксельссон был бледный как мел, казалось, он вот-вот лишится сознания, Мариана и Карл Веннергрен стояли с выпученными глазами и открытым ртом, Гуннар Антонссон весь обратился в слух, явно ждал продолжения, тогда как Карин Беллхорн, судя по покрытому пятнами лицу и наполненному ужасом взгляду, пребывала в панике.

«Get out! Get out!» – закричала она из динамиков.

Комиссар огляделся, не понимая, откуда доносятся голоса. Полицейский, стоявший рядом с Карин Беллхорн, отпустил ее.

Грохот, крик, снова грохот.

«John! Wait!»

«Ты побежишь за ним? Возьми себя в руки. Пора прекратить унижаться».

Люди стали постепенно приходить в себя, ничего не понимая, таращились друг на друга, искали ответы на возникшие у них вопросы в глазах стоявших по соседству, но не находили.

«…Crazy bitches…»

«Черт побери! Почему ты отправила его отсюда?»

«Возьми себя в руки…»

«…И что ты здесь делаешь, зачем приперлась?»

Теперь уже гул голосов стал нарастать в самом зале, смешиваясь с порой трудноразличимыми словами на записи.

«Мишель, ты ведешь себя как потаскуха. Тебе надо думать о собственной репутации. Когда становишься столь знаменитой, как ты, нельзя позволять себе подобное, иначе люди не захотят смотреть на тебя…»

Все взгляды в комнате сошлись на Карин Беллхорн, которая по-прежнему не могла пошевелиться, стояла словно окаменевшая.

Пьяный смех в громкоговорителях, нарастающий, истерический.

«Над чем ты смеешься?»

Хохот Мишель заполнил все помещение, отражался от стен, бил по ушам.

«Что здесь забавного?»

«Послушай, это же невероятно глупо. Какой смысл в успехе, если нельзя делать все, что заблагорассудится?»

«У нас масса сотрудников, за которых я отвечаю, и от тебя зависит, будут у них деньги на пропитание сегодня или нет. Ты просто обязана держать себя в руках».

Послышался грохот, заставивший всех вздрогнуть.

«Не учи меня, что я должна делать».

Теперь в голосе Мишель появились истерические нотки, она находилась на грани срыва.

«Я постоянно слышу это ото всех, по-вашему, вы можете выворачивать меня наизнанку, и я должна быть точно такой, как вы решили. Что вы, собственно, думаете? Я робот? Я такая, как есть, и не могу большего. Я не в состоянии соответствовать всем вашим чертовым требованиям и мерзким ожиданиям. Хайлендер может увольнять меня, пожалуйста. Я бы сама ушла, поскольку мне уже невмоготу!»

Все взгляды покинули Карин Беллхорн и переместились на шефа канала. Его щеки покрылись румянцем, он подозвал одного из звукотехников и пошептался с ним.

«Не трудно догадаться о чем», – подумала Анника.

Что это за чертовщина, и откуда она берется?

«Ты – избалованное дитя, – сказала Карин Беллхорн на записи. – И по-твоему, тебя надо пожалеть, не так ли?»

Звукотехник протиснулся сквозь толпу, исчез в коридоре. «Всю мою профессиональную жизнь я пахала на таких, как ты, – продолжил голос продюсерши, – эгоистичных идиотов, которые исключительно любуются собой и думают только о себе. Благодаря мне вы имеете все ваши знания, я делаю всю работу для вас, а лавры достаются таким, как ты. Как же я устала от этого!»

Люди в конференц-зале пришли в движение, перешептывались взволнованно с широко открытыми глазами. Один из полицейских пошел и встал в дверях, перекрыв Карин Беллхорн путь к бегству.

«Есть люди, достойные успеха, – сказала Мишель, – и те, которые не достойны его».

Шум на ленте, учащенное дыхание.

«Что ты имеешь в виду? Мне хватало успеха, я тридцать лет в отрасли и никогда не сидела без работы, и потом, я была замужем за… Он мог бы получить кого угодно, и…»

В конференц-зале Карин Беллхорн повернулась спиной к людской массе.

На ленте Мишель Карлссон расхохоталась снова:

«И это твой главный триумф в жизни, не так ли? Ты заполучила английскую поп-звезду? А тебе известно, кстати, что он говорит о тебе?»

«Хватит ржать, – бросила Карин Беллхорн презрительно. – Стивен любил меня по-настоящему. Ты же им нужна только для секса».

Разговор на ленте прервался, в какой-то момент Анника даже поверила, что ее выключили. Она перехватила взгляд Бэмби Розенберг, ее красные от слез глаза были наполнены отчаянием. Злоба невидимым облаком висела в комнате, Мишель, очевидно, не нашла что ответить. Когда диалог возобновился, первой заговорила Карин Беллхорн:

«Я могу начать делать твою работу в любой день, а ты не справишься с моей».

Презрительный смешок не заставил себя долго ждать.

«Я хочу, чтобы ты кое о чем знала, – парировала Мишель. – Если бы не я, ты не осталась бы на этом проекте. Хайленлер хотел поменять тебя, но я отговорила его, хотя, похоже, сильно промахнулась. Ты больше никуда не годишься. Делаешь телевидение для пенсионеров. По-твоему, благодаря тебе все функционирует, на самом же деле другим постоянно приходится прикрывать твои огрехи».

Что-то в голосе телеведущей заставило всех присутствующих замолчать. В нем появились жесткие беспощадные нотки, слышалось желание уязвить, растоптать. Судя по голосу Карин Беллхорн, она это тоже поняла.

«Это все пустые разговоры», – промямлила она.

«Но послушай, неужели ты даже не замечаешь этого? Ты просто динозавр, который никак не может понять, что ему пора уходить».

«Я не собираюсь это слушать!»

«Ты как непреодолимая преграда в редакции. Управляешь всеми, все знаешь и все можешь. Даже считаешь, что в состоянии заменить меня на экране».

«Мишель, замолчи сейчас же!»

«Почему, думаешь, я прихожу на запись, когда у меня температура сорок? Да просто из опасения, что ты усядешься там!»

Снова хохот, пьяный, истерический.

«Неужели до тебя не доходит, насколько ты жалка?»

«Ты не соображаешь, что говоришь».

«Ты пытаешься быть молодой и крутой, хотя уже полностью вышла в тираж, и всю свою желчь выливаешь на тех, кто добился успеха, вроде меня…»

«Следи за своими словами!»

«А тебе известно, что Стивен рассказывает всем подряд о твоих губках, которые ты используешь вместо тампонов? Насколько это омерзительно, по его мнению! Все знают об этом, и все смеются…»

«Берегись, ты…»

«Джон рассказал это, говорил, что ты заигрывала с ним, я сама это видела, все видели!»

«Закрой пасть!»

«Ты пыталась затащить его в постель, а он тем временем думал о том, как ты стоишь и полощешь свои окровавленные менструальные губки…»

Громкий хлопок эхом отразился от стен, нежданным раскатом грома вырвавшись из динамиков. Анника зажмурилась, толпа инстинктивно отшатнулась назад.

Гуннар Антонссон по-прежнему стоял в дверях, рассеянно смотрел по сторонам, Карин Беллхорн развернулась и таращилась на серый телевизионный экран.

На фоне затихающего звука выстрела послышалось пыхтение, словно задыхался астматик.

«Мишель?»

Звон и треск.

«Мишель? Боже, Мишель? О нет».

Глухой звук удара, словно что-то тяжелое приземлилось на покрытый ковром пол. Снова тяжелое дыхание, шуршание шагов, одежды в движении. После чего шелест сквозняка, шум ветра в отдалении, затем тишина.

Анника словно прилипла к своему месту, шум выстрела еще звенел у нее в ушах. Взгляды блуждали с телевизионного экрана на Хайлендера, на раскрасневшуюся и потную Карин Беллхорн. Гуннар Антонссон потянулся, развернулся на каблуках и ушел. Барбара Хансон оживленно шепталась со своим окружением, подавленная Мариана фон Берлиц прильнула к Карлу Веннергрену с широко открытыми и полными слез глазами.

Когда Карин Беллхорн в конце концов снова стала центром внимания, она машинально сделала шаг назад, ударилась пяткой о стену.

– Что? – сказала продюсерша, оглядевшись. – Вы верите в это?

Бэмби Розенберг, с пунцовым лицом и побелевшими губами, не сводила с нее горящих глаз.

– Да будь ты проклята! – внезапно крикнула она Карин Беллхорн. – Пусть дьявол заберет тебя!

Один из полицейских подошел к ней, чтобы она не бросилась на убийцу. Себастьян Фоллин все еще стоял у трибуны, судорожно сжимая в руках текст своей речи. Хайлендер, расположившись в углу сцены, набирал на мобильнике какой-то длинный номер, возможно, звонил в Лондон. Стефан Аксельссон наклонил голову и рыдал так, что его плечи тряслись.

Анника перевела взгляд на продюсершу, давно ведь догадалась, кто убил Мишель, но все равно не понимала причину, заставившую ее сделать это, хотя она постоянно лежала на поверхности.

– Боже! – заорала Карин Беллхорн, затравленно озираясь по сторонам. – Это же фальшивка! Неужели трудно догадаться? Она, Анна Снапхане, смонтировала ее, вы же знаете, как такое делается…

Анника больше не могла это слушать, ее врожденное чувство справедливости не позволяло ей далее оставаться в роли стороннего наблюдателя: чертова обезьяна пыталась переложить вину на другого, на Анну, которой даже не было там! Комната как бы перестала существовать для нее, она видела только одетую в черное продюсершу, прижавшуюся к стене.

– Это же безумие какое-то! – кричала Карин Беллхорн с другого конца вечности. – Она даже не опасается ничего! Откуда у меня могло возникнуть желание убить Мишель?

Анника сместилась в сторону батареи, сильнее вцепилась пальцами в подоконник.

– Каин и Авель, – сказала она на удивление чистым голосом. – Самый старый мотив убийства в мировой истории. Проще некуда. И никто никогда не подумает.

Все головы повернулись в ее сторону. Анника почувствовала на себе удивленные взгляды, но они нисколько ее не заботили. Она знала, что лица смотревших на нее открыты и чисты, все границы сломаны, люди готовы к любому повороту событий.

Карин Беллхорн подалась вперед, агрессивно настроенная, готовая биться за свою жизнь.

– По-твоему, я смогла бы убить кого-то из-за обычной зависти?

Тишина в зале стала полной, все прекратили дышать. Гудение камер заполняло промежутки между словами, свет прожекторов слепил, терпкий запах цветов лишал возможности дышать.

– Вовсе нет, – ответила Анника, – все гораздо серьезней.

– Ты не знаешь, о чем говоришь! – крикнула Карин Беллхорн.

Анника зажмурилась на мгновение, она нашла свою истину.

– Если человек не верит в собственные достоинства, только документы подтверждают его существование. А если никто не смотрит даже на них, он становится как бы вдвойне невидимым. И чем больше кричит и размахивает своими бумагами, чтобы его заметили, только сильнее раздражает всех, как назойливая муха. И одновременно есть кто-то другой, на которого все обращают внимание, воспринимают всерьез, кто-то, пожалуй, не заслуживающий этого…

– Ты что, с ума сошла? – взвизгнула продюсерша, но Анника как ни в чем не бывало продолжила.

– Карин, – сказала она, – ты размышляла о механизмах популярности больше, чем кто-то иной. Я думаю, тебя все достало. Все видели Мишель, но никто – тебя. – Анника перехватила взгляд продюсерши и сейчас смотрела ей прямо в глаза через зал, над головами публики. – Я понимаю тебя, Карин. Я знаю, почему ты сделала это. И Каина понимаю тоже. Когда долго остаешься невидимым, исчезаешь как человек. В конце концов решаешься на все что угодно, лишь бы получить право на существование.

Карин Беллхорн моргнула, Анника увидела, как она покачнулась.

– Револьвер лежал на полу, – сказала Анника. – Ты взяла его, он был липкий, но тебе и в голову не пришло из-за чего.

Продюсерша не ответила, тяжело дышала, жадно хватала ртом воздух.

Анника зажмурилась на мгновение, попыталась представить себе, как все происходило.

– Ты подняла револьвер, – сказала она. – Не почувствовала никакого веса, только холод металла. Он оказался легким как перышко, просто стал продолжением твоей руки.

Карин Беллхорн попыталась что-то сказать, но не смогла произнести ни звука.

– Мишель стояла там, говорила, а потом ты потеряла самообладание, поняла, что умрешь, если она продолжит.

Продюсерша уставилась на нее с открытым ртом.

– Выбор был между ею и тобой, – сказала Анника, – и тебе не составило труда спустить курок, ты почти этого не почувствовала.

У Карин Беллхорн побелело лицо, она судорожно пыталась сделать вдох.

– Только потом ты услышала хлопок и почувствовала отдачу. Сразу же осознала случившееся и поняла, что все рухнуло. Не так ли, Карин?

– Я только хотела, чтобы она замолчала, – пробормотала Карин Беллхорн.



Анна Снапхане таращилась на Аннику в мониторе, примостившуюся в оконной нише, на то, как взгляды всех находившихся в зале постоянно перемещались с Карин на нее и обратно. Солнце било Аннике в спину, и она сидела словно в золотистом ореоле. Ее волосы, казалось, сами излучали свет.

Анна сделала глубокий вдох. Ноги ее так дрожали, что она опустилась прямо на пол среди мешков для мусора.

Купалась в ощущении, что ей удалось не свалиться в пропасть, хотя и находилась на самом краю.

– Чем ты, черт возьми, занимаешься?

Голова Хайлендера выросла над краем горы изъятых и возвращенных видеоматериалов. Лицо липкое от грима, растерянное и злое, серебристый галстук сбился набок.

Анна попыталась ответить, но не смогла, закашлялась. Опустила глаза в пол, почувствовала, как подступают слезы и перехватывает горло.

– Это была не я, – наконец прошептала она.

– Не пытайся врать, – оборвал ее Хайлендер приглушенным от злобы голосом. – Парни прошлись по всем источникам звука в аппаратной. Это ты подключилась напрямую от себя и запустила что-то в линию внутренней связи.

Анна подняла на него глаза, слезы затуманивали взор.

– Не я выстрелила в нее. Я бродила возле автобуса и искала ее, но не я убила.

Она наклонила голову и разрыдалась, уткнувшись лицом в колени. Услышала приближавшиеся по коридору шаги, прижала к носу тыльную сторону ладони, попыталась взять себя в руки. Поднялась, покачиваясь.

В дверном проеме за мешками стало тесно от собравшихся там людей, она видела голову комиссара, подпрыгивающего от нетерпения.

– Мы должны убрать мусор.

– Осторожно! – сказал Хайлендер.

Мешки пришли в движение, один за другим оказывались в коридоре. Скоро комиссар стоял перед ней, бледный, с трудом сдерживал свои эмоции.

– Анника говорит, что ты нашла контрольную ленту с внутренними переговорами, имевшими место в автобусе в ночь убийства.

Анна почувствовала, как паника снова распространилась по ее телу. Она сглотнула комок в горле, кивнула.

– Разговор, который мы все слышали в конференц-зале, именно с нее, я полагаю?

Снова кивок.

– Техники констатировали, что запись проигрывалась в этой комнате. Насколько я понимаю, не без твоего участия?

Анна старалась дышать ровно, наклонилась, извлекла кассету из аппарата, протянула ее комиссару.

– В качестве доказательства она не имеет особого значения, – буркнул он сквозь сжатые зубы.

– Печально, – сказала она, смотря в пол, чувствуя его взгляд на себе.

Полицейский сунул ленту в пакет для улик.