– А, это ты, – сказала Элеонора. – Все интересовались, куда ты подевался.
– Я укладывал детей и прилег с ними, – объяснил Томас. Он знал, Анника отругала бы его, узнай об этом. Нельзя лежать с малышами, чтобы они заснули. Об этом она читала в книге, дети должны спать сами в собственных кроватях.
Элеонора похлопала по шершавой поверхности рядом с собой, и Томас, не раздумывая, расположился там, обнял ее левой рукой, как всегда делал прежде. Он почувствовал жар ее обнаженного бедра, и кровь устремилась в нижнюю части его живота.
– Еллнё, пожалуй, настоящий раз земной, – сказала она, глядя из-под опущенных ресниц в сторону моря и даже не догадываясь, какой эффект производит на него.
Она пополнела с той поры, как он видел ее. Анника выглядела маленькой и тщедушной по сравнению с ней.
– Ты не скучаешь по острову? – поинтересовалась Элеонора и посмотрела Томасу в глаза.
В груди у него сжалось, ему стало трудно дышать, он уловил совсем другой смысл в ее словах.
– Пожалуй, – сказал он.
Элеонора снова перевела взгляд на морскую поверхность, прикрыла рукой глаза, посмотрела вдаль, в сторону острова Хегерён.
– Они уплыли туда, – сказала она, – глупцы. Ты видишь их?
Томас притворился, будто смотрит в том направлении, хотя находился на грани обморока от близости к Элеоноре. Она подняла руку, махнула ею так, что случайно ударила его локтем. Он схватился за нос, чуть не застонал от боли, а она рассмеялась:
– Правда же Мартин душка? Я так счастлива, Томас. Ты рад за меня?
Он моргнул несколько раз в попытке избавиться от слез, набежавших на глаза, шокированный и злой.
– Мы познакомились на ужине-презентации, устроенном руководством банка для IТ-фирмы, которая будет создавать для нас новую компьютерную систему. Мартин – один из ее совладельцев.
Томас потрогал нос, никакой крови.
– Не придуривайся, – сказала Элеонора, снова рассмеялась и, спрыгнув в воду, еще немного приподняла шорты.
Волны накатывались на ее бедра, она осторожно шла по устилающим дно острым камням.
– Он переехал к тебе на виллу? – спросил Томас с таким чувством, будто кто-то вторгся на его территорию.
– Нет, – ответила она и улыбнулась, – но мы купили парусную яхту, она находится в Торсвикене.
– И какую же? – поинтересовался он, стараясь сохранить вежливый тон.
Элеонора вскинула голову, как обычно делала, когда чем-то гордилась.
– Beneteau Oceanis 36 CC Clipper 2001 года выпуска, с центральным кокпитом, ветрогенератором, солнечными батареями, подъемником для резиновой лодки, со всем необходимым навигационным оборудованием, шведскими парусами фирмы «Альбатрос», которые больше оригинальных, с водяным отоплением. Мы приобрели ее с рук. Она уже прошла тысячу семьсот пятьдесят морских миль, наработка двигателя сто сорок моточасов.
Томас кивнул, ее слова явно произвели на него впечатление, как бы он ни пытался скрыть это.
– Что за мотор?
– «Вольво», тридцать восемь лошадиных сил.
– И сколько вы за нее отдали?
Элеонора вышла на берег, стряхнула воду с ног, надела сандалии, взглянула на него.
– Она была не новая, как я уже говорила.
Томас внимательно посмотрел на нее, повторил вопрос. – Миллион триста, – сказала она.
Томас расхохотался, как заранее и собирался сделать, совершенно независимо от того, что она ответит.
– Миллион триста тысяч? Здорово же вас надули.
От радостного настроения Элеоноры не осталось и следа, она недовольно надула губы.
– Кстати, – заметил он, – ты же вроде не в восторге от прогулок под парусом.
Элеонора посмотрела на него презрительно.
– Все зависит от компании, – сказала она. – Ты же ругал меня постоянно.
Она повернулась к нему спиной, пошла вдоль скал к дому. «Я не делал ничего подобного, ты же сама не хотела учиться!» – хотелось крикнуть ему. Но слова протеста застряли в горле, Томас прекрасно знал, что она права, у него никогда не хватало терпения, он злился, когда морская болезнь наваливалась на нее, его раздражала эта ее слабость.
Он видел, как Элеонора отнесла что-то на веранду, потом побежала вниз в сторону Хемфладена, помахала рукой нескольким торчавшим из воды головам.
«Я не заслуживаю ее», – подумал он с горечью.
Торе Бранд с силой постучал по стеклянной двери.
– Ты не отвечаешь на входящие звонки, – укоризненно сказал он, когда Андерс Шюман отодвинул дверь в сторону.
– На то имелись причины, – ответил шеф редакции.
– Полицейские на линии, они ищут тебя.
Охранник повернулся и пошел к выходу, не дожидаясь ответа. Шюмана сразу же охватило беспокойство, обычно посещающее любого, когда полиция неожиданно стучит в дверь, а ты, не зная за собой никакой вины, все же лихорадочно придумываешь оправдания.
Полицейским оказалась женщина.
– Я звоню из хранилища вещественных доказательств, – объяснила она, – должна известить вас о том, что прокурор разрешил забрать изъятое. Вам известен номер.
Андерс Шюман закашлялся.
– Это какое-то недоразумение, – сказал он. – У нас нет никаких изъятых вещей.
– Как это нет? – возмутилась женщина. – У нас несколько больших комнат забиты ими. Вы можете забрать свое.
Шюман откинулся на спинку стула, потер глаза:
– Признаться, я ничего не понимаю.
– Согласно нашим документам, изъятие касается расследования убийства во дворце Икстахольм. – Она зашуршала бумагами. – Это камера. Ее признали не имеющей ценности в качестве улики. Прокурор посчитал необходимым вернуть все как можно быстрее. Нам ни к чему, чтобы масса ненужных вещей валялась у нас все лето.
– И она наша?
– Я должна попросить вас забрать ее поскорее. Вам надо прибыть по адресу: Бергсгатан, 52, обратиться к дежурному, рассказать о вашем деле, и вас проводят к стойке выдачи, где вам потребуется расписаться за нее при получении.
Шеф редакции записал адрес в настольном календаре.
– Вы уверены, что она вам больше не нужна?
– Мы, естественно, скопировали фотографии, представлявшие для нас интерес.
Шюман поблагодарил и тут же перезвонил Тору Бранду, попросил как можно быстрее поехать и привезти камеру.
Двадцать минут спустя он держал в руке маленький пластиковый пакет, украшенный этикеткой, содержавшей самые разные данные, включая код госучреждения, откуда он прибыл, а также регистрационный номер согласно журналу учета и номер дела, по которому изъятие проводилось. Шюман разорвал упаковку, взвесил аппарат на руке – он был маленький и тяжелый. Цифровая камера с отметкой на тыльной стороне, что она является собственностью художественной редакции «Квельспрессен». Он нажал кнопку включения, вещица ожила с характерным звуком, на оранжевом дисплее высветилась надпись «Hello!».
Шюман изучил кнопки. Сам он никогда раньше не использовал подобное устройство, но присутствовал на встрече, когда принималось решение о покупке нескольких таких для их газеты. Отличие от обычной камеры было не слишком большим, но здесь снимки оставались на карте памяти вместо фотопленки. Поэтому ни о какой проявке речи не шло, всего-то требовалось нажимать на кнопку и смотреть.
Андерс Шюман переключил дисплей на первый снимок. Молодая женщина, в которой он не без труда узнал одну из подруг Анники Бенгтзон, смеялась в объектив с бокалом пива в руке. Незнакомый ему мужчина показывал язык в камеру. Следующий кадр – Карл Веннергрен в кресле с ногами на обеденном столе.
Он нажимал раз за разом, смотрел фотографии с вечеринки одну за другой. Уже собрался выключить камеру, когда резко изменил свои намерения.
На семнадцатом снимке парочка занималась сексом прямо на столе, в позе, которую нельзя было описать иначе как прогрессивной. Личности обоих не вызывали сомнения: Мишель Карлссон и Джон Эссекс. Андерс Шюман таращился на экран несколько секунд, потом включил следующий кадр. Он оказался нечетким и темным, но позволял рассмотреть тех же двоих, но в другой позе. Следующая фотография: Мишель Карлссон нависает над краем стола, мужчина пристроился к ней сзади.
«Вроде бы мне самому следовало испытать возбуждение, – подумал шеф редакции, удивленный отсутствием собственой реакции. – Как-то это ведь должно было меня расшевелить».
Он быстро просмотрел остальные картинки с карты памяти. Все оказались столь же нечеткими и темными. Сделанными тайком. Белый дверной проем, время от времени появлявшийся в правом углу снимков, подсказывал, что фотограф прятался в комнате или в помещении по соседству.
На фотографии номер тридцать девять появились контуры еще одного персонажа. Темный силуэт в левом верхнем углу. Пара на столе снова поменяла позицию. Силуэт приблизился на картинке сорок, а на сорок первой ему удалось рассмотреть, кто это был. Мариана фон Берлиц, подружка Карла Веннергрена, подменявшая отпускников в вечернюю смену в их газете, когда он первое лето работал в ней.
В руке она держала большой револьвер.
Андерс Шюман почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове, боже праведный, ему пришлось подняться, он не мог поверить своим глазам. Камера внезапно начала жечь руку: неужели он видел убийцу?
Стараясь унять дрожь, он открыл следующий кадр и снова попал на пьяную подругу Анники Бенгтзон. Он вернулся к снимку номер один. Шюман пересмотрел все снимки несколько раз, убедился, что ничего не упустил.
Окинул взглядом редакцию сквозь прозрачную стену – никто не смотрел в его сторону, все были заняты своими делами, трудились на благо газеты или, возможно, ради собственной выгоды.
И что ему делать со всеми эти фотографиями?
По мнению полиции, они не имели ценности для расследования убийства…
Нет, не так, поправил он себя, камера не имела ценности для расследования, содержимое карты памяти они скопировали.
Потом возникал логичный вопрос: кто сделал снимки? Насколько он знал, ничего из их фотооборудования не пропадало, а значит, фотографом являлся кто-то из сотрудников газеты.
Другими словами: либо Барбара Ханссон, либо Карл Веннергрен.
И что, черт возьми, ему делать с этим нежданным подарком?
Шюман положил фотоаппарат на письменный стол перед собой – на вид безобидный, но обладающий огромной взрывной силой предмет. Покачался немного на стуле. Сосредоточил взгляд на блестящих контурах камеры, все остальное вокруг сейчас виделось как в тумане.
В его руках находились уникальные фотографии, возможно, последние, запечатлевшие Мишель Карлссон живой. Об их публикации не могло идти речи. Пустить их гулять по редакции было равнозначно тому, как и оклеить плакатами с ними Сергельскую площадь. Уничтожить их он не мог, это стало бы откровенным преступлением с журналистской точки зрения.
Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза рукой. Сидел так, пока не созрело решение, потом быстро наклонился вперед и притянул к себе камеру. Открыл второй ящик своего письменного стола, бросил ее туда среди всякого барахла и запер его. И наконец спокойно перевел дух.
«Пусть пока полежит там», – подумал он, не желая забивать этим сейчас голову. Зажмурился на мгновение, затем окинул редакцию взглядом и остановил его на Торстенссоне.
Главный редактор сидел на месте шефа международного отдела, явно чувствуя себя там не лучшим образом и думая о чем-то постороннем.
«Ему уж точно не слишком комфортно здесь», – подумал Шюман и сам удивился, насколько увереннее почувствовал себя от этой мысли.
Анника с такой силой вцепилась в руль, что побелели костяшки пальцев.
– Хочешь, я поведу? – предложила Анна Снапхане.
Анника покачала головой, бросила взгляд в сторону озера. Дорога шла вдоль берега с таким упорством, с каким собака преследует свою хозяйку, отправляющуюся в поход за грибами, отклоняясь то в одну, то в другую сторону, но всегда недалеко, периодически выдавая странные крюки и петли, но всегда возвращаясь на ее след.
Они остановились на автозаправке «Статойл» во Флене и купили букет летних цветов в прозрачной упаковке. Анника выписалась из мотеля «Лофтен», расположенного на соседней улице, а потом они поехали в сторону Меллесы и Хеллефорснеса.
Луга и леса, раскинувшиеся по обеим сторонам дороги, как и положено в начале лета, радовали глаз разнообразием красок, где доминировал ярко-зеленый цвет. Они обе молчали, но установившаяся в салоне тишина вовсе не тяготила их, а помогала расслабиться и собраться с мыслями, чтобы потом, когда придет время дружеской беседы, не бросать слов на ветер. Анна прекратила плакать, и сейчас о ее недавних рыданиях напоминала только краснота под глазами и распухший нос. Она невидящим взглядом таращилась наружу через стекло машины и полностью отдалась на волю своей спутнице.
Анника могла бы вести машину с закрытыми глазами. Она знала здесь каждый изгиб дороги, каждый дом и каждый камень, навечно отложившиеся в ее памяти, когда она несколько лет подряд изо дня в день, в солнце и дождь, жару и снег, проезжала этим путем в школу и обратно.
– Давно ты посещала могилу бабушки в последний раз? – спросила Анна уже вполне спокойным голосом.
Анника сглотнула.
– Слишком давно, – сказала она. – Когда была беременна Эллен.
Она повернула в сторону Харпсунда, пересекла железную дорогу и поехала вверх по склону холма, на вершине которого среди домов старинной деревеньки стояла маленькая церковь. Поднявшись на холм, она повернула налево и, миновав знак «Остановка запрещена» и зону его действия, припарковалась у еловой живой изгороди. Сидела неподвижно и дышала несколько секунд, а потом взяла цветы, уже подвявшие от жары, и вышла на солнце.
Церковь белым пятном выделялась на общем фоне слева от нее, пожилая парочка – каждый со своей палкой – медленно брела среди старых могил. Более новая часть кладбища заканчивалась у озера в окружении еловой изгороди и берез. Гравий скрипел под ногами Анники, когда она осторожно, чуть ли не крадучись, ступала по нему. Ее взгляд скользил по надгробиям, исконно шведским фамилиям и именам, ведь здесь покоились местные хуторяне, а они не могли зваться иначе чем Андерссонами, Юханссонами и Эрикссонами.
Перед лестницей она остановилась, сделала три глубоких вдоха, посмотрела, как солнечные зайчики играют в пятнашки на берегу.
«Красиво здесь, бабушка, – подумала она. – Тебе повезло».
Потом, преодолев пять ступенек, спустилась на следующую террасу, повернула налево сразу за емкостями с водой, пластиковыми вазами и мусорными баками, миновала могилу двадцатиоднолетнего солдата, погибшего в Финскую войну за свободу Скандинавии. Надгробие из полированного красного гранита украшала выполненная золотыми буквами надпись «София Катарина», дедушка покоился рядом. Анника опустилась на колени, они стали влажными от травы. Она положила цветы, не сняв с них упаковку, даже не позаботилась принести воды.
«Ты бы считала, что я поступила правильно», – подумала она.
Потом явственно услышала бабушкин голос, столь же странным образом молодой и чистый, как он звучал, когда она была жива, ее слова о необходимости иметь такую работу, которая позволила бы самой обеспечить себя, о том, что никогда нельзя зависеть от мужчины в финансовом плане. «Послушай меня, Анника, найди себе хорошую работу».
– Я родила девочку, – прошептала она. – Сейчас у меня двое детей.
«Тебе не понравилось бы, будь я не замужем», – подумала потом, но так и не сказала этого.
Попыталась помолиться: «Отец наш небесный, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…» Но замолчала, ее слова растворились в шорохе листвы осин и берез, в шуме поезда, спешившего в Эскильстуну.
«Мне не хватает тебя, бабушка. Я скучаю по тебе каждый день. Ты мне нужна, мне трудно без твоей любви».
Печаль тяжелой ношей навалилась на нее, слезы потекли из глаз, и она, шумно глотая их, быстро пошла прочь.
– У тебя есть время? Ничего, если мы поедем окружным путем? – спросила она, когда снова села в машину.
Анна Снапхане закрыла глаза, откинув голову на подголовник:
– Я поеду туда, куда и ты.
Они стартовали от церкви, повернули налево на дорогу, змеившуюся между бревенчатыми домами, проезжали вплотную к их углам и скотным дворам, огибали стеклянные веранды и тракторы.
За деревней асфальт с двух сторон обступили луга, их время от времени сменяли небольшие перелески, среди которых прятались хуторские постройки с красными углами, поблескивавшие окнами из стеклоблоков. Перед летней резиденцией премьер-министра их обступил настоящий сырой и темный лес. А потом слева предстало во всей красе Харпсундское озеро, славившееся своим эхом, где многим мировым лидерам приходилось демонстрировать умение пользоваться веслами. Автомобили с тонированными стеклами у большого дома, стоявшего у дороги, и охранники возле стены подсказывали, что премьер-министр находится там. Анника сбросила скорость, жадно дышала воздухом дворцового парка.
– Здесь бабушка была домоправительницей.
Анна Снапхане молча кивнула.
Они медленно миновали Гранхед с его крутыми поворотами, дальше их путь пролегал сквозь темный лес у озера Хушён. Он явно не так давно подвергся прореживанию, и само озеро было видно с дороги.
– Там находится Лукебю, – сказала Анника и показала вдоль воды. – Бабушкин хутор. Или Харпсунда. Она арендовала его. Сейчас он используется как охотничий домик.
Они приближались к Хеллефорснесу, Анника сбросила скорость и почувствовала, как у нее подскочил пульс.
– Здесь ты выросла, – констатировала Анна Снапхане, села прямо и с интересом смотрела по сторонам.
Анника кивнула, ей стало трудно дышать. Она повернула налево к старому металлургическому заводу, к покрытым сажей строениям с обвалившейся штукатуркой и забитыми картоном окнами. Остановилась у калитки ограждения с колючей проволокой, долго смотрела на одно из сооружений среди гор железного лома и облупившихся фасадов.
– Доменная печь? – спросила Анна.
Анника кивнула снова, отвела взгляд, не хотела больше видеть печную трубу, отводившую продукты сгорания. Опустила взгляд на испещренный выбоинами асфальт, в которых еще оставалась вода.
Подчиняясь внезапному порыву, она вышла из машины, не глуша мотор, сделала несколько шагов вверх по склону. В воздухе витал запах выхлопных газов и промышленных отходов. Резкий ветер бил по глазам.
Анна подошла сзади. Анника показала рукой:
– Холм Бродяг. Там живет матушка. И сестрица.
Особо не отличавшиеся друг от друга многосемейные дома возвышались в указанном ею направлении, темно-красные, построенные в сороковые годы прошлого столетия, стоявшие в окружении бурьяна и пластмассовой мебели и окнами смотревшие на металлургический завод. Ветер трепал их фасады, срывал частицы отшелушившейся краски. В шестидесятые там было тесно от детей, сейчас многие квартиры выглядели брошенными, ни один человек не попался им на глаза. Они прислушались. Где-то жужжал вентилятор, вдалеке звучала музыка.
– Где ты жила?
Анника посмотрела вверх вдоль утопавших в солнечном свете зданий, ужасно холодных зимой и жарких летом, сделала глубокий вдох и решила не сопротивляться боли.
Но она не пришла.
Справа от дороги тянулся покрытый трещинами тротуар, слева одуванчики подступали к самому краю асфальта.
– Поехали, – сказала она и направилась к автомобилю. Включила первую скорость, пока Анна занимала свое место, поехала вверх по склону, вспомнила, как, проходя здесь, она встретила Томаса и одновременно обнаружила, что кто-то переехал в ее старую квартиру. А также двойное чувство печали и облегчения, испытанное тогда. Жизнь шла своим чередом, кто-то позаботился о некогда принадлежащем ей.
– Там была моя квартира. Окна с вязаными абажурами на лампах.
Анника показала и не поверила себе. Столь нереальным это выглядело. Неужели она когда-то действительно жила здесь? Намытые до блеска стекла, комнатные растения. Сейчас это было частью чьей-то чужой жизни, кто-то другой возвращался сюда день за днем, отягощенный своими думами и заботами.
– Бывают места и поприятнее, – заметила Анна Снапхане.
Они повернули направо, миновали церковь, спустились к торговому центру «Консум». Несколько велосипедов стояли у его входа, украшенного большими горшками, где теснились анютины глазки и бархатцы, дрожавшие от сквозняка, но упрямо продолжавшие напоминать людям о всем многообразии красок, существовавшем в мире.
– Твоя матушка работает здесь?
– По крайней мере, так все обстояло, когда я в последний раз получила весточку от нее, – сказала Анника и оторвала взгляд от цветов.
Они поехали дальше через городок, мимо Народного дома, поля для мини-гольфа и дома престарелых, магазина осветительной арматуры и железнодорожной станции. Анника смотрела по сторонам, вспоминала. Спящие дома и раскачивающиеся на ветру деревья, тепло, исходившее от камней и асфальта. Улица, огромная, делившая населенный пункт пополам, как она боялась ее когда-то. Сейчас Анника понимала, насколько узкой и короткой она была. «Большая дорога, остерегайся машин на большой дороге». Она не осмеливалась перейти ее, пока не пошла в четвертый класс.
Анне надоело смотреть по сторонам, она закрыла глаза и прислонилась к боковому стеклу. Они миновали железную дорогу; воспользовавшись переездом у развилки на Холсту, возле усадьбы Эрландссона, Анника переключилась на четвертую скорость.
Как только городок остался позади, хрупкое ощущение пребывания в прошлом лопнуло как мыльный пузырь, исчезло без следа. На смену ему пришли другие заботы.
Томас не звонил целый день. Окунулся в атмосферу своего детства и ни разу не подумал о ней. Дети неплохо обходились и без нее. Выходит, она преувеличивала собственную значимость для них.
– Ты не хочешь выйти замуж за Мехмеда? – спросила она Анну.
Анна Снапхане посмотрела на нее широко открытыми от удивления глазами:
– Выйти замуж? Ты с ума сошла? Зачем мне это надо?
– У вас же ребенок.
– О чем ты говоришь, мы же даже не живем вместе. Дух бабушки на тебя так влияет?
Анника подняла боковое стекло до конца.
– Я хотела, чтобы мы с Томасом поженились, – призналась она.
– Для чего?
Анника пожала плечами, притормозила, увидев косулю на лесной опушке, увеличила скорость снова.
– Показать, что мы единое целое.
– Это и так ясно. Тебя беспокоит подобная ерунда?
– Пожалуй.
Они какое-то время молчали. Вентилятор перемешивал запахи новой машины. Густой лес окружал дорогу, из-за высокой скорости он напоминал сплошную зеленую стену.
– Как это было? – спросила Анника тихо.
Анна Снапхане несколько секунд смотрела наружу сквозь боковое стекло.
– Ужасно, – ответила она. – Просто дьявольски.
– Что было хуже всего?
Анна снова посмотрела в окно.
– Чувство вины, – призналась она. – Ощущение, что это из-за меня. Подозрения. – Повернула голову в сторону Анники и уставилась на ее профиль. – В какой-то момент я даже поверила, что они задержат меня. Что, по их мнению, я сделала это.
Анника скосилась на Анну:
– Почему ты так решила?
Анна Снапхане сделала глубокий вдох, с силой наполнила воздухом легкие:
– Мои отпечатки пальцев нашли на орудии убийства.
– Как, черт возьми, они могли там оказаться?
– Поскольку я держала его в руках, неужели не понятно? Хотя это же делали почти все другие. – Она вперила взгляд в Аннику. – Я не убивала ее, если ты тоже сомневаешься.
– Само собой, я не верила, – сказала Анника.
Они подъехали к Бекосену, повернули направо к Мальмчёпингу.
– Насколько я поняла, запись получилась непростой.
Анна Снапхане сглотнула комок в горле.
– Студийный администратор и исследователь, – сказала она. – Явное понижение. Меня должны были повысить перед этой программой, а взамен разжаловали.
– Но ты же знаешь почему, – возразила Анника. – Здесь нет твоей вины. Все дело в сокращении штатов.
– Я проработала редактором несколько лет. В качестве следующего шага надеялась стать продюсером, а не каким-то чертовым студийным администратором. Мне следовало уволиться весной. Угадай, чем мне пришлось бы заниматься остаток недели. Маркировать кассеты, записывать временные коды, снабжать именными табличками. Это же безумие какое-то. Слава богу, все это дерьмо изъяли.
– Мне нужно сладкое, – сказала Анника. – Ты хочешь? Она заехали на автозаправку в Мальмчёпинге, купили газеты, колу и полкило карамелек.
– По-твоему, они выпустят в эфир записанные программы? – спросила Анника, когда они выехали на дорогу, ведущую к Стрегнесу.
– Я так полагаю, – ответила Анна Снапхане, энергично жуя конфеты. – «ТВ Плюс» уж точно не выбросит такой подарок в мусорную корзину. Что сказал Хайлендер?
– Что ему необходимо обсудить это дело с лондонским руководством концерна и наметить основные принципы работы по увековечению памяти Мишель, культурное наследие для следующих поколений и массу всего такого.
Анна Снапхане громко застонала, провела рукой по волосам.
– Да, язык у него хорошо подвешен. Сказал, ему надо обсудить? Он ведь просто пешка, ничего не может сделать сам, не спросив Лондон. Ты, кстати, знала, что он уволил ее вечером перед тем, как она умерла?
Анника вздрогнула, уставилась на Анну:
– Ее уволили?
Машина обоими колесами съехала на обочину с правой стороны, Анника не без труда вернула ее на дорогу.
– Держи себя в руках. Она была слишком старой, ей исполнилось тридцать четыре в понедельник.
Анника сбросила газ, испуганная близостью канавы.
– Какой лицемер! «Наш самый ценный сотрудник», черт побери. Могу я написать это?
– Это не мои данные, а полученные от другого человека. Но проверь, может, кто-то их подтвердит.
В машине снова установилась тишина, Анника крепко держала руль обеими руками, холодная бутылка с колой лежала у нее между ног. Опускающееся за горизонт солнце, время от времени выглядывая между деревьями, слепило ее левый глаз, она повернула солнцезащитный козырек, стараясь спастись от его безжалостных лучей, скосилась на подругу. Взгляд Анны Снапхане скользил по пейзажу за окном, но мысли ее явно находились где-то в другом месте. Анника прекрасно понимала, какие картинки могли крутиться у Анны в голове.
– Мариана рассказывала о документальном фильме, – сказала она тихо. – Мишель якобы делала его о самой себе, а продюсированием занималась ее фирма. Тебе что-нибудь об этом известно?
Анна Снапхане моргнула несколько раз:
– Отчасти из-за этого народ и был на взводе всю неделю. Большинство считало, что она переступила грань допустимого в собственном тщеславии. Любой мог делать документальный фильм о Мишель Карлссон, только не она сама. Кто-то не соглашался, хоть таких нашлось немного. Себастьян Фоллин, конечно, и Бэмби. Почему известный человек не может извлечь пользу из своей популярности? Почему всегда другие должны наживаться на этом?
– А ты сама как считаешь? – спросила Анника, щурясь от солнца.
Анна Снапхане залезла в пакет с конфетами, задумалась, какие ей выбрать.
– Делать хвалебный фильм о себе самой – чистое безумие, – ответила она. – С журналистской точки зрения такому творению нет абсолютно никакой веры. Откуда там взялась бы критика в ее адрес?
– А она действительно собиралась заниматься данным проектом сама? – поинтересовалась Анника. – Или его только продюсировала ее фирма, но с независимым продюсером?
Анна сунула конфету в рот, жевала какое-то время.
– А разве есть разница? – спросила она и выковыряла остатки сладости из промежутков между зубами. – Она сделала бы и продала фильм о самой себе, заработала деньги на собственной известности. Согласись, это немного глупо.
Анника сбросила скорость, проезжая мимо Медвежьего пруда, кинула взгляд на бревенчатый дом, в котором разместилось кафе, на людей, оставивших свои машины по соседству и бравших кофе с домашней выпечкой.
– Что же здесь глупого? – спросила она. – Если у нее есть независимый продюсер, ничто ведь не мешает ей владеть фирмой, продюсирующей весь проект. Если подходить с такими мерками ко всем другим, средства массовой информации никогда не смогли бы писать о самих себе.
– Это же не одно и то же, – сказала Анна.
– Почему? – возразила Анника. – Возьмем, например, семейство, владеющее «Квельспрессен». У них в собственности также и крупнейшая отраслевая газета, и крупнейший телеканал, и радиостанции, и интернет-провайдеры. Если нашу газету решат ликвидировать, неужели телевидение и отраслевой орган не смогут это освещать?
– Ты не понимаешь, что я имею виду, – стояла на своем Анна Снапхане.
Они оставили эту тему, опять долго молчали. Анника попробовал включить автомобильный радиоприемник, но не смогла настроиться ни на одну радиостанцию.
– Себастьян Фоллин, – спросила она, – что за человек? Анна Снапхане рассмеялась устало, опустила пакет с конфетами на пол машины.
– Да боже мой! Из всех никчемных людей на земле…
Анника бросила на нее быстрый взгляд:
– Я думала, он договаривался о работе для Мишель.
– Себастьян Фоллин являлся главным штатным фанатом Мишель Карлссон. Его миссией было во всех ситуациях стоять с маленьким флагом, украшенным лозунгом, что она лучшая из всех.
Анна сделала вид, будто машет полотнищем.
– Почему?
Анна Снапхане покачала головой:
– По-моему, она нуждалась в этом. Ей не хватало хвалебных слов. Задача Себастьяна Фоллина состояла в том, чтобы постоянно восполнять их недостаток.
Они засмеялись вместе, но это был смех с оттенком грусти.
– Он работал с какими-то другими артистами?
Анна вздохнула и откинулась на подголовник.
– Не знаю, я никогда не слышала, чтобы он говорил о ком-то ином.
После завода Ленна Анника повернула направо, поехала кратчайшей, но узкой и извилистой дорогой через Окерс-Стюкебрук.
– Ты когда-нибудь встречалась с Мишель? – спросила Анна Снапхане.
Анника покачала головой:
– По-моему, нет. И все равно у меня такое ощущение, словно я ее знала. Ты же так много рассказывала о ней все годы. И потом, статьи, конечно…
– Но ты же встречалась с Карин Беллхорн? Пила с ней глинтвейн в Рождество? Что она сказала?
Анника задумалась на несколько секунд.
– Она выглядела дьявольски изможденной, печальной. Сказала, что известность творит странные вещи с людьми, якобы от нее возникает такая же зависимость, как от наркотиков. Если человек привыкает к славе, он готов пойти на все, лишь бы дальше оставаться в ее лучах.
Анна Снапхане кивнула:
– Карин знает, о чем говорит, сама была ведущей программы в семидесятые.
– Вот как? – удивилась Анника. – Мишель Карлссон эпохи шведского музыкального прогрессивизма.
Анна едва заметно улыбнулась:
– Не напрямую, но ей немало доставалось от критиков и желтой прессы. Она ведь носила фамилию Андерссон в то время, пока не вышла замуж за английского рокера Стивена Беллхорна и не уехала из страны.
– Точно, – сказала Анника. – И они развелись через пару лет?
– Он свалил с двадцатитрехлетней блондинкой. Кое-кто утверждает, что она еще не пришла в себя после той истории. Что она еще сказала?
– Что слава как раны на душе. Их можно залечить, но шрамы остаются. Они не дают жить спокойно. По ее словам, Мишель вся была как одна такая кровоточащая рана. Так ли это?
Анна Снапхане не ответила, сидела неподвижно, тогда как Анника, не сбавляя скорости, вела машину дальше.
– Ты встретилась со всеми? – спросила она. – Неонацисткой? Марианой? Веннергреном? Стефаном?
Анника поморщилась.
Анна посмотрела на нее удивленно.
– Неонацистка такая идиотка, – сказала она, – Знала, кто я, и все получилось дьявольски неприятно.
– И что она знала?
Анника несколько раз жадно схватила воздух открытым ртом, увидела изменившееся лицо девицы перед собой.
Хищника с оскаленными зубами. «Как это – убить кого-то? Меня всегда подобное интересовало. Это было трудно?»
– Сказала, что, как она слышала, Томас бросил меня. Мариана и Веннергрен уехали, не поговорив. Аксельссон тоже. Бэмби Розенберг разыграла для нас маленькую сценку. Она выглядела по-настоящему потрясенной.
– Мишель ведь служила ей билетом на премьеры, – констатировала Анна Снапхане, – естественно, она в печали.
– Надо же, – удивилась Анника, – она же получает собственные приглашения.
Анна смотрела в окно, не ответила. Движение на автостраде было плотным, несколько километров они ехали бок о бок с семейством в микроавтобусе. Девочка примерно двух лет постоянно махала им рукой.
– Гуннар Антонссон, – продолжила разговор Анника, когда они наконец обогнали семейство, – он ведь не в счет, верно?
– О чем ты?
– Карин сказала, что его легко забыть, сам он, похоже, не причисляет себя к журналистам.
– Само собой, он же водитель и технарь, но я хорошо к нему отношусь. Он действительно знает свое дело. Ты разговаривала со Стефаном Аксельссоном?
– Попыталась, – сказала Анника. – Но он не захотел. Что он думал о Мишель?
– Они были любовниками, – сообщила Анна Снапхане, – короткое время пару лет назад. Потом он стал дьявольски молчалив и резок с ней. Ты встречалась со всеми?
– Да, за исключением Джона Эссекса.
– И что ты обо всем этом думаешь?
Анника покачала головой. Молчала довольно долго.
– Понятия не имею, – ответила она наконец.
– По-твоему, это сделал кто-то из нас?
Секундная пауза.
– Возможно.
– Кто?
Внезапно воцарилась тишина, автомобили вокруг них затормозили и остановились. Они подъехали к Сёдертелье, к тому месту, где соединялись автострады с запада и востока. Здесь вереницы машин вытянулись в обоих направления на несколько километров.
– Это сделала не ты, – сказала Анника, когда они стояли в облаке выхлопных газов. – Я не подозреваю и Гуннара тоже. Но это мог быть кто угодно из остальных.
Редакция утопала в ярком свете. Редакторы все еще выглядели бодрыми после дневного сна. Они ходили с кофе, смеялись, болтали по телефону, играли в компьютерные игры – в общем, откровенно убивали время, пока еще ночь намертво не привязала их к стульям и мониторам с ровными строчками предназначенных для завтрашнего номера материалов.
Анника не увидела никого из начальства, стеклянный закуток Шюмана также пустовал – все они явно где-то совещались. Она прошла к своему месту и достала из сумки ноутбук. Потерла пальцами лоб, сделала несколько глубоких вдохов, проверила автоответчик телефона у себя на письменном столе – ничего, затем мобильник – тоже никаких сообщений.
Согласно исходному плану они собирались приехать домой завтра, вечерним рейсом «Синдереллы», и быть в Стокгольме около шести. Она подняла трубку настольного телефона, набрала номер мобильника Томаса. Включился автоответчик. Анника слушала его долетавший издалека голос с неприятным ощущением в груди. Положила трубку, не сказав ни слова, достала адресную книгу с номером родителей Томаса на острове. Попыталась запомнить его. У нее, обладавшей отличной памятью на цифры, почему-то именно эта комбинация никогда не откладывалась в мозгу. Она взялась за трубку снова, сжала и не отпускала ее, пока не заныли пальцы.
«Он лазает на закате по скалам и абсолютно не скучает по мне».
Анника поднялась торопливо, направилась к кофейному автомату, подальше от картинок красного солнца над синей водой, взяла мокко, экстракрепкий. Выпила, прислонившись спиной к стене, обвела взглядом редакцию, пыталась избавиться от навалившегося на нее чувства одиночества.
«Этого я никогда не прощу. Черт побери!»
Она раздавила в руке пластиковую чашку, поранилась о ее острые края. Пошла к своему месту, опустив глаза в пол.
Что ей следовало написать?
Она открыла блокнот, взяла ручку и постаралась систематизировать свои записи.
Новая статья, пожалуй, должна была содержать факты о последних часах жизни Мишель.
Анника вздохнула. Если придерживаться истины, ей не удастся описать их, не оскорбив мертвую женщину: она ведь сильно напилась, переругалась со своими помощниками, болталась кругом полуголая и с револьвером. Ее выгнали с работы, она избавилась от своего менеджера, потеряла контроль над собой.
И все равно об этом требовалось намекнуть, с какой стороны ни посмотри. Мишель Карлссон была публичной личностью, а значит, ее смерть, точно как и жизнь, притягивала всеобщее внимание. Анника прекрасно понимала, что все скандальные подробности в любом случае выплывут наружу. Даже если шведские газеты не станут копаться в дерьме, вряд ли стоило ожидать того же от английских таблоидов, поскольку в истории оказался замешанным Джон Эссекс.
Она сделала несколько пометок в блокноте и пошла дальше.
Ссоры. Трудно давшаяся всей команде запись. О них написать было легче.
Таинственный автомобиль, приехавший на дворцовый холм как раз в тот период, когда ориентировочно произошло убийство, возможно, затем, чтобы забрать Джона Эссекса. Это также выглядело несложной задачей.