– Что думаешь делать? – спросил бывший одноклассник, слышавший весь разговор.

– Не знаю.

– Мой совет, жди ее здесь, а мне возвращаться надо в студию, хочу смонтировать отснятый материал, чтобы вечером в эфир пустить.

Владимир Васильевич проводил друга до двери, потом вернулся на кухню, посмотрел вниз, дождался, когда старенькая зеленая «вектра» выехала со двора, и только после этого вышел из квартиры.

Глава двадцать шестая

Услышав звук работающего мотора въехавшего во двор автомобиля, Елена Александровна вышла на крыльцо и помахала рукой сыну. А когда он вышел из «паджеро», крикнула:

– Надеюсь, ты на все выходные! А почему без Насти?

– Она попозже подъедет.

Он направился к сараю, выкатил оттуда старый отцовский велосипед и направился с ним к машине.

– Зачем ты его берешь? – удивилась мама. – Он ведь ржавый уже.

– Он нормальный: я осенью на нем гонял, сейчас только колеса подкачаю и вдоль залива покатаюсь.

Высоков знал, о каком месте говорил Елагин. Северный берег Разлива, где когда-то он ловил рыбу, приезжая сюда с удочками на этом самом велосипеде. И теперь он ехал туда. Четыре километра – не так уж и много, но это бесконечно длинный путь, если спешишь по делу, которое важнее, чем жизнь со всеми ее воспоминаниями. С трассы не так давно сделали съезд, но почти сразу перегородили его шлагбаумом, от которого в обе стороны натянули колючую проволоку. В некоторых местах проволока была перекушена, вероятно, в ней сделали проходы рыбаки или грибники. Возле одного из таких проходов Владимир Васильевич оставил велосипед, положив его за бугорком с густыми соснами. Быстро пошел дальше, на блеск близкого озера. Очень скоро уперся в высокий забор из листов профнастила, начал обходить его. Забор ушел в озеро, продолжаясь уже в воде все той же колючей проволокой. Проникнуть на территорию шансов было немного – разве что вплавь. Пришлось идти в другую сторону, и почти сразу Высоков увидел остатки строительного мусора, обрезки досок фанеры и даже небольшую кучку поврежденной металлочерепицы. Подошел и начал разглядывать, пока не обнаружил две доски-сороковки, достаточно длинные – одна почти четыре метра, вторая чуть короче. Поднес их и приставил вплотную к забору так, что концы легли на верхний край профлистов. Где-то неподалеку вдруг зазвучала музыка, и мужской голос запел:

Был хороший парень Ванька Ремешков.Только в уголовку сдал своих дружков.Сдал всю банду нашу да еще Наташу,Что зимой ходила без штанцов.Старый вор в натуре дело подсказалИ маляву с кичи на волю он послал:Затопите баньку, пригласите Ваньку, —Утопите в шайке, – он сказал…[14]

Владимир Васильевич отошел на несколько шагов, разбежался на доски, но почти сразу спрыгнул с них – с первого раза преодолеть забор не получилось.

…Но достать Ивана очень нелегко:Он в прокуратуре очень высоко.Но плевать Наташе на его лампасы –Больше не плясать ему танго…

Пришлось делать вторую попытку. На этот раз разбег был сделан побольше. И скорость потребовалась большая. Высоков взбежал быстро, его качнуло, потому что верхушка листов прогнулась, но спрыгнуть на другую сторону удалось. Приземлился на подставленные руки и грудь… Но приземление не было жестким, потому что с обеих сторон забора был мягкий мох и густые кустики цветущей брусники.

…Как-то по столице гнал во весь опор,Девушку заметил, затеял разговор:– Есть хороша банька, посидим там, паинька,Я же генеральный прокурор…

Владимир Васильевич уже видел ровную гладь озера, призрачные высотные дома на далеком противоположном берегу, тающие в мутной дымке раскаленного воздуха. Совсем рядом большой одноэтажный бревенчатый дом с кирпичной трубой, из которой валил белый дым.

…Платье из шифона, бусы-жемчугаНа пол полетели, под ними ни фига.Увидал родное: грудь и все такое,Тут же полетел к ее ногам…

Высоков остановился, достал из кармана пистолет, снял его с предохранителя и снова спрятал в кармане. Какой-то голый человек выскочил из дома, стоящего на самом берегу, пробежал по деревянным мосткам и спрыгнул с них в воду головой вниз, тут же вынырнул. А длинная наглая в своей бессмысленности песня продолжалась:

…Но легла на шею девичья рукаИ нагнула к шайке голову врага…

Песня внезапно оборвалась. Высоков шел к воде, и человек, стоящий в озере, наконец заметил его. Улыбнулся во весь рот и допел песню хриплым голосом:

Сказку я кончаю, мать ее ити.Оттянул пятнаху вместо двадцати.Выйду по УДО я, отымею стояВсех, кого я встречу на пути.

В озере стоял Качанов, над водой были только его плечи и верхняя часть груди, покрытая татуировками. Качанов махнул рукой кому-то и крикнул:

– Спокойно, Труха, это ко мне.

Владимир Васильевич обернулся и увидел стоящего на широком крыльце высокого парня с распухшей скулой и синяком под глазом. В руке парень держал пистолет, который, судя по всему, достал, когда заметил подошедшего к дому чужака.

– Ну че пришел? – продолжая улыбаться, обратился Качанов к судье. – Бабло получить хочешь? Скажи сколько. Прямо сейчас наликом и получишь. Если не хватит, то еще подвезут. Говори, сколько хочешь?

– Я за Настей пришел.

– Какой? – притворно удивился Каро Седой и сделал вил, что только что вспомнил. – Эта Настя? Так она не твоя. Это моя девочка. Я ее тебе дал во временное пользование. Ты попользовал ее, а теперь я забрал ее обратно. А вообще такое пользование тоже бабла стоит немерено. Она ведь девочка дорогая. Самая дорогая эскортница – хрен такую вторую найдешь. В прошлом году я в Геленджик намылился и ее с собой выписал, а потом уж отдавать не захотел.

– Где она? – повторил Владимир Васильевич.

– Да здесь, в бане, – усмехнулся Качанов, – заходи, посмотри на нее, красотулю, можешь напоследок попользовать…

Он произнес это, уже перестав скалиться, и устремил взгляд на кого-то, кто находился за спиной судьи. Высоков, продолжая смотреть на уголовника, опустил руку в карман.

– Вали его, Труха! – крикнул Качанов. – У него волына на кармане.

Владимир Васильевич резко обернулся, выбрасывая вперед руку с пистолетом. Но парень успел выстрелить первым, но только один раз – две пули попали ему в голову: с шести шагов Высоков не мог промахнуться. Он обернулся и не увидел Качанова, тот нырнул в воду. И только сейчас понял Высоков, что чудом уцелел сам, повернувшись всем телом так стремительно, что сошел с мушки пистолета Трухина, целившегося ему в голову. На крыльцо выскочил еще один парень, который замер, увидев перед собой незнакомца. Попятился назад, но Владимир Васильевич выстрелил и в него.

Качанова не было видно. Высоков шагнул в сторону, наклонился и посмотрел под мостки. Каро лежал под ними, пытаясь оставаться полностью в воде, выставив на поверхность только лицо, хватая воздух ртом.

– Вылезай! – приказал ему Высоков.

Но Карен остался под мостками, только сидел уже на корточках.

– Где девушка?

– Я тебе ничего не обещал, так что получай с того, кто с тобой базарил. Никто ее не воровал, она все это время здесь сидела. А когда пацаны поехали меня встречать, закрыли ее здесь в доме, но она упорхнула зачем-то.

Качанов стал выбираться, решив, что ему ничего уже не угрожает.

– Ты че не понял ничего? – произнес он. – Она же с самого начала в доле была, все знала… Мы же все заранее продумали. В рекламную контору ее засунули – в мою контору, между прочим, там директора все равно надо было убирать, потому что он мое лаве крысил. И про прокурора она знала, который так удачно подвернулся, да еще с документами, флешками разными… Мы-то просто хотели на том озере тебе по башке дать, а ее типа украсть… А вышло еще лучше… Грохнули Марьянова, на берег притащили, и она тебя туда сама направила… Я же говорю – умная она…

Качанов выбрался на берег и пошел к крыльцу.

– А я тут арию забулдырил[15], смотрю, вроде как судья со своей честью ко мне намылился.

– Стой на месте! – приказал Высоков. – Где Настя?

– Не знаю. У меня к тебе другое предложение. В доме берданка[16] с лимоном гринов[17], мне ее басурманы[18] подогнали, получили с какой-то акулы[19] мэриевской. Забирай берданку и уходи. А я скажу, как найти твою Настю, если слово дашь, что тему закрыли… Лады?

Высоков стоял возле трупа Трухина. Наклонился и поднял пистолет, а когда выпрямился, увидел, что Качанов проскочил в дверь дома, хотел захлопнуть ее, но дверь уперлась в тело второго убитого парня. Тогда он наклонился и схватил лежащий на полу прихожей пистолет. Бросился на пол, уходя от возможного выстрела в спину, попытался перевернуться, но после выстрела Высокого остался лежать.

– Хорошо стреляешь, начальник, – выдавил он. – Короче так. Бери берданку с гринами и разбегаемся. А номер Насти в мобиле у Трухи. Вот его телефон на перилах. Она там как «Амазонка» записана. Не нравилась она ему…[20]

Он застонал и начал дышать часто.

– Больно мне, терпеть уже мочи нет, ты мне такую дырку в пузе сделал… Гад како-ой! О-о! Вызови врачей, мать их! Только пусть быстрее…

И тут же вскинул руку с пистолетом. Но Высоков выстрелил первым. Подошел и взял с перил крыльца мобильный телефон. Поднялся по ступеням и посмотрел на труп Качанова. Бросил на него пистолет Трухина и сказал, непонятно к кому обращаясь:

– Вот тебе и решение суда.

Спустился по ступеням и пошел искать выход, потому что через забор с этой стороны было не перебраться. Когда повернул за угол дома, увидел спешащего к нему Елагина.

– С вами все нормально? – крикнул Петр.

– Я в порядке, – ответил Владимир Васильевич, – а те, которые там остались, не очень.

– С Кареном были четверо. Потом двое уехали. С полчаса назад они вернулись, но наши ребята их взяли. Так что вам повезло, что там только двое.

– Трое, – поправил Владимир Васильевич, – мне вообще-то надо скорее… Там мой велосипед где-то.

– Я его перетащил и в «тахо» уложил. Зачем вам лишний раз светиться, тем более что рядом пара машин ГУВД нарисовалась? Сейчас вас отвезут, куда скажете. И другу вашему позвоню, чтобы со своей программой поскорее здесь оказался – ему для поднятия рейтинга в самый раз сообщить об этом первым.

Они вышли через калитку в воротах, сели в «тахо». Мимо прошли люди Бережной, одного из которых Владимир Васильевич уже видел, а потому сказал ему:

– Привет, Иван.

И удивился своему спокойствию.

Мама приготовила ужин. Елагин сел с ними за стол, очевидно, не рискуя оставить Высокова без надзора. Он не задавал никаких вопросов, да и Владимир Васильевич был немногословен. Даже когда позвонил Ипатьев, сообщивший, что есть сенсационная новость, не стал интересоваться, что хочет сообщить ему школьный приятель.

– Смотри вечером городской канал, – намекал Павел. – Первый наш выпуск – и сразу молния! Эта новость Качанова касается.

– Я уже забыл о нем.

Ипатьев помолчал в трубку, а потом произнес:

– Я вдруг сегодня ни с того ни с сего вспомнил, как мы после Алых парусов к тебе пришли: Я, Лешка Лапников, Ленка Саленко, Ленька Фишкин, Тамара Новикова, еще кто-то.

– Таня Антонова…

– Музыку включили, танцевать стали, а потом в стену начали стучать соседи – мол, полседьмого утра…

– Никто не стучал, да и не танцевали мы.

– Ладно, скажу, – не выдержал Павел. – Застрелили сегодня Каро Седого, не дали надышаться воздухом воли. Мы примчались туда, а там уже Вера Бережная со своими людьми, потом следственный комитет подъехал, за ними менты, прокуратура… Такое началось! И мы все это время снимали…

Елагин уехал, а потом начал собираться и Владимир Васильевич.

– Так ты приедешь завтра с Настей? – в который уже раз интересовалась Елена Александровна, потому что так и не получила вразумительного ответа.

– Не знаю, – ответил он точно так же, как отвечал и до этого.

Он возвращался в городскую квартиру, уже никуда не торопясь. Жизнь его внезапно круто изменилась – несколько недель назад, но теперь она опять будет такой же, как была до этого – до встречи с Настей. В городском суде его вряд ли оставят, придется возвращаться в районный, но уже, конечно, не председателем, да это не так уж и важно кем. Надо только успеть помочь парню-автомеханику разобраться с его проблемами. Но это будет в понедельник, а пока еще не закончилась пятница.

Высоков припарковал «паджеро» на обычное место в своем дворе. Не успел выйти, как позвонил генерал Корнеев. Отвечать не хотелось, не было желания выслушивать оскорбления и угрозы. Но пришлось – генерал вряд ли угомонится.

– Вы что-то забыли мне сказать? – спросил Владимир Васильевич.

– Я, Володенька, извиниться хочу… Просто самому обидно, что столько всего наговорил тебе… Не разобрался как следует. Ты вообще большой молодец. Отец бы тобой гордился.

– Вы это о чем, Виктор Николаевич? – опешил Владимир Васильевич.

– Ты знаешь о чем, – перешел на доверительный тон заместитель начальника ГУВД, – ты поступил так, как и должен поступать настоящий мужик. Честно признаюсь: я бы так не смог.

– Не понимаю, о чем это вы?

– Ладно, забыли. Но ты не забывай, что через неделю ты в нашем доме самый желанный гость. Вика, скажу тебе по секрету, выиграла этот конкурс, и теперь она в кадровом резерве… Она пока еще об этом сама не знает, но мне ее бывший ректор тоже по секрету уже сообщил. Представляешь, какая умница девочка!

Владимир Васильевич сидел в машине, не зная, что делать, потому что Корнеев непрозрачно намекнул, что ему известно, кто застрелил Качанова и двух его телохранителей. Но откуда он мог узнать? Вряд ли ему сообщила об этом Бережная. И вдруг Высоков понял, откуда генерал это знает. Пули из тела Качанова уже извлекли, отправили на экспертизу и выяснили, из какого пистолета были произведены выстрелы. А зная, как стреляет судья Высоков, заместитель начальника ГУВД, получив результаты экспертизы, ни секунды не сомневался в том, кто совершил акт возмездия. Возмездия, потому что генерал Корнеев уверен, что именно Каро Седой приказал убить Высокова-старшего.

Настя стояла возле дверей его квартиры. Хотела броситься навстречу, чтобы обхватить руками его шею, как она это делала обычно, но, увидев его глаза, остановилась.

– Что внутрь не зашла? – спросил Владимир Васильевич. – У тебя же ключи есть.

– Без тебя не хотела.

– Давно стоишь здесь?

– Четыре часа, – тихо ответила девушка, – но я еще во дворе сидела. Познакомилась там с молодой мамой. Ее Юля зовут, мы с ней и ее девочкой ходили в магазин, и я купила малышке игрушки…

Высоков открыл дверь, пропустил внутрь Настю, а потом вошел и сам.

– Чтобы без лишних слез, – произнес он, – собирай свои вещи и уходи.

И тут же слезы выступили на ее глазах.

– Почему? Ты же знаешь, что случилось со мной.

– Давай не будем: я все знаю и про эскорт-услуги, и про Геленджик, и как ты меня привезла на озеро, куда предварительно подбросили труп прокурора… И как ты сама к Трухину в машину такси села…

Она посмотрела на него глазами, полными слез.

– А ты разве не догадываешься, что я полюбила тебя? И все ради тебя…

– Когда любят, говорят правду, а не едут в баню с уголовным отморозком.

– Я просто очень боялась за тебя. Каро – жестокий человек.

– Его уже нет, и Коли Трухина тоже: кто-то их прикончил в той бане…

Настя молчала, а потом прошептала:

– Это правда?

– Я никогда не вру. И если говорю, что теперь тебе бояться нечего, значит, собирай свои вещи и уходи.

Девушка ушла в спальню, достала из шкафа свои вещи, но их было не так много, а потому не прошло и пяти минут, как она появилась на кухне со своим чемоданом в руке.

– Ты и в самом деле хочешь, чтобы я ушла?

– Более всего на свете хочу именно этого.

Она вздохнула, повернулась и шагнула к входной двери. Владимир Васильевич подошел, отодвинул защелку, открыл дверь. Настя обернулась, чемодан упал на кафельный пол. Девушка обхватила его шею двумя руками и прижалась к нему.

– Прости, – шепнула она, – люблю тебя…

Он отстранил ее и отодвинул от себя. Наклонился и поднял с пола чемодан, поставил его на площадку за порогом.

– Прощай.

Прикрыл дверь, вернулся на кухню, сел за стол, но очень скоро не выдержал и, подойдя к окну, посмотрел вниз, во двор. Настя подходила к детской площадке, где в песочнице строила города маленькая девочка, а ее мать курила и смотрела на экранчик своего мобильного. Настя что-то сказала ей, Юля поднялась, и они обнялись, очевидно, прощаясь навсегда. Потом к ним подбежала маленькая девочка, Настя наклонилась и поцеловала ее, повернулась и пошла, оставив свой чемодан у скамейки, на которой сидела молодая мама. Прошла через двор мимо кустов цветущего кизильника, так и не подняв глаза, чтобы посмотреть на знакомые ей окна четвертого этажа. Владимир Васильевич отошел от окна. Потрогал воротник своей рубашки – он был мокрым от ее слез. И почему-то только сейчас защемило сердце от горечи утраты.

Он открыл дверь холодильника, совсем не собираясь есть, машинально – лишь для того, чтобы хоть что-то сделать. На полке стояла тарелка с нарезанной ветчиной. Он достал ее и принюхался, почему-то ему показалось, что ветчина испортилась, потом он вспомнил, что Елагин вчера заказал закуски… Вчера вечером Петр открывал упаковку и раскладывал эти закуски по тарелкам. Вчера… А теперь кажется, что это было очень давно. Владимир Васильевич достал из холодильника бутылку «мартеля» и поставил ее на стол. Какое-то время смотрел на эту ненужную ему бутылку, а потом наполнил коньяком маленький пузатый бокальчик. Выпил залпом и подцепил вилкой кусок ветчины. Вечер предстоял долгий, а он не знал, что делать завтра утром. Набрал номер Софьи Андреевны.

– Вы дома? – спросил он.

– А где же мне быть: почти девять вечера. Сижу с сыном, у него увольнительная до конца воскресенья. Если вы по поводу дела Кулемина, то я его получила. А перед самым концом рабочего дня к нам зашел Сперанский, хотел с вами поговорить…

– Он мне все по телефону высказал.

– Не знаю, но он был в радостном настроении. Он даже увидел на моем столе дело Кулемина и сказал, что помнит его, потому что была жалоба на действия судьи Иванова, принявшего неправомерное решение. Там ведь семья попала в ДТП, и муж получил срок за то, что пострадала его жена. Так вот, Николай Степанович сказал, что будет пересмотр, а Иванов не пройдет переаттестацию: у него это уже не первый случай. У вас телевизор включен?

– Я вообще редко его включаю.

– Просто весь вечер анонсируют программу «Город принял», которую вернули в эфир. Говорят, что будут сенсационные новости.

Высоков направился в гостиную, поискал глазами пульт, который обнаружился на полу возле дивана. Нажал на кнопку городского канала – и на экране появился Павел Ипатьев, за спиной которого блестела отраженным солнцем гладь озера Разлив.

– Сегодня в первом выпуске нашей программы мы уже сообщали о невероятном решении городского суда, согласно которому известный вор-рецидивист Качанов был оправдан и освобожден из-под стражи прямо в зале суда. Оправдание преступника, в открытую называвшего себя вором в законе, вызвано не недостатками нашей судебной системы, а недоработкой следствия. Так что председательствующий в суде судья Высоков вынес абсолютно правомерное решение. Но на этом точка не была поставлена: несколько часов назад наша съемочная группа прибыла на место нового преступления – буквально через час после того, как так называемый вор в законе Каро Седой был убит в своей бане на берегу озера.

На экране появились кадры, на которых было видно крыльцо и лежащие возле дома трупы… Зазвучал голос Ипатьева:

– Есть серьезные основания полагать, что гражданин Качанов, известный в криминальном мире как Каро Седой, был застрелен за нарушение неписаных законов преступного мира. Из компетентных источников стало известно, что Каро Седой долгие годы был информатором полиции и немало способствовал раскрытию целого ряда особо опасных преступлений. Представитель следственного комитета сообщил нашей группе, что в покушении участвовали несколько человек, личности которых установить будет крайне сложно, если вообще удастся. В доме, где киллеры расправились с авторитетом, были установлены камеры, но убийцы забрали с собой все записи, так что теперь остается только гадать – найдут киллеров или нет.

Высоков выключил телевизор и вернулся к оставленной на кухонном столе бутылке «мартеля». И вдруг вспомнил то, о чем сегодня пытался говорить с ним Ипатьев. Они действительно после Алых парусов пришли в эту квартиру. За окнами уже сияло солнце и пришлось зашторивать их. В гостиной играла музыка и танцевали пары, а Владимир сидел на кухне с Таней Антоновой. О чем они говорили тогда? Теперь уже не вспомнить, но наверняка о чем-то, волнующем их обоих. Потом гости начали уходить, а они остались. Перешли в его комнату, сели на диван, на котором была неубранная постель. Опустились на нее, целовались, перебрались под одеяло… А потом произошло то, что должно было – о чем думали и мечтали они оба. И что потом не повторилось уже никогда. Они встречались, вместе готовились к поступлению: он в университет, она – в институт физкультуры. После поступления он уехал в загородный дом, а она отправилась с родителями отдыхать на море… Потом у нее начались сборы, соревнования, а у него не хватило терпения ждать ее… Но все это ничего не значило: будущее они уже обговорили и ждали его. И оно пришло бы – светлое и счастливое. Когда бы не та автомобильная авария. Жаль, что ничего уже изменить нельзя. Невозможно вернуться в самый счастливый день своей юности – в любой ее день, в каждое ее утро, когда бежишь вокруг родного квартала, чувствуя, как стучит сердце, попадая каждым ударом в ритм шлепанья подошв стоптанных на асфальте кроссовок.



Снова сияло утреннее солнце. Он вышел во двор, пробежал трусцой мимо детской песочницы, потом мимо школьного забора, свернул в невысокую арку старого дома. Вошел в маленький тесный внутренний дворик, посмотрел на окна третьего этажа. Зашел в подъезд и влетел на нужный ему этаж, остановился у старенькой двери – той самой, хорошо ему знакомой. Глянул на циферблат отцовского хронометра – ровно восемь утра. И тогда нажал на кнопку звонка.

Дверь открылась, и Таня в коротком халатике, удивленная, застыла за порогом.

– Привет, – сказал Владимир Васильевич, – выходи на пробежку.