Пятнадцатый раз за четверть часа он взглянул на часы. Ему больше нечего было делать сейчас. Он не сомневался, что его затея в любом случае приведет к каким-то последствиям, теперь оставалось только молиться и надеяться, что они будут такими, на какие он рассчитывал.

Внезапно зазвонил телефон, судя по сигналу, кто-то пытался связаться с ним по внутренней связи. Шюман чуть ли не подскочил на стуле.

– Он здесь, – сообщил охранник Торе Бранд и отключился, не дожидаясь ответа.

Шюман медленно опустил трубку и окинул взглядом редакцию, ожидая увидеть председателя правления.

Но у входа появился Карл Веннергрен, его сын, более быстрый и проворный, чем отец, и прямой дорогой направился к нему. Шюман склонился над газетой, дышал полуоткрытым ртом.

Стук был резким и громким. Он жестом пригласил репортера войти.

– Что ты сделал с Торстенссоном? – спросил Карл Веннергрен с узкими от злости глазами.

– Тебе лучше спросить, что сделал Торстенссон, – спокойно ответил Шюман и перевернул газетный лист. – Что ты хотел?

– Как раз то, о чем ты мечтаешь, – сказал Карл Веннергрен, достал из внутреннего кармана пиджака лист бумаги. – Я увольняюсь, с сегодняшнего дня.

Андерс Шюман почувствовал, как у него зачастил пульс, постарался, чтобы это не отразилось на голосе. Он не прикоснулся к бумаге, оказавшейся на столе перед ним, даже не взглянул на нее.

– И почему? – спросил он холодным тоном.

У Карла Веннергрена хуже получалось прятать эмоции, у него по лбу струился пот, бросившая на стол заявление рука дрожала.

– Ты же прекрасно все понимаешь, – выдал он на одном дыхании.

– Нет, – сказал Шюман, – объясни мне.

Он поднял глаза на высокого и широкоплечего белокурого репортера.

«Если он ударит, у меня нет ни единого шанса», – пронеслось у него в голове.

– Ты не уважаешь мои репортажи, – буркнул молодой мужчина. – У тебя есть собственные фавориты, Бенгтзон, например. Ты труслив в своих этических оценках. Тебе не хватает компетенции в части издания газет. Хочешь, чтобы я продолжал? У меня просто-напросто нет ни малейшего желания и далее работать здесь, когда ты постоянно оскорбляешь меня.

Подбородок Карла Веннергрена дрожал, когда он замолчал, и от слов репортера у Андерса Шюмана зачесались и руки, и ноги.

«Он увольняется, поскольку я приду к власти, – подумал он. – Боже праведный, он не хочет оставаться здесь, когда я стану главным боссом в газете. Я победил, Господи, все закончилось!»

У него перехватило дыхание, он потер лицо ладонями, взял себя в руки.

«Ты ошибаешься, – подумал он, – это может означать что угодно».

– Карл, – сказал он, – ты бесстрашный и ловкий репортер. Но порой слишком спешишь, твои суждения иногда оставляют желать лучшего, но стоит тебе постараться…

– Нет, – отрезал Карл Веннергрен. – У меня нет ни малейшего желания ходить под тобой. Я освобожу свой стол после обеда.

Он демонстративно повернулся спиной.

– Не так быстро, – сказал Шюман, слегка повысив голос. – Согласно твоему договору, ты должен предупредить о своем увольнении за два… нет, пожалуй, за три месяца. Я хотел бы просмотреть твой контракт, прежде чем отпущу тебя.

Репортер развернулся снова с триумфальной улыбкой: – Я приступаю к конкурирующей деятельности. Ты не можешь заставить меня работать, так как я уже подписал соглашение с другой фирмой.

– Все зависит от того, с какой, – ответил Шюман и так резко отклонился назад, что стул затрещал.

Карл Веннергрен слегка вскинул подбородок, посмотрел на него, приподняв брови:

– Я буду генеральным директором Global Future.

Андерс Шюман рассмеялся столь бурно, что ему пришлось снова наклониться вперед на стуле, лишь бы не упасть. Какая дьявольская ирония судьбы, это не могло бы правдой! От высокомерия репортера не осталось и следа, он моргнул несколько раз, облизнул губы:

– Что здесь смешного?

– Я думал, Global Future ликвидировали.

– Вовсе нет. Фирму ждет реорганизация, я выкуплю ее у семьи владельцев. У меня есть чертовски хороший план, как поставить ее на ноги.

– Хорошо, – сказал Шюман и поднялся. – Тогда ты можешь продолжать работу здесь, пока не истечет положенный по контракту срок. Global Future никоим образом не является конкурентом «Квельспрессен».

– Ты просто издеваешься! – заорал репортер, побелев от злости. – Делаешь это, лишь бы оставить меня!

Карл Веннергрен развернулся, собираясь покинуть стеклянный закуток, обнаружил, что его отец стоит в двери.

– Шюман не дает мне уйти, – буркнул он и показал на шефа редакции.

– Всегда жаль, когда одаренные личности вроде тебя хотят уволиться, – произнес Андерс Шюман как можно пафоснее. – Но если мы не в состоянии предложить ничего такого, что заставило бы тебя остаться, то, естественно, с уважением отнесемся к твоему решению посвятить себя собственной фирме.

Репортер шумным выдохом продемонстрировал свое презрение и недоверие к его словам.

– Ну ты и лицемер, – сказал он, а потом протиснулся мимо своего отца и вышел в помещение редакции.

Герман Веннергрен неловко закрыл за ним дверь. Андерсу Шюману пришлось сесть, ноги не держали его больше.

– Главный редактор Торстенссон попросил переговорить с тобой, – сказал председатель правления, опустив голову. Лицо его было красным от напряжения. – Он ужасно обеспокоен относительно кое-каких данных, оказавшихся в распоряжении телевидения.

Андерс Шюман кивнул еле заметно:

– Я присутствовал утром. Все было весьма неприятно. Председатель правления встал перед руководителем редакции и внимательно посмотрел на него сверху вниз.

– Мне никогда не удастся узнать, как ты смог это устроить, – сказал он, – но, да будет тебе известно, я вижу тебя насквозь.

В ответ шеф редакции одарил его нейтральным взглядом. Он не находил слов, мозг словно был парализован.

Надо сделать что-то. Сказать. Отреагировать как-то. Немедленно.

Он призвал на помощь все свои силы, поднялся рывком, энергично всплеснул руками:

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Председатель правления еще на шаг приблизился к нему, прищурил глаза и прошипел:

– Ты злой и коварный дьявол.

– Я как раз то, что необходимо этой газете, – ответил Шюман.



Анника Бенгтзон успела слегка запыхаться, когда достигла сухой и пыльной каморки Анны Снапхане.

– Что сказал Гуннар?

– Микрофон видеорежиссера был включен, – пропыхтела Анника. – На этой контрольной ленте внутренние переговоры для документального фильма Мишель о самой себе, и запись на нее продолжалась до двенадцати минут четвертого ночи.

Она достала кассету, чувствовала себя ужасно уставшей. Анна Снапхане подняла глаза от монитора:

– Микрофон видеорежиссера у него на столе? Но это же как раз вплоть до…

Анника кивнула, внезапно готовая расплакаться.

– Вот черт, – сказала она.

Встретилась с Анной Снапхане взглядом, знала, что они подумали об одном и том же. Передала кассету подруге, смотрела, как та загрузила ее в аппарат и несколько секунд перематывала назад.

Проигрывание началось как раз на «порыве ветра».

«Did someone come?»

Мужской шепот.

«No, noone, come on…»

Потом шепот снова, смех, стоны, сбивчивое дыхание. Анна до минимума убрала громкость. Анника почувствовала, как у нее покраснели щеки, устыдилась собственных низменных желаний.

– Мы не должны слушать это, – прошептала она. – Нам надо позвонить в полицию.

Анна Снапхане кивнула.

Они слушали еще какое-то время, растерянные.

Мужчина внезапно зашептал снова, это звучало как

«Someone’s in the bus…»[4].

Тишина, шорохи, Анна и Анника уставились друг на друга открыв рот, с горящими от возбуждения глазами.

Потом женский голос долетел откуда-то издалека:

«Your manager is here»[5].

– Это кто-то другой в автобусе, – прошептала Анна

Снапхане с широко открытыми глазами.

«What?»[6]

Шум и грохот, бормотание и хихиканье.

«John, they’re here to pick you up, your manager and the driver»[7].

«Tell them I’m busy»[8].

Хихиканье, кто-то пьет, громко глотая, звук отрыжки.

«It’s very late. I really think you should go now»[9].

Истерический смех, мужское бормотание.

Потом женский голос, срывающийся на фальцет:

«You know, I must ask you to leave now!»[10]

Мужской голос, невнятно:

«What’s the matter with this bitch?»[11]

Веселый задорный смех, другой женский голос стал громче, четче, его обладательница явно оказалась ближе к микрофону.

«What did you call me?»[12]

Другой женский голос:

«Don’t bother, let her watch if she wants…»[13]

«What’s her problem?»[14]

Какой-то грохот снова, бормотание то становилось громче, то затихало, звон.

«This is a production area, not a bedroom. It’s in the middle of the night and I want both of you out of here. Now!»[15]

Анника вздрогнула, узнав голос.

– Карин, – сказала она. – Это Карин Беллхорн.

«What’s wrong with you?»[16]

«This is outrageous! I’m here to let you know that your car is here, and you insult me! Do I have to call security to get you out?»[17]

«Какую охрану? Здесь нет никакой охраны».

– Это Мишель, – сказала Анника.

Лента продолжала вращаться: грохот, что-то упало, снова мужской голос:

«Is she always like this?»[18]

«Well yeah, now you know what I mean?»[19]

Хихиканье, мужчина на ленте произнес что-то невнятно, женщина, вероятно Карин Беллхорн, начала кричать:

«Get out! Get out!»[20]

Анна Снапхане кивнула, белая как мел.

– Позвони комиссару.

Грохот, крик, снова грохот и шум ветра.

«John! Wait!»[21]

«Ты побежишь за ним? Возьми себя в руки. Пора прекратить унижаться».

Мужской голос на дальнем плане:

«…Crazy bitches…»[22]

«Черт побери! Почему ты отправила его отсюда?»

«Возьми себя в руки…»

«…И что ты здесь делаешь, зачем приперлась?»



– Это она, – сказала Анна тихо. – Иди и звони. Прямо сейчас.

Они переглянулись, и каждая увидела собственный ужас, отразившийся на лице подруги.

Анника поднялась, чувствуя необычайную легкость во всем теле, вышла в коридор. Технический персонал готовился к прямому эфиру из конференц-зала. Несколько журналистов уже пришли, снимали верхнюю одежду. Анника остановилась, попятилась, открыла дверь запасного выхода и оказалась на винтовой лестнице. Ветер с воем набросился на нее, наигрывал мелодии через отверстия в металле.

– У меня нет времени, – буркнул комиссар, когда он наконец ответил.

– Убийца – Карин Беллхорн, – сказала Анника. – Анна Снапхане нашла кассету, которая доказывает это.

На другом конце линии на несколько секунд повисла тишина.

– Ты уверена?

– Я не слышала всю запись, но Карин находилась в автобусе.

– Что это за кассета?

– Внутренние переговоры в передвижной телестудии за весь вечер, микрофон видеорежиссера оказался включенным.

– Почему ты думаешь, что это сделала Карин Беллхорн?

– Она ругалась с Мишель после трех ночи.

– Это наверняка произошло до убийства. Там слышен выстрел?

Анника молчала, смущенная.

– Я не знаю, не слушала все. Что Карин сказала вам?

– Мы допросили ее, поскольку Джон Эссекс сообщил, что она находилась в автобусе. Она призналась, что была там, но, по ее словам, ушла задолго до трех. Зато она видела Анну Снапхане снаружи, когда возвращалась в свою комнату.

У Анники перехватило дыхание.

– Это неправда, – сказала она. – Это не могла быть Анна.

Голос комиссара стал сухим:

– Мы исключили всех подозреваемых, кроме троих. Карин, Анны и Джона. Из них самым трудным оказался допрос Анны, она хитрила больше всех, больше всех лгала. Кроме того, продемонстрировала массу физических симптомов, которые выглядели дьявольски подозрительно: потела и теряла сознание.

– Она же ипохондрик, верит, что вот-вот умрет, – сказала Анника, дрожа и страдая от удушья. – По-твоему, я стала бы защищать убийцу?

Полицейский не ответил, предпочел оставить скепсис при себе.

– Что говорит Карин? – спросила она.

– Она забрала Эссекса, и они покинули автобус вместе.

– А что говорит он?

– Не помнит. Вообще был дьявольски высокомерен. Ты хочешь сказать, что Карин Беллхорн осталась в автобусе после того, как Эссекс вышел?

– Именно так.

Комиссар молчал несколько мгновений.

– Где я могу получить эту ленту?

– На «Зеро Телевидении». Я сейчас там. У них через несколько минут начнется что-то вроде пресс-конференции и встречи, посвященной памяти Мишель.

– Карин тоже там?

– Я видела ее полчаса назад.

Комиссар прервал разговор.

Анника постояла еще несколько минут, ветер трепал ей волосы, как бы лаская и успокаивая.



Кладбище Марии Магдалины утопало в солнечных лучах, хотя они вряд ли принесли с собой много тепла. Ветки деревьев вздрагивали и прогибались от каждого нового порыва штормового ветра, пытавшегося сорвать с них зеленый наряд.

Томас, еще до конца не пришедший в себя после утренней встречи, стоял у окна. Он пропустил обед, выпил три банки колы и бутылку минеральной воды. Переживания не лучшим образом сказывались на кишечнике.

Как получилось, что его жизнь стала напоминать дурной сон? Почему он потерял способность ценить самое важное и уникальное в ней? Не мог больше смотреть на Аннику и детей таким же образом, как раньше? И с чего вдруг стал воспринимать Элеонору как идеал женщины?

Он закрыл глаза, потер переносицу, заставил себя вспоминать.

Ее беспомощность («Я не знаю, как записать видео, Томас, ты не можешь помочь мне, куда надо нажимать?»), ее нежелание ходить под парусом («Я так плохо чувствую себя…»), съездить за границу («У нас гораздо лучший вид дома»), завести детей («При нашей занятости? О чем ты, Томас?»).

– Томас, мы можем войти?

Он резко развернулся, все еще погруженный в свои мысли. – У меня такой же вид, – сказал шеф переговорной группы и кивнул в сторону окна. – Хотя я сижу немного выше. Красиво, не так ли, и навевает печаль?

Томас смахнул рукой волосы со лба, показал на два стула для посетителей. Они сели возле его письменного стола.

– Твои рассуждения утром были интересными, – сказал шеф переговорной группы. – Мы коротко обсудили их между собой и решили пойти дальше – в правление.

– Я уже успел неофициально переговорить с Ассоциацией областных советов, – сообщил начальник отдела развития, – и их первая реакция крайне позитивная. Судя по всему, твое предложение пройдет как по маслу.

Томас опустил дрожащие руки под стол.

– Мы не можем пока это обнародовать, – продолжаил шеф переговорной группы, – но, как нам видится, это означает задание для тебя на четыре года. Твое рабочее место будет находиться на два этажа ниже, в отделе развития, но часть времени тебе придется проводить в Ассоциации областных советов. Наше предложение состоит в том, что ты станешь штатным сотрудником Ассоциации шведских муниципалитетов и, когда региональный вопрос будет исследован, перейдешь к другому заданию. Тебя интересует такое развитие событий?

Томас широко улыбнулся, торопливо облизнул губы, откашлялся.

– Да, – промямлил он, – естественно. Само собой. Просто фантастически.

Он рассмеялся громко и сразу же осекся.

Мужчины, сидевшие с другой стороны его письменного стола, улыбнулись.

– На наш взгляд, Томас, – сказал шеф переговорной группы, – очень хорошо иметь такого человека, как ты, в своей команде. Ты реалист, добросовестный и целеустремленный, живешь той же жизнью, как и люди, которые служат предметом твоих исследований. По моему личному мнению, это важно для достижения успеха в данной сфере. Кроме того, насколько мы поняли, твоя работа вызывает пристальный интерес и за пределами нашей страны. Честно говоря, мы даже представить не могли, как нам удержать тебя, и оставалось бы только сожалеть, если бы мы позволили тебе уйти. Данное решение кажется очень удачным для всех нас.

– Когда вы обнародуете его? – поинтересовался Томас.

– Ближе к осени, – ответил шеф переговорной группы. – Нам необходимо все обсудить, а ты сможешь для начала определить основные направления нашей политики. Когда все будет решено, мы созовем пресс-конференцию. Все в Швеции, когда-либо интересовавшиеся данным вопросом, узнают, кто отныне стоит во главе.

Шеф переговорной группы протянул руку. Томас, быстро вытерев свою ладонь о брюки, пожал ее. Потом обменялся рукопожатиями с обоими руководителями, как бы закрепив договор.

– И тебе же еще надо в Корею, – восторженно заметил начальник отдела развития.

– Со второго по двенадцатое сентября, – подтвердил Томас, откинулся на спинку стула и улыбнулся.

* * *

Анника вошла в конференц-зал через запасной выход, уперлась в стену из спин, одетых в черные пиджаки. Дверь позади нее захлопнулась, один из мужчин, стоявших перед ней, сделал шаг назад и наступил ей на ногу, едва ли заметив ее слабый протест. Она подпрыгнула несколько раз с целью разглядеть что-нибудь, но напрасно. Мужчины дружно попятились еще на шаг. Ее охватила паника, казалось, совсем немного, и ей не хватит кислорода.

Требовалось пробиваться туда, где можно дышать.

Анника пошла вперед вдоль стены – «Извините, можно мне пройти, посторонитесь, пожалуйста, спасибо, извините», – пока не добралась до неоткрываемого окна. Примостилась на батарее, приподнималась и балансировала в оконной нише.

Не самое удобное место.

Она повернулась, сместилась назад, прислонилась спиной к стеклу, вцепилась руками в края подоконника.

Конференц-зал был битком набит народом, уже стало жарко, тяжело дышалось от переизбытка углекислого газа. Множество белых цветов распространяли по комнате дурманящий аромат. Анника смотрела по сторонам, стараясь не пропустить ничего из происходящего.

Три камеры располагались внутри, одна у сцены далеко впереди, одна у входа в противоположном конце помещения, и одна под потолком далеко позади. Кабели, словно змеи, свившиеся кольцами, лежали вдоль стен и под ногами зрителей, микрофоны подобно перископам торчали из людского моря. Впереди на сцене среди большого количества цветов возвышалась трибуна, стояли четыре стула, под потолком висел большой телемонитор. Звукотехники, операторы, осветители пробивались вперед сквозь людскую массу, говорили в свои невидимые микрофоны, получали приказы и прочую информацию в наушники.

Солнце светило Аннике в один глаз, она прищурилась, попыталась разглядеть лица присутствующих. Почти все были ей знакомы. Те, кого она не знала лично, постоянно мелькали на страницах желтой прессы: телевизионщики, журналисты, актеры. Они пришли сюда по служебной необходимости, из любопытства или искренне переживая случившееся. Атмосфера была напряженной, все говорили вполголоса, не желая привлекать к себе внимание. Многие уже где-то раздобыли заранее подготовленные печатные материалы. Заглянув через плечо сидевших внизу мужчин, Анника увидела у них в руках что-то похожее на пресс-сообщение и программу мероприятия. Большинство использовало их в качестве вееров.

Анника огляделась, от напряжения суставы ее пальцев побелели. Констатировала, что Анны Снапхане нигде нет.

Далеко впереди на маленькой сцене стоял одетый в черный костюм и серебристый галстук Хайлендер, стараясь выглядеть спокойным и серьезным. Его лицо имело оттенок загара, вероятно благодаря гримерам. Рядом находилась Карин Беллхорн, шептала ему что-то прямо в ухо. Судя по тому, как энергично она размахивала руками, шеф канала чего-то не понимал, его требовалось инструктировать, направлять. Черное платье раскачивалось вокруг ее грузного тела, золотые нити на нем сверкали. Анника видела, что Карин сильно накрашена, волосы аккуратно уложены.

– Минута! – крикнул помощник режиссера.

Хайлендер протестующе поднял руку, отмахнулся от продюсерши. Нервно теребя в руках несколько бумажек, подошел к микрофону, сказал: «Два, два», звукооператор поднял большой палец, давая ему понять, что все нормально, но Хайлендер, казалось, не заметил этого, погруженный в свои мысли, возможно, видя перед собой злосчастную аппаратную.

Камеры тихо зажужжали, стало уже невыносимо жарко. Анника вытерла лоб рукой.

Послышался голос Барбары Хансон, резкий, с явными пьяными нотками:

– Боже, какая духота, неужели действительно всем надо стоять здесь, что это за представление?

В противоположной стороне комнаты Анника заметила напряженного и раскрасневшегося Карла Веннергрена, решительно продвигавшегося вперед вместе с Марианой фон Берлиц.

В самом конце зала стоял Стефан Аксельссон, скрестив руки на груди, с белым лицом.

Себастьян Фоллин также был здесь, у него нашлось какое-то дело около сцены, он что-то шептал Хайлендеру.

– Тридцать секунд.

Карин Беллхорн отошла в сторону, встала справа от маленькой сцены. Бэмби Розенберг расположилась у самой сцены, чуть ниже Хайлендера. Она рыдала так, что ее плечи дрожали. Гуннар Антонссон пристроился у самой двери со слегка растерянной миной на лице, готовый в любой момент удалиться.

Здесь были все за исключением Джона Эссекса, неонацистки и Анны Снапхане.

Журналисты и газетные фотографы теснились у самой сцены, включая Бертиля Странда и Хеландера. Увидев фотографа из «Конкурента», Анника напрягла зрение и, не обнаружив рядом Боссе, испытала легкое разочарование.

– Пятнадцать…

Левая нога Анники начала дрожать, оконная ниша была слишком узкой. Она огляделась в поисках другого места, не нашла ничего подходящего, придвинулась ближе к батарее. Подняла глаза на большой экран, висевший слева от Хайлендера, попыталась перенести вес на другую ногу.

– Семь, шесть, пять, четыре…

За три секунды до прямой трансляции помощник режиссера принялся дублировать отсчет пальцами.

В эфир пошла заставка, торжественная минорная мелодия обрушилась на участников мероприятия из подвешенных под потолком колонок, стены и оконные стекла завибрировали. Эмоции сразу нахлынули на Аннику, ей пришлось дышать часто и открытым ртом, чтобы не разрыдаться. Всхлипывания Бэмби у сцены стали еще громче. Они резали слух на фоне печальной музыки.

Постепенно музыка стихла, Хайлендер шагнул к трибуне под свет прожекторов.

– Друзья мои, – начал он серьезно, – коллеги, помощники и… да… друзья. От имени «ТВ Плюс» я хотел бы от всего сердца поблагодарить вас за то, что вы пришли сюда в этот час, когда мы собрались здесь вспомнить нашего дорогого друга и бесценного сотрудника Мишель Карлссон и одновременно проинформировать вас о том, как наша телекомпания собирается увековечить ее память.

Анника поморщилась, сентиментальное настроение, возникшее благодаря музыке, уже пошло на убыль, на смену ему пришло раздражение.

– Мы будем продолжать работу в духе Мишель, – продолжал Хайлендер на висевшем под потолком телевизионном экране, – в манере, которая, по нашему мнению, пришлась бы ей по душе. Мы также с гордостью хотели бы сообщить вам, что и далее будем сотрудничать с лучшим другом и коллегой Мишель Карлссон Себастьяном Фоллином. Впредь он станет трудиться на нашем канале на постоянной основе и заниматься исключительно поддержанием памяти о Мишель.

Менеджер шагнул вперед, чуть ли не светясь от удовольствия, развел руки в стороны, как бы готовый принять восторг публики. Жидкие аплодисменты заставили его покраснеть.

– Поэтому сегодня мы решили показать последнее творение Мишель целиком, – продолжил Хайлендер. – Первая программа из серии «Летний дворец» выйдет в эфир в субботу, точно как и планировалось.

Анника окинула собравшихся взглядом, попыталась прочитать их реакции.

Нейтральные. Настороженные. Немного растроганные. Себастьян Фоллин по-прежнему стоял на краю сцены рядом с Хайлендером, свет прожекторов отражался в его очках.

«Он выиграл, – подумала Анника. – Он выходит из всего этого победителем».

– Программы будут представлены телезрителям в том порядке, как они записывались, таким образом, как все исходно задумывалось. Вы встретитесь с Мишель в том качестве, в каком она всегда хотела бы предстать перед вами, в своей профессиональной роли, в проекте, в который ее личный вклад был по-настоящему велик.

Хайлендер замолчал, публика ждала, он откашлялся.

– Я хотел бы подчеркнуть, – сказал он, – что мы хорошо обдумали данное решение. Руководство канала тщательно обсуждало все с персоналом, работавшим на проекте, и прежде всего с присутствующим здесь Себастьяном Фоллином. Наше решение единогласное и абсолютно искреннее. Мишель Карлссон сама являлась одним из инициаторов всей серии, она выразила желание расширить свой репертуар здесь у нас, на «ТВ Плюс», и мы, естественно, с восторгом приняли ее предложение.

Один из стоявших у дверей репортеров покинул помещение, и, заметив это, Хайлендер на мгновение сбился.

– Мы по-настоящему гордимся всей серией программ, – сказал он еще громче, чем раньше, вероятно, в надежде, что его голос вырвется за пределы комнаты, достигнет даже тех, кто не желал слышать. – Мы абсолютно уверены, что Мишель хотела бы именно этого. В любом случае она уж точно не пожелала бы увидеть свое последнее творение выброшенным в корзину для мусора, свою последнюю работу – напрасной. Ради Мишель мы приняли такое решение.

– А я король Дании, – буркнул один из мужчин, сидевших ниже Анники, своим коллегам.

– В чем-то он прав, – возразил другой. – Я думаю, сама Мишель хотела бы, чтобы программы показали.

– С этим нет проблем, – не сдавался первый, – но ведь не за две недели до похорон. Какого-то соблюдения приличий можно ожидать даже от телевизионной компании.

– Уже сейчас, – продолжил Хайлендер со сцены, – началась работа по поиску достойной замены Мишель Карлссон, новой телеведущей, которая сможет сохранить программу «Женский диван» в духе Мишель. Это трудная задача для всех нас, но, насколько мы понимаем, Мишель не хотела бы, чтобы ее детище, программа, благодаря ей ставшая одной из наиболее заметных на спутниковом телевидении, прекратила существование.

– Им все равно придется сдаться, – сказал третий мужчина у ног Анники.

В следующее мгновение она увидела у входной двери комиссара. У нее остановилось дыхание, она хотела закричать, чуть не свалилась с подоконника.

Комиссар пробирался вперед к сцене, бормотал слова извинения зрителям, оказавшимся на его пути. Три полицейских в униформе молча следовали за ним. Настроение в комнате изменилось, люди стали обеспокоенно переговариваться, зашаркали ногами.

– А сейчас, – продолжил Хайлендер, не заметив волнения в зале, – я хотел бы предоставить слово ближайшему другу и помощнику Мишель Себастьяну Фоллину…



Анна Снапхане таращилась в монитор с идущей в эфир картинкой, видела, как Себастьян Фоллин шагнул на сцену, его лоб блестел в свете прожекторов. Камера увеличила лицо менеджера, мелко дрожащий рот. Он явно с нетерпением ждал этого часа, но испытывал страх перед выступлением. Волнение наложило отпечаток на его движения, но глаза горели огнем, как и требовалось, когда человек собирался вложить всю душу в свои слова. Он откашлялся, расправил бумагу, которую держал в руке, поправил очки на носу, наклонился к микрофону, и в следующее мгновение телевизионная картинка задрожала. Себастьян Фоллин поднял глаза, окинул аудиторию взглядом.

– Друзья мои… – начал он, но его лицо исчезло с экрана, и вместо него появился зал.

Прямая трансляция осуществлялась из аппаратной, расположенной в соседнем с монтажной каморкой Анны помещении. Командовавший там видеорежиссер поменял камеру, и то же самое мероприятие предстало с другого ракурса. Анна внезапно увидела Аннику, пристроившуюся в нише окна, судорожно вцепившуюся руками в подоконник. Там внутри стало шумно, волнение, растерянность на лицах присутствующих. Что же, собственно, происходило?

Камера номер три подхватила эстафету, показала общую картинку зала. Черную массу людей и подпрыгивающие среди нее головы – кто-то пробивался к сцене.

Она узнала комиссара. Черт, он приехал.

Анна наклонилась к экрану, с облегчением перевела дух. Скоро все должно было закончиться.

Она обшарила взглядом помещение. Стефан в самом конце, Мариана и Карл Веннергрен в толпе, и Карин Беллхорн с правой стороны от сцены.

Видеорежиссер снова отдал предпочтение камере номер один, которая показала сцену и трибуну, в то самое мгновение Себастьян Фоллин вышел из кадра.

Анна сжала зубы, ее без всякого на то основания мучили угрызения совести: какой невероятно хаотичный и бездарный эфир.

– Да-а, – сказал кто-то, чей микрофон был включен в трансляцию, возможно Хайлендер. – Что вы делаете?

Камера номер три снова представила общую картинку. Комиссар подошел к Карин Беллхорн, три полицейских сопровождали его, он что-то сказал ей, продюсерша мгновенно отреагировала, причем крайне агрессивно. Всплеснула обеими руками, и Анна услышала ее голос сквозь общий шум:

– С чего вдруг? По какой причине?

Ответ комиссара она не расслышала. Карин Беллхорн сделала шаг назад.

– Никогда в жизни! – крикнула она. – И не собираюсь! Развернулась спиной к полицейским, попыталась спастись бегством.

Анна Снапхане уставилась на экран.

Камера номер два крупным планом показала затылок Карин Беллхорн, которая двигалась к выходу, пластмассовая заколка, державшая ее волосы, подпрыгивала. Участники мероприятия ошарашенно смещались в стороны.

Один из одетых в униформу полицейских догнал Беллхорн, схватил ее за предплечье, что-то сказал. Женщина резко развернулась, с силой оттолкнула стража порядка, он упал в направлении камеры.

– Успокойся! – услышала Анна спокойный и громкий голос комиссара откуда-то из-за камеры номер два.

– Успокоиться?! – крикнула Карин Беллхорн прямо в объектив, микрофон камеры четко передал все нюансы ее голоса. – Вы обвиняете меня в убийстве, а я должна быть спокойна?

Гул пробежал по залу, во всяком случае, так Анна восприняла долетевший до нее звук, пустота образовалась вокруг Беллхорн, все еще дальше отступили от нее.

– Это не я! – крикнула она. – Не я, клянусь! Это Анна Снапхане, я видела ее! Видела, как она шла к автобусу, а потом я услышала выстрел!

Пол ушел из-под ног Анны, она поняла, что упала. Кислород не поступал в легкие, она не могла дышать.

Карин Беллхорн испуганно шарила по сторонам взглядом. Она облизнула губы, провела рукой по волосам.

«Неправда, – звучало в голове у Анны, – ты лжешь, это не я».

– Это была она! – вновь крикнула Карин Беллхорн, ее голос ворвался в микрофон.

В зале царила тишина. Казалось, и на экране, и во всем здании все затаили дыхание.

– Анна ненавидела Мишель, поскольку Мишель получила место телеведущей, а не она. Так… так все было. Она… терпеть ее не могла!

Анна пыталась восстановить дыхание и выпрямиться. Долетевшие с экрана слова эхом отдавались в ее голове, били по ногам, в живот, в сердце.

– Ее… нет здесь! Не так ли? Вы же видите! – Торжествующая улыбка выступила на сухих губах продюсерши. – Анна Снапхане ненавидела Мишель настолько, что даже не пришла на встречу, посвященную ее памяти!

Злоба, охватившая Анну, придала ей силы, она резко поднялась, дрожа всем телом. Восстановила дыхание, грозившее превратиться в неконтролируемую гипервентиляцию, окинула взглядом схему соединений и звуковые кабели на столе. Она участвовала в монтаже оборудования «Зеро Телевидения», приблизительно знала, как все работает. Зажмурила глаза, подумала мгновение.

Это могло получиться.

Она бросилась на пол, подобралась к пульту управления с тыльной стороны, перебросила два кабеля с видеомикшера на линию внутренней связи. Вылезла назад и, тяжело дыша, взяла неподписанную контрольную ленту и вставила ее в аппарат VHS.

Нажала клавишу воспроизведения, поднялась и вывела регулятор внутренней громкоговорящей связи на максимум.



После слов продюсерши в зале воцарила гробовая тишина, никто не дышал, у Анники остановилось сердце. Она прислонилась к окну, руки вспотели и уже не помогали удержаться на подоконнике.

«Боже, – подумала она, – это нельзя оставить без возражения. Что мне делать? Что сказать?»

– Да, – нарушил тишину Хайлендер и подошел к стоявшей на сцене трибуне. – Наша встреча приняла неожиданный оборот. Давайте попробуем взять себя в руки немного…

Телевизионная картинка на висевшем под потолком мониторе замигала, погасла, и ее сменило серое пятно. Сильный шум наполнил комнату, скрежет и грохот вырвались из громкоговорителей. Потом все услышали хорошо знакомый голос, словно призрак явился в комнату.

«Do I have to call security to get you out?»

«Какую охрану? Здесь нет никакой охраны».

«Well yeah, now you know what I mean?»

Люди в комнате замерли, когда внезапно послышался голос Мишель. Анника сразу узнала запись, но не понимала, как такое могло произойти. Она огляделась, хотела увидеть реакцию участников самого трагического события. Стефан Аксельссон был бледный как мел, казалось, он вот-вот лишится сознания, Мариана и Карл Веннергрен стояли с выпученными глазами и открытым ртом, Гуннар Антонссон весь обратился в слух, явно ждал продолжения, тогда как Карин Беллхорн, судя по покрытому пятнами лицу и наполненному ужасом взгляду, пребывала в панике.

«Get out! Get out!» – закричала она из динамиков.

Комиссар огляделся, не понимая, откуда доносятся голоса. Полицейский, стоявший рядом с Карин Беллхорн, отпустил ее.

Грохот, крик, снова грохот.

«John! Wait!»