Смотрю на настенные часы. От силы восемь тридцать.

— По-моему, слишком рано.

— Уже решили, кто за рулем? — спрашивает дядя загробным голосом, который, как ему кажется, похож на отцовский.

Надя берет у Мэйсона мячик и начинает подбивать его ракеткой.

— Я за рулем! Как всегда.

У Мэйсона такой вид, будто ему не терпится поскорее отсюда свалить.

— Можно подумать, мы только и делаем, что по тусовкам разъезжаем, — ворчит он. — Эта — первая за год!

— Год только начался, сегодня восьмое января, — напоминает Надя.

— Я считал вместе с новогодними праздниками.

— Напрасно. Новый год — новый отсчет.

* * *

Мы так стараемся не выказать чрезмерного рвения и не появиться слишком рано, что опаздываем часа на два.

— Ух ты, знатная попойка! — обалдевает Мэйсон, когда в конце семимильной подъездной дорожки перед нами вырастает огромный дом. Современный дизайн, по всему фасаду — окна от пола до потолка, и в каждом из них разговаривают, пьют и танцуют.

— Тебя за такие слова сразу выгонят, — предупреждает Надя.

— Похоже, родителей нет дома, — замечаю я. Еще одна деталь, о которой Шарлотта не упомянула.

— Дальше не поеду. — Надя притормаживает. — Там яблоку негде упасть. Не хочу, чтобы меня заперли.

Машины стоят в два ряда по обе стороны подъездной дорожки, наш универсал «Субару» притуляется в самом начале газона.

Я подаюсь вперед и хлопаю впередисидящих по плечам:

— Итак, начинаем знакомство с элитной тусовкой.

— Давайте ее так не называть, — говорит Надя.

— Давайте перестанем цепляться к словам, — ворчит, вылезая, Мэйсон.

Мы идем к дому пешком, лавируя между тесно припаркованными машинами. Останавливаемся перед фасадом, который сплош сделан из окон.

Первой прерывает молчание Надя:

— А вход-то где?

Тут один из гостей толкает окно и выскакивает наружу. Проносится мимо нас, падает на колени, его выворачивает под куст. Из открытой стеклянной двери пульсирует музыка.

— Спасибо за наводку, — говорит Мэйсон и хватает тонкую серебристую ручку.

— Ему не надо помочь? — спрашивает Надя, оглядываясь на парня в кустах.

Я морщу нос:

— Тут не поможешь.

Парень встает и пошатываясь плетется обратно к двери.

— Перебор, — машет он нам пластиковым стаканчиком, который все еще держит в руке.

— Начало многообещающее, — изрекает Мэйсон и жестом приглашает войти: — Прошу.

Первое ощущение, как только нас затягивает в толпу гостей: мы неподобающе одеты. Вернее, я и Надя. Мальчики в обычных прикидах, а девочки почти все вырядились как на бал. Кто-то на каблуках, но большинство босиком — видно, уже устали от туфель.

— Абби! — зовет Надя. Абби Лью стоит у стены в коротком красном платье и обмахивает лицо. — Потрясающе выглядишь. Мы не знали, что вечеринка с дресс-кодом.

Другая на месте Абби могла бы поиздеваться над нами, как над второсортными, но та лишь по-доброму улыбается:

— Ой, что ты, просто мы с девчонками решили нафуфыриться. Когда еще выпадет такая возможность, правда? — Она снова обмахивается. — Я как раз собиралась выпить. Не хотите?

— Еще как хотим, — энергично кивает Мэйсон.

— Напитки в кухне, — сообщает Абби. — Идемте, покажу.

Я касаюсь Надиной руки.

— Я вас догоню, — говорю. — Мне надо в туалет.

Друзья уходят, а я протискиваюсь сквозь толпу в поисках уборной. В какой-то момент вижу длинную очередь из девочек в коридоре. Вздыхаю и встаю в конец, сокрушаясь о том, что нельзя просто выйти и отлить у дерева. Когда я возвращаюсь, друзей нигде не видно.

Зато я замечаю Шарлотту.

На ней переливающееся платье цвета бронзы, волосы подхвачены с одной стороны блестящей заколкой. Она черпает из хрустальной чаши красную жидкость и разливает ее по стаканам. При виде меня берет один и поднимает в воздух.

— Пунш? — спрашивает она.

— Спасибо, — говорю, забирая стакан. — У тебя потрясающий дом.

Шарлотта окидывает взглядом кухню — размером как две наши, да еще экипирована по последнему стандарту, — будто никогда об этом не задумывалась.

— Ничего, — кивает она. Я только хмыкаю, и Шарлотта спохватывается: — Ой, дом, конечно, классный, просто далековато от школы. Я иногда завидую тем, кто забегает домой на обед.

В жизни не бегала домой на обед. Ладно, она, в принципе, всю неделю вела себя дружелюбно, поэтому говорю:

— Если очень приспичит, можешь забежать как-нибудь ко мне.

— К тебе?

По-видимому, Шарлотту поражает мысль, что я где-то живу и не перестаю существовать, как только пропадаю из ее поля зрения. Секунду спустя она вновь натягивает маску радушной хозяйки и произносит:

— Очень мило с твоей стороны.

Темы для разговора исчерпаны.

— Трипп здесь? — спрашиваю.

— Здесь, — кивает Шарлотта, зачерпывая пунш. — Только на твоем месте я бы его сейчас не трогала. Он не в духе.

— Не в духе? А что такое?

Шарлотта критически щурится на выстроенные перед ней стаканы. Во всех совершенно одинаковое количество жидкости, но она добавляет немного в два. Потом хмурится, берет один из них и выливает содержимое обратно в хрустальную чашу.

— Нелегко это, — вздыхает она.

— Что нелегко?

Ее туманные намеки начинают порядком бесить.

Уловив мое раздражение, Шарлотта поднимает глаза и смотрит на меня в упор:

— Жить с тем, что мы видели. Тогда в лесу. Такое трудно забыть.

— О! Понимаю.

От ее неожиданной искренности мне становится немного совестно. Я иногда включаю репортера и забываю, что имею дело с живыми людьми. Отхлебываю пунш — сахара явно недостаточно, чтобы скрыть избыточную крепость напитка.

— Каждый справляется по-своему, — продолжает Шарлотта. — Триппа если взбудоражить, он первым делом норовит напиться. — Ее лицо каменеет. — Как, например, после встречи с выжившим из ума стариком.

— Он рассказал тебе о мистере Соломоне?

— Конечно. Я говорила, нечего соваться в этот комитет. — Она смотрит на меня так, будто я его туда силком затащила. — Бог с ним, с грантом.

— Каким грантом? — не догоняю я.

— Не помню точно, — отмахивается Шарлотта. Еще бы! Тот, кто живет в таком доме, не заморачивается по поводу каких-то грантов. — Там требуется общественная работа, вот Трипп и… — Она отвлекается на стайку девочек, слетевшихся на пунш: — Эй, по одному, пожалуйста!

Оставляю Шарлотту дирижировать раздачей и выскальзываю в коридор.

Проверяю телефон. Из несуразной эсэмэски от Мэйсона — «Тут Дзеф, обижаю его» — ясно, что мой худосочный друг: а) уже набрался и б) встретил свою пассию, Джефа. В стайке девочек неподалеку мелькает Надин розовый свитер.

Делаю вывод, что друзья пока вполне обойдутся без меня, и пускаюсь в разведку по дому. Похоже, самые пьяные собрались в комнате с высоченным потолком и телевизором во всю стену. Насколько я знаю прошлого Триппа, в паршивом настроении он в толпу не полезет. Вспоминаю, куда в таких случаях мог податься бывший закадычный друг, и выхожу во двор. Пальто я давно бросила в кучу сваленной одежды, так что теперь дрожу от холода.

В просторном саду Шарлотты небольшими группками тусуется народ. Окидываю взглядом бассейн, фонтан и безупречного вида сарай — по сути, еще один дом. Территория огорожена стеной и кованой решеткой между расположенными на одинаковом расстоянии друг от друга каменными опорами. Все, кроме самой дальней, выглядят одинаково. По мере приближения бесформенная опора принимает человеческие очертания. Свесив ноги, на колонне сидит Трипп, в левой руке зажата почти пустая бутылка виски.

Подхожу ближе, закидываю голову, спрашиваю:

— Как ты туда забрался?

Трипп растерянно моргает — только что меня заметил.

— Залез, — коротко отвечает он.

Он без куртки, голубая рубашка полурасстегнута, рукава закатаны. Взлохмаченные волосы в лунном свете отливают серебром; в темноте черты лица выглядят утонченными, как у скульптуры. «Какой красавчик», — думаю я, не успев заменить мысль на более уместную, вроде: «Да он в стельку пьян».

— Шарлотта говорит, ты не в духе, — закидываю удочку.

— Шарлотта ошибается, — говорит Трипп и прикладывается к бутылке. Когда он ее опускает, там остается буквально на донышке. — Мне очень весело.

— Ты подумал о том, как будешь спускаться?

Он пожимает плечами:

— Спрыгну.

— Тут восемь футов, не меньше.

— А во мне шесть. — Трипп вновь пожимает плечами. — Два фута — фигня.

— Математика тут ни при чем, — замечаю я.

Трипп допивает бутылку и направляет ее на меня:

— Умеешь ты веселиться, Галлахер.

— Да я просто…

Слова застревают в горле, потому что Трипп внезапно соскакивает вниз. У меня перехватывает дыхание, я зажмуриваюсь, ожидая вот-вот услышать звук удара. Вместо этого он легко приземляется на ноги, даже не уронив бутылку.

— Дурак! — Я толкаю его в плечо. — Напугал меня до смерти.

Трипп, не пошатнувшись, ставит бутылку на землю, потом выпрямляется и откидывает челку.

— Почему?

— Ты ногу мог сломать! Или того хуже, сам подумай…

— Хватит!

Трипп делает шаг и оказывается совсем рядом. Он на голову выше меня, приходится задрать подбородок.

— Какое тебе дело, а? — продолжает наступать он. Я молчу, не зная, что сказать. — Ты же меня ненавидишь.

— Неправда, — возражаю я на автомате, как ответила бы любому неадекватно ведущему себя пьяному. Лишь пару мгновений спустя до меня доходит, что я в самом деле не чувствую никакой ненависти.

— Ты должна меня ненавидеть, — настаивает Трипп.

Всматриваюсь в его лицо — он какой-то грустный, усталый. От ярости, которую я видела в стычке с Колином, не осталось и следа. «Он другой», — проносится в голове, и я тут же отгоняю непрошеную мысль: откуда мне, в самом деле, знать? Нас и друзьями-то не назовешь, раз он с такой легкостью разорвал наши отношения. Нечаянно брошенная ремарка Шарлотты о гранте не выходит из головы. Я помню, насколько нестабильной была жизнь Триппа раньше и, возможно, остается и теперь, хоть он и строит из себя крутого.

Ловлю себя на мысли, что не знаю, зачем я здесь. То есть понятно: я занимаюсь разведкой для Карли, только совести это не объяснишь. Не стану же я рассказывать в «Мотиве» об этом разговоре! Боль Триппа не втиснуть в заголовок репортажа.

И все же один вопрос я должна выяснить. Для себя.

— За что ты извинялся?

Он морщит лоб:

— А?

— Сегодня днем у мистера Соломона. Ты просил у меня прощения.

— Ну, просил.

— За что?

— За то, что сказал на физкультуре в восьмом классе. — Трипп говорит совершенно ровным голосом; не будь у меня очевидных доказательств обратного, ни за что бы не подумала, что он пьян. — Это неправда. Впрочем, ты и так уже знаешь. — Он грустно усмехается. — Ведь я никудышный врун.

— Тогда зачем ты это сделал?

— Затем. — Трипп смотрит себе под ноги и с явным усилием произносит: — Мне было нужно, чтобы ты меня возненавидела.

— Зачем? — восклицаю я. — Я тебе надоела?

Глаза Триппа упираются в мои:

— Нет, Бринн. Не надоела. Ни тогда, ни сейчас. — Он отчетливо проговаривает каждое слово, как будто ему важно донести до меня их смысл. — Нисколечко.

— Три!

Окрик за спиной заставляет меня подпрыгнуть. Оборачиваюсь: к нам с решительным видом подходит Шейн.

— Пойдем внутрь, старик, замерзнешь.

Я отступаю, вдруг осознав, как близко стою к Триппу. Шейн коротко кивает:

— Привет, Бринн, как дела? Принимаю эстафету.

— Что принимаешь?

— Трипп не в духе, — вторит Шейн словам Шарлотты. Двумя пальцами поднимает с земли пустую бутылку, берет друга за плечо. — От него сейчас толку мало.

— Нам что, и поговорить нельзя? — почему-то ощетиниваюсь я. Пытаюсь поймать взгляд Триппа, но тот уставился под ноги.

— Да пожалуйста, я не против, — отвечает Шейн. — Просто на сегодня хватит, окей?

Не дожидаясь ответа, он уводит Триппа к дому.

Глава 16. Трипп

Мать все-таки взяла меня измором, но не настолько, чтобы я появился вовремя.

Прихожу на пятнадцать минут позже. Расчет такой: если ее там нет — наиболее вероятный сценарий, так как она всегда опаздывает, — я отчаливаю. Уже и текст для сообщения придумал: «Прости, не дождался. Увидимся в твой следующий приезд». Потом прямиком домой — и в кровать: голова раскалывается после вчерашней вечеринки у Шарлотты.

Я мало что помню, кроме того, как чуть не проговорился Бринн. Что я ей наплел? Хорошо, что Шейн подоспел и не дал выболтать лишнего.

Знал же: нечего было писать ей после стычки с Колином, теперь вот проблем не оберешься.

Ладно, по крайней мере, у меня есть план, как отвертеться от матери. Только и тут облом: официантка провожает меня к закутку, где сидит Лиза-Мари. Судя по почти пустой бутылке пива, она не просто не опоздала, а пришла чуть ли не заранее. Не нравится мне это. Совсем.

— Задержался на работе? — спрашивает Лиза-Мари, когда я усаживаюсь на потрескавшуюся красную банкетку.

«Прицел» — из тех заведений, которые постоянно переходят из рук в руки и меняют названия. Сначала кафе называлось «Всегда готовы», потом «Городская таверна», потом аж «Райский уголок», при этом ни один владелец не удосужился обновить интерьер. В Стерджисе это было излюбленным местом матери, в детстве она водила меня сюда каждую субботу. Про себя я все еще называю его «Всегда готовы».

— Ага, — отвечаю, забирая у официантки меню. Если можно считать работой заполнение формы на грант Кендрика под неотвязным оком Регины. Она дала мне почтовую марку, потом оставила целую очередь ждать и лично проводила меня до угла, чтобы убедиться, что я действительно опущу письмо в почтовый ящик.

«Теперь иди и не вздумай сомневаться», — велела она, когда письмо упало в щель.

«Я не сомневаюсь, что ничего не получу», — заверил я.

«Молодчина», — вздохнула Регина и похлопала меня по плечу.

Возле нашего закутка опять появляется официантка.

— Желаете что-нибудь выпить? — обращается она ко мне.

— Воды, пожалуйста.

Лиза-Мари закатывает глаза:

— Взял бы хоть лимонаду. Побалуй себя.

— Мне вода нравится, — говорю я.

— Вы готовы заказать или еще не решили? — спрашивает официантка.

— Еще не решили, — спешу ответить я, так как вообще не уверен, что останусь здесь на ужин.

— Серьезно? Я жутко проголодалась, — хнычет Лиза-Мари. Я никак не реагирую, и она добавляет: — Можно нам хоть корзинку с хлебом?

— Сию минуту, — обещает официантка и исчезает.

Лиза-Мари легко толкает меня под столом:

— Я возьму бургер.

Вместо того чтобы открыть меню, кладу его на стол и откидываюсь на спинку, в упор глядя на мать. Ее это страшно нервирует — она не может подолгу смотреть собеседнику в глаза. За два года, что мы не виделись, Лиза-Мари особо не изменилась — к моему разочарованию, мы с ней по-прежнему похожи. Хотя волосы вроде светлее и зубы неестественно белые. И губы накачаны? Или мне кажется?

— Как Джуниор? — спрашивает она.

— С папой все в порядке.

До чего же бесит, что она в жизни не скажет «твой отец». Типа он заслуживает называться отцом не больше, чем она — матерью.

— А школа?

Ну уж нет. Не дождетесь.

— Ты зачем приехала?

Лиза-Мари допивает пиво и смотрит в окно.

— Все такой же противник светских разговоров?

— Угу.

Я, может, с виду и спокойный, а внутри все клокочет. С матерью я вечно начеку: никогда не знаешь, что она выкинет.

Появляется официантка с водой, корзинкой с булочками и кусочком масла, завернутым в фольгу.

— Я, пожалуй, повторю, — говорит Лиза-Мари и машет пустой бутылкой пива. Потом берет булочку, разламывает пополам и намазывает все масло на одну из половинок. — Ты начал подавать заявки в колледжи?

— Уже подал, — отвечаю.

— Когда узнаешь результат? — спрашивает она и откусывает приличный кусок булки.

Аккуратно разрываю бумажку на соломинке.

— Через несколько месяцев.

Какое-то время она молча жует, потом проглатывает и говорит:

— А что с финансами? Как собираешься оплачивать учебу?

Мать снова вгрызается в булочку. На губах остается след от масла, она берет салфетку и вытирает рот.

— Там видно будет, — говорю.

Она выгибает бровь:

— Помощь нужна?

— Конечно.

Так. Какого черта она тратит мое время? Я ее месяцами упрашивал заполнить заявление для финансовой помощи студентам. В конце концов она сподобилась — и на том спасибо.

— Я за тем и приехала.

В груди непривычно щемит — я уж и не помню, когда испытывал надежду в отношении матери. Тут же подавляю непрошеную эмоцию — плавали, знаем.

— Чтобы мне помочь? — переспрашиваю. — Интересно чем?

Мать закатывает глаза, мол, какой я тугодум:

— Тем, что заплачу за твой колледж.

Рядом вырастает официантка с пивом для Лизы-Мари и спрашивает:

— Заказать готовы?

— Да, пожалуйста. Я умираю с голоду, — поспешно говорит мать и заказывает бургер.

— Мне то же самое, — еле слышно произношу я из-за переполняющих меня эмоций.

Официантка забирает у нас меню и отходит. Лиза-Мари кладет локти на стол и награждает меня ослепительной улыбкой. Я уже почти улыбаюсь в ответ, но тут она говорит:

— У нас появилась потрясающая возможность.

Застрявший в горле комок мгновенно рассасывается. Скорее похоже на рекламную завлекаловку, чем на предложение профинансировать мою учебу.

— Неужели, — говорю.

— Так вот. В казино заходят всякие интересные личности, — невозмутимо продолжает она. — Иногда, бывает, разговоримся, и не обязательно об их ставках.

Только этого не хватало! Очередной бойфренд, с которым она жаждет меня познакомить? Да будь он хоть из золота, в гробу его видал.

— И что?

— В прошлом месяце я познакомилась с одним парнем… — Я непроизвольно закрываю глаза, но тут же их распахиваю. — И представляешь, он слышал о Стерджисе.

— То есть? — В затылке начинает неприятно покалывать. — Что слышал?

— Смотри: он журналист, занимается реальными преступлениями…

Дальше можно не продолжать.

— Гуннар Фокс, — обреченно констатирую я.

И как я сразу не сообразил, когда мистер Дельгадо упомянул о «выскочке из Лас-Вегаса»! Город, конечно, немаленький, только у моей матери талант притягивать всякое ничтожество вроде Фокса.

Она удивленно вскидывает брови:

— Ты его знаешь?

— Ага, видел компромат на Шейна, — говорю. — «Убойные детки». Жесть.

— Дело в том, что Гуннар хочет совершить революцию в жанре реальных преступлений, уйти от старомодных, раздутых шоу, которыми забит эфир. — Такое впечатление, что передо мной говорящая кукла, которую Гуннар Фокс дергает за нитки. — Все криминальные программы на одно лицо, понимаешь? Никакой фантазии.

— На то они и криминальные шоу, — говорю. — Об убитых людях.

Лиза-Мари отмахивается — пытается разогнать негатив, который мешает увидеть суть.

— Просто он дальновидный человек.

Беру булку — мне срочно надо выместить на чем-то злость.

— А я — следующий «убойный ребеночек»? — выхожу из себя. — Ты вроде как предупредить приехала, дать мне шанс, которого не удостоился Шейн?

— Не говори ерунды, — огрызается Лиза-Мари. — То, что в свое время наплел мальчишка Дельгадо, не сходится. Пора вывести его на чистую воду. Ты — совсем другое дело. Я Гуннару так и сказала: мой ребенок ни за что не стал бы покрывать отморозка, если бы не боялся за свою жизнь.

— Что?! С чего ты взяла? — Смотрю на нее выпученными глазами. — Я ничего подобного не говорил. Что за бред ты несешь?

— Ты ничего не говорил, потому что не мог, — торжественно изрекает Лиза-Мари. — В конце концов я это поняла. Больше тебе нечего бояться, Трей. Теперь у тебя есть защита и возможность рассказать всю правду.

— С ума сойти.

Запихиваю здоровенный кусок булки в рот, на секунду воображая: вот сейчас подавлюсь и Лиза-Мари наконец замолчит. Как же! Ее не заткнешь.

— Именно! Гуннар прекрасно понимает цену твоему свидетельству и готов за него заплатить. Десять тысяч за появление в «Не уверен — не убивай». Десять тысяч долларов! И это лишь исходное предложение. Думаю, мы сможем сторговаться и подороже. Представляешь?

Не то слово. Такая сумма покроет чуть ли не целый год учебы в Массачусетском университете, а дальше — кто знает? Об этом можно волноваться потом, когда я уже вырвусь из Стерджиса. Дожевываю, проглатываю и говорю:

— Нет.

Лиза-Мари хмурит брови:

— Что значит «нет»?

От булочки, которую я крошу в руках, мало что осталось.

— Я не собираюсь врать в эфире. А если бы и стал, то не для твоего приятеля Фокса.

— Ох, Трей, ладно тебе. Ты даже толком не обдумал ничего…

— Тут и думать не о чем. Говорю тебе: нет.

— Если не расскажешь ты, расскажет он.

Замираю, не раскрошив булку до конца:

— Ты мне угрожаешь?

— Ну конечно, нет! Только сам подумай: разве не лучше быть хозяином положения? Гуннар считает, что получится гениальный сериал. К тому же он не единственный, кто копается в деле мистера Ларкина. — Лиза-Мари делает глоток пива. — По слухам, убийством заинтересовался «Мотив». Слышал о таком? Его ведущая недавно переехала в Бостон. Так вот, у этих репортеров всегда есть определенная цель. И если они до сих пор на тебя не вышли, то ты и есть цель. — Она направляет бутылку на меня и переходит на торжествующий тон: — Сынок, я еще не рассказала тебе самого главного. — Я чуть не давлюсь при слове «сынок», а она продолжает: — Мы будем участвовать в шоу вместе!

Нам приносят заказ. Я не в состоянии ответить на обычные вопросы про кетчуп и напитки, потому что мозг в отключке. Пустота. Потом, как при загрузке электронной таблицы, мозг заполняется, и все встает на свои места. Я понимаю, зачем мать здесь, с какого перепуга она вдруг так печется о моей учебе в колледже и почему выглядит как перед камерой.

Как только официантка отходит, я говорю:

— Значит, Гуннар Фокс и тебе денег пообещал? Сколько? Половину? И раз мы идем в комплекте, без меня тебе их не видать. Я правильно понял?

Забегавшие глазки выдают ее с головой:

— Гуннар заинтересован и в моем свидетельстве.

— В твоем свидетельстве? — Ой, не смешите меня. — Ты-то что можешь поведать? Тебя и близко не было, когда умер мистер Ларкин.

— Ну почему же? Я была в городе, — говорит Лиза-Мари. — Прекрасно помню ту мрачную атмосферу.

Не понял.

— Тебя в городе не было. Ты торчала в Вегасе.

— Я приезжала на весенний концерт в Сент-Амброузе, не помнишь?

Черт. Я и забыл: весенний концерт с обязательным участием, даже если ты никакими талантами не блещешь. Он всегда проходил в конце марта, когда до Новой Англии наконец доползает весна.

— Помню, ты приезжала на день рождения Валери, — говорю. — Концерт случайно совпал. Только мистер Ларкин умер двумя неделями позже.

— Я тогда все еще гостила у Валери. — При этих словах Лиза-Мари краснеет. Мы оба отчетливо помним, как она спешила уехать сразу после концерта. — Мне нездоровилось, поэтому пришлось задержаться.

— На две недели? И ничего мне не сказать?

— Я сильно простудилась. — Лиза-Мари деликатно шмыгает носом. — Не хотела тебя заразить.

Ну, совсем завралась. Даже не знаю, от чего противнее: от сознания, что мать не поленилась прилететь из Лас-Вегаса, надеясь заработать на мне денег, или от злости на себя за надежду, что она приехала ради меня.

Днем, опуская заявку на грант Кендрика в почтовый ящик, я думал, что готов на все, лишь бы получить грант и вырваться в следующем году из Стерджиса. И вот пожалуйста — оказалось, всему есть предел. Я скорее до конца своих дней проживу в съемной комнате у Регины, чем разделю деньги с женщиной, которая бросила меня восемь лет назад и ни разу о том не пожалела.

Отодвигаю от себя жалкие остатки булочки и беру с тарелки бургер.

— Передай Гуннару привет и скажи, чтоб катился ко всем чертям, — говорю я, откусываю чуть ли не полгамбургера, встаю и иду к выходу.

— Ноа Дэниел Тэлбот! — кричит Лиза-Мари. — Да ты хоть понимаешь, от чего отказываешься? Вернись, поговорим как взрослые люди!

Дождался — мать назвала меня по имени. И не просто по имени — аж полную версию выговорила. Только она сильно опоздала.

Машу ей не глядя через плечо рукой, в которой держу бургер, и выхожу на улицу.

Глава 17. Бринн

— Дело приняло неожиданный оборот, — произносит Карли.

Среда, вторая половина дня. Они с Линдзи только что прослушали мой отчет обо всех событиях со времени пресловутого круглого стола. То есть почти обо всех.

— Вы о чем конкретно? — переспрашиваю я.

Даже без упоминания разговора с пьяным Триппом список довольно внушительный: видео Гуннара Фокса, драка с Колином Джеффрисом, инцидент с портретом мистера Ларкина, порча афиш мисс Келсо. И, конечно, наш поход к мистеру Соломону.

— «Мерзавец получил по заслугам», — задумчиво повторяет мои слова Карли, постукивая ручкой по блокноту. Мы в самой уютной комнате для совещаний «Мотива» — Пикок. Тут такие мягкие кресла… Начальница невесело улыбается: — Неожиданно. Как, впрочем, и другие новости. Ты сама-то как со всем справляешься?

— Хорошо, — заверяю я.

Я сомневалась, рассказывать ли Карли о том, как мне досталось от Колина или что в меня целились из ружья, — по опыту знаю, за такие вещи взрослые норовят запереть тебя под замок и никогда больше не выпускать. Но обе коллеги восприняли информацию по-деловому спокойно — для них это, видимо, обычные рабочие будни.

— Ну ладно. — Карли откидывается в кресле. — Ты утверждаешь, что раньше мистер Соломон ничего такого не говорил?

— Никогда не слышала, — отвечаю. — Трипп сказал, что у старика не все дома, может, тот что-то напутал.

— Вполне допустимо, — соглашается Карли. В ее глазах блеск. — А ты не думаешь, что мистер Соломон на такое способен?

— На что способен? — Смысл вопроса доходит до меня не сразу. — Убить мистера Ларкина? Да что вы, конечно нет!

— Почему ты так уверена?

— Да потому что это безобидный старик!

— Который взял тебя на мушку, — напоминает Карли.

— Он принял нас за воров.

— Не важно. Реакция довольно неадекватная.

— Даже если бы захотел, он не смог бы убить мистера Ларкина. Садовник и раньше был тщедушным.

— А там особенной силы и не требовалось, — вступает Линдзи. — Орудие убийства легче, чем ты себе представляешь.

Смотрю на нее в упор, не понимая:

— Откуда вы знаете?

— Полиция Стерджиса прислала нам вчера фотографии. — У меня отваливается челюсть, а Линдзи продолжает: — Извини, что сразу не сказала — заслушалась твоим отчетом. Вот, взгляни.

Она нажимает пару клавиш на ноутбуке и разворачивает ко мне экран. В ужасе смотрю на острый залитый кровью камень, оборвавший жизнь мистера Ларкина. Линдзи права: он не такой, как я себе представляла. Я всегда мысленно рисовала здоровенный булыжник, от удара которым никто бы не оклемался. В действительности он размером с мой кулак, не больше.

— Никаких других отпечатков, кроме пальцев Шейна, нет. По-видимому, убийца был в перчатках, — говорит Линдзи. — Неудивительно — в тот день было довольно прохладно.

Она увеличивает фотографию, показывает на острый край камня:

— Мистера Ларкина ударили сзади, чуть ниже затылка. Похоже на «удар кролика» в боксе, который, кстати, запрещен как потенциально смертельный. — К горлу подступает желчь, и мне приходится несколько раз сглотнуть, чтобы подавить позыв. — Тот, кто бил, либо знал, что делает, либо случайно попал в удачное место. Вернее, в неудачное место для Уильяма, который мог не видеть подошедшего сзади или повернуться к нему спиной, намереваясь уйти. В любом случае удар нанесен не в порядке самозащиты.