— Давайте поговорим о мадемуазель Тане.

— Очень славная девушка. Жан — ее первое в жизни увлечение, хотя ей уже тридцать, но я не сомневаюсь, что оно и последнее.

— Потому, что?

— Потому, что они поженятся сразу же, как только станет возможным.

— Слушая ваши рассказы, доктор, о тех, кто вас окружает, я начинаю сомневаться, не напрасно ли я приехал в Перигё и не сам ли я выдумал всю эту историю с убийством.

— Действительно?

— Да, доктор, слушая вас, у меня появляется ощущение, что я грубо ворвался в мир, где живут лишь святые и ангелы.

— Не правда ли, мило?

— Это было бы так, если бы сразу при входе в ваш сказочный уголок я не наткнулся на задушенную женщину, а это уже не романтика… Так что уж не обессудьте, доктор, если мне придется пощипать крылышки ваших ангелов и посбивать ореолы с некоторых ваших святош.

* * *

Войдя в кабинет судебного следователя Бесси, Гремилли заявил:

— Сейчас перед нами одна простая дилемма: либо доктор Музеролль говорит правду и Арсизак невиновен, либо он этой правды не говорит и Арсизак — не кто иной, как убийца своей жены.

— Повторяю вам, комиссар, что доктор — это почтеннейший человек, пользующийся всеобщим уважением.

— Как бы там ни было, месье следователь, но хочу вам заметить, что он просто издевался надо мной от начала и до конца нашей встречи. Строил из себя святую наивность и рассказывал мне все, что ему взбредет в голову… Однако я нахожу его слишком умным — еще один мудрец! — чтобы врать относительно того, что легко проверяется.

— Алиби Арсизака?

— Как раз и нет! Даже если бы мне очень захотелось, я никогда не смогу уличить во лжи Арсизака, Арлетту Тане и доктора Музеролля. Вы бы только послушали его!

— Неужели он вас оскорбил?

— Разумеется, нет! Но его умение преподносить все, что действительно имело место, в таком искаженном виде меня просто поражает. Послушать его, так находишься не в Перигё, а в каком-то Эдеме, где все милы, нежны и искренни, где преступление вполне может сойти за развлечение славной компании!

— А вы не преувеличиваете?

— Едва ли! Впрочем, мне с самого начала следствия стало казаться, что я имею дело с одними лишь сказочниками. Я даже не имею четкого представления о самой жертве. Она очаровательна, изящна, сострадательна… Только из этого, скорее, можно слепить статую, а не живое существо. Мне необходимо знать, какой была эта женщина не тогда, когда она находилась в центре всеобщего внимания, а тогда, когда на нее уже не смотрели как на какое-то официальное лицо.

— Я не совсем четко себе представляю, чего в сущности вы добиваетесь.

— Все просто: если мне ничего не удается добиться с одной стороны, необходимо подойти с другой. До сих пор мне не удавалось не то что преодолеть, но даже заглянуть за ту преграду, которую каждый раз воздвигали передо мной прокурор и его приятели, поэтому я должен попытаться по-настоящему понять, кем была мадам Арсизак, что она думала, страдала ли она от измен мужа и так далее. С кем-то она все-таки должна была делиться своими заботами, мечтами, планами. Месье следователь, не могли бы вы мне назвать имя самой близкой подруги мадам Арсизак?

— Мой дорогой комиссар, я намного старше прокурора и, тем более, его жены. Наши отношения основывались на принципах добрососедства и мирских правилах. Впрочем, мадам Бесси, полагаю, сможет лучше просветить вас на этот счет. Так что заходите, выпьем по чашечке кофе. Я живу на площади Плюманси, семьдесят, это в нескольких минутах ходьбы отсюда. Например, в два часа дня?

— Договорились, месье следователь, в два часа дня.

* * *

Пробило полдень, когда Гремилли, выйдя через неприметную дверь дворца правосудия, очутился на площади Генерала Леклерка, совсем недалеко от кабинета доктора Музеролля. Полицейский еще не отошел от того приема, который ему оказал этот практикующий врач. Он жаждал реванша, но пока смутно себе представлял, каким образом он его добьется. Этот человечек был не так прост. Комиссар повернул на улицу Гинемера и тут обратил внимание на силуэт впереди идущей женщины, который ему показался знакомым. Арлетта Тане! Она шла с работы, но направлялась не в сторону улицы Кляртэ. Может, ее ждала встреча с Арсизаком? Гремилли пошел за ней, надеясь на случай, который, возможно, подскажет ему — хоть намеком, хоть знаком! — каким образом нужно действовать, чтобы пробить брешь в крепостной стене, через которую он смог бы проникнуть в столь неведомый для него мир. Однако его ждало разочарование: Арлетта просто решила сделать покупки, которые она укладывала в сетку, извлеченную из сумочки, Гремилли поджидал ее сначала у мясной лавки, затем у кондитерской, представлявшей последнюю точку на ее пути в сторону северо-запада, после чего он развернулся вместе с ней на сто восемьдесят градусов, чтобы направиться в старый город, где она купила хлеб и фрукты. Полицейский перехватил ее в тот момент, когда она пересекала Муниципальную площадь.

— Добрый день, мадемуазель Тане. Вы знали, что я шел за вами следом?

— Я вас узнала, когда выходила из кондитерской.

— Почему же тогда делали вид, что меня не замечаете?

Глаза Арлетты насмешливо сверкнули.

— Не хотела доставлять вам лишние хлопоты. Думаю, вы бы почувствовали себя сильно уязвленным, если бы я помахала вам ручкой в знак приветствия, разве не так?

Уж не надумала ли теперь и она посмеяться над ним? Эх, скорее бы ему снова оказаться в своем вульгарном мире мошенников, там, где улицы по-настоящему освещены, а проблемы не так сложны, поскольку люди живут там по простым принципам и, стало быть, сами просты и понятны. Они признают или отрицают, спасаются бегством или вступают в бой. По крайней мере, каждый прекрасно знает, с кем имеет дело и на что идет.

Голос Гремилли стал более сухим.

— Мадемуазель, мне хотелось бы поговорить с вами.

— Ноу меня не так много времени. Кабинет доктора открывается в час тридцать.

— В вашем распоряжении более часа.

Она запротестовала:

— Но мне надо еще пообедать!

— Мне тоже, уверяю вас! Не будем терять драгоценные минуты. Обещаю, я вас долго не задержу. Давайте зайдем в это кафе.

Они сели за столик, погруженный в полумрак этого маленького заведения, знавшего истинное оживление лишь по базарным дням. Комиссар заказал что-то из прохладительных напитков и, как только они были обслужены, приступил к делу:

— Вам хорошо известно, какие тяжелые подозрения висят над человеком, которого вы любите. Я знаю, что вы рассчитываете стать его женой, и, думаю, не ошибусь, если предположу, что вы должны быть очень заинтересованы в том, чтобы он публично и как можно быстрее был признан невиновным, если он действительно невиновен.

— О да! Если б я могла что-нибудь сделать…

— Вы это можете, мадемуазель. Вам достаточно сотрудничать с теми, кто стремится только к одному — найти правду, и вы должны мне сами рассказать эту правду.

— Но я вас не обманывала!

— Надеюсь на это ради вас и ради него. Вы говорили своему патрону о моем визите к вам вчерашним вечером?

— Да.

— Почему?

— Потому что доктор для меня нечто иное, чем патрон.

— Да?

Ей понадобилось некоторое время, чтобы понять истинный смысл этого «Да?», после чего она покраснела и принялась протестовать:

— Это вовсе не то, что вы думаете! Доктор Музеролль очень хороший человек! Я до сих пор не могу понять, почему он так и не женился… Говорить на подобные темы у нас строго запрещено. Могу лишь догадываться, что причина его одиночества кроется в каком-то сильном разочаровании, с чем сегодня он уже примирился и чему, как мне кажется, даже рад. Он питает ко мне глубокую привязанность, и я плачу ему тем же. К тому же он очень привязан к Жану, то есть к месье Арсизаку. Ко мне он относится в некоторой степени как к жене своего друга, видя во мне почти невестку. Он часто заходит ко мне, чтобы просто поболтать, когда ему тоскливо, или чтобы повидать Жана.

— Почему вы мне ничего не сказали о том, что он был у вас в ту ночь, когда произошло убийство?

— Бог мой, он так часто бывает у меня, что я на это уже и внимания не обращаю. Вы знаете, он же неисправимый лунатик. Он только ночью и чувствует себя человеком. Вы себе не представляете, сколько он отмеряет километров в течение года, пока весь Перигё спит.

— В котором часу он пришел?

— Ровно в двадцать три.

— Как вам удалось это запомнить с такой точностью?

— Так ведь он сам мне сказал, что зайдет именно в это время!

— Значит, он вас предупредил заранее о своем визите?

— Естественно! В противном случае мне пришлось бы просыпаться чересчур часто! А я-то ведь не лунатик!

— И долго он у вас оставался?

— Приблизительно два часа. Я специально для него напекла блинов, он их обожает.

— И месье Арсизак был?

— Разумеется.

— Благодарю вас, мадемуазель. Вот видите, я вас не сильно задержал, и, думаю, у вас еще есть время для обеда. До свидания, мадемуазель.

Глядя на удаляющуюся женщину, комиссар подумал, что у нее ничего не было общего с теми, кого обычно называют сексуальными вампиршами, напротив, она оставляла после себя ощущение доброты и трогательной нежности. Женщина-отрада, рядом с которой мужчины типа Арсизака и Музеролля чувствуют себя, вероятно, уютно. Везет же кому-то, подумал полицейский. Ему не удавалось забыть свою собственную историю, так что страдания его продолжались. При каждом соприкосновении с чужим счастьем у него комок подкатывал к горлу.

* * *

Перед тем, как отправиться в гости к судебному следователю, Гремилли зашел в свою гостиницу, чтобы пообедать на скорую руку. Внизу его ждала записка от коллеги Сези, сообщавшего в ответ на просьбу об уточнении некоторых деталей, с которой Гремилли обратился к нему утром по телефону, что мадам Арсизак не заказывала номер в отеле «Терминюс» и что шофер такси — некий Шарль Дюран — признал в убитой женщину, которая села к нему вечером накануне преступления, на вокзале, сразу по прибытии двадцатичасового поезда.

Тот факт, что мадам Арсизак не заказала, как она это делала обычно, номер в «Терминюсе», красноречиво говорил о том, что она заранее планировала вернуться тайком. Но тогда почему в полночь она оставалась еще у себя?

* * *

Поднимаясь к площади Плюманси, Гремилли испытывал чувство досады, которое вызывал в нем доктор Музеролль. Своими ответами Арлетта, сама того не подозревая, подтвердила то, в чем он уже не сомневался: рассказывая, каким образом он оказался в ночь убийства в доме своей секретарши, доктор просто морочил ему голову.

Уязвленное самолюбие полицейского не давало ему покоя с тех пор, как он понял, что сомневаться уже не в чем. Ловкость этих людей, говоривших правду в целом, но лгавших по мелочам, объяснялась тем, что это их «озорство» не могло быть наказуемым. И нужно было быть на месте полицейского, чтобы понять, насколько это запутывало следствие.

Бесси встретил комиссара с той приветливостью старшего чина к младшему, которой хотят показать свое уважение, но и подчеркнуть одновременно существующую между ними дистанцию, определяемую разницей в их социальном положении. В гостиной Гремилли был представлен мадам Бесси — женщине внушительных размеров, но вместе с тем удивительно изящной. После выпитого кофе и поданных ликеров (в доме судебного следователя не изменяли старым традициям), хозяйка обратилась к гостю:

— Месье комиссар, мой муж мне рассказывал о том, чего вы от меня ждете. Боюсь, правда, что вы будете разочарованы, равно как и я сама…

— Прошу прощения, мадам, но я не улавливаю…

— О, здесь все просто! Узнав от мужа, что вас интересует имя ближайшей подруги — или, лучше, ближайших подруг — мадам Арсизак, я мысленно перебрала всех дам в Перигё, которые больше других подходили бы на эту роль, и вы знаете, только тут я поняла, что ничего не могу сказать о том, с кем по-настоящему была близка несчастная Элен. Признаюсь вам, придя к такому заключению, я сама оказалась в растерянности. Нет, действительно, несмотря на все мои усилия, ни одно имя не пришло мне на ум, и я вдруг задумалась, а были ли на самом деле у Элен, не считая ее официальных отношений, настоящие, близкие подруги.

— Вот уж действительно, месье следователь, нельзя не признать, что, куда ни повернись, проблемы только разбухают.

— Я был не меньше вашего удивлен, когда услышал это от жены. Впрочем, я, кажется, начинаю понимать. Я не знаю, известна ли вам история мадам Арсизак до того, как она стала мадам Арсизак?

— Доктор Музеролль меня просветил на этот счет. Простая семья из Аркашона, если не ошибаюсь.

— Совершенно верно. Мне думается, прошлое мадам Арсизак было для нее неким, что ли, грузом… Разумеется, все это ерунда, ибо всем своим видом, своими манерами она доказала, что, каким бы ни был ее кошелек, она достойна показаться в самом изысканном обществе. И все-таки… Не считала ли себя мадам Арсизак не в достаточной еще степени готовой к тому, чтобы видеть в перигезских дамах своих подруг, и по этой причине старалась держаться пока на почтенном от них расстоянии? Мне кажется, с годами она изменила бы свое мнение и позицию.

Гремилли в очередной раз подумалось, что убитая действительно была олицетворением добропорядочности и скромности и что слова следователя были тем трогательным мазком, который завершал ее и без того лестный портрет. Он не смог сдержать себя, чтобы не выразить свои сомнения:

— И тем не менее, мне кажется странным, чтобы никто не стремился к дружбе с женщиной, чьи заслуги признаются всеми, которой каждый восхищен и которую весь город буквально обожает за те или иные ее достоинства.

— Ну, вы знаете… У людей свои взгляды на вещи… Взгляды, так сказать, унаследованные от предков и которые всех устраивают, даже если порой они кажутся абсурдными.

Комиссар обратился к мадам Бесси:

— Мадам, вы лично питали ли какие-либо чувства к мадам Арсизак?

— «Питать чувства» — это, пожалуй, слишком громко… Я испытывала к ней глубокое уважение — скорее за готовность пожертвовать собой ради несчастных и обездоленных, чем к ней как личности, которая мне, по сути дела, была довольно безразлична. Мы принадлежали к разным поколениям, вы меня понимаете?

— Вполне, мадам. Вы, случайно, не знаете ее поставщиков?

— Что вы имеете в виду, месье комиссар?

— У кого она покупала себе платья, шляпки, туфли, в какую кондитерскую ходила и так далее?

— Я уверена, вы будете смеяться надо мной, но, по правде сказать, я больше в курсе ее привычек, чем ее добродетелей. Она одевалась на улице Четвертого Сентября у мадемуазель Вертюзай, шляпки приобретала на проспекте Монтеня у мадемуазель Линар, обувалась на улице Республики у месье Сели, а пирожные свои покупала в кондитерской мадам Домейрат, что на улице Тайфера.

Бесси улыбнулся:

— Фанни, ты не перестаешь меня удивлять! Ты могла бы стать прекрасным полицейским, не правда ли, месье комиссар?

— Действительно, месье следователь.

Еще не было трех часов, когда Гремилли, покидая площадь Плюманси после расставаний, прошедших с теми же церемониями, что и при встрече, отправился на улицу Четвертого Сентября, где находился магазин мадемуазель Вертюзай.

Это был небольшой магазинчик, чья изысканность не сразу бросалась в глаза. Витрина с выставленными в ней платьями и тканями говорила о хорошем вкусе хозяйки и высоких ценах. Было очевидно, что только наивная особа могла зайти сюда в надежде приобрести себе что-нибудь подешевле. Стоило лишь полицейскому толкнуть входную дверь, как он тотчас же окунулся в интимно-утонченную атмосферу, подчеркиваемую обитыми атласом стенами, мягким светом, изящными букетами цветов и отсутствием малейшего шума. Глядя, как элегантно одетая служащая с расчетливой медлительностью перемещалась в пространстве и что-то тихим голосом говорила своим невидимым собеседницам, Гремилли ощутил себя в аквариуме.

— Что месье угодно?

— Повидаться с мадемуазель Вертюзай, если это возможно.

— По какому делу, простите?

— По личному. Хочу добавить, что у меня нет ни товара, ни предложений.

Бросив на него веселый взгляд, девушка попросила:

— Минутку, пожалуйста.

Жестом она указала комиссару на хрупкий стул с гнутыми ножками, на который бы он ни за что на свете не осмелился сесть.

Так же тихо, как и при встрече, девушка удалилась. Она не шла, а буквально плыла. Вскоре она вновь появилась, пригласив полицейского следовать за собой. Его провели в роскошный будуар. Гид удалился, оставив Гремилли наедине с некой особой со светлыми волосами, одетой в английский костюм стального цвета и с повязанным вокруг шеи шарфиком неброских тонов. Сидя за письменным столом «Наполеон III» с инкрустацией из перламутра, она пристально смотрела на незваного гостя сквозь огромные роговые очки.

— Вы хотели со мной говорить, месье?

— Комиссар Гремилли, из Бордо.

Тон мадемуазель Вертюзай вдруг изменился:

— Что же вы стоите, комиссар, садитесь.

Он с недоверием покосился на показавшееся ему крошечным обитое шелком кресло. Видя его нерешительность, владелица магазина модного платья улыбнулась:

— Не пугайтесь, оно вполне вас выдержит.

— Надеюсь.

Пока Гремилли, соблюдая все меры предосторожности, устраивался в кресле, она поинтересовалась:

— Итак, какие дела у меня могут быть с полицией?

— Ей необходимо получить от вас маленькую информацию — и только.

— По поводу чего?

— По поводу мадам Арсизак.

— Мадам Арсизак… Бедный ангел! Я до сих пор не могу поверить в эту ужасную ее смерть… Такая скромная, такая утонченная!.. Всегда любезна, покладиста… Ничто не может утешить… Для меня она была больше, чем клиентка, месье комиссар. Подруга, настоящая подруга… Мы так ее оплакивали… И еще долго будем оплакивать.

И как бы в подтверждение своих слов мадемуазель Вертюзай извлекла из своего левого рукава прелестный платочек из тончайшего батиста и принялась им с величайшей осторожностью промокать накрашенные ресницы.

— Вы сами, мадемуазель, занимались мадам Арсизак, когда она приходила к вам как клиентка?

Резкое движение корпуса назад выразило ее крайнее удивление.

— Месье комиссар! Я выхожу к своим клиенткам исключительно для того, чтобы дать совет по выбору материала или модели, окинуть взглядом во время примерки… И всего лишь на секунду, месье комиссар, мимоходом!

Пристыженный, Гремилли смутился так, как если бы он спросил у маркизы де Монтеспан, не она ли подметает Зеркальную галерею Версальского дворца.

— Прошу простить мое невежество, мадемуазель. Я слабо разбираюсь в секретах ателье мод.

Мадемуазель Вертюзай сделала небрежный и одновременно снисходительный жест рукой, показывая тем самым, что инцидент исчерпан.

— Если вы хотели спросить меня, месье комиссар, имя служащей, которая чаще других обслуживала мадам Арсизак, то я могу его назвать: мадемуазель Симона.

— Она сегодня здесь?

— Это как раз та девушка, которая вас встретила.

— Вы не против, если я поговорю с ней наедине?

— О мадам Арсизак?

— Да. Я стараюсь сложить свое собственное мнение об этой женщине, так трагически погибшей и, о которой все говорят только самое лестное.

— И по справедливости, месье комиссар, и по справедливости!

— Я в этом и не сомневался, мадемуазель, однако мне хотелось бы узнать о ней больше, и мне кажется, что клиентки таких престижных магазинов, как ваш, должны немножко открываться тем, кто их одевает.

Мадемуазель Вертюзай ответила с некоторой язвительностью в голосе:

— Конечно, месье комиссар, конечно, хотя мне трудно себе представить, что бы такого могла вам поведать мадемуазель Симона, чего не могла бы сделать я. В конце концов…

Она поднялась.

— Пожалуйста, сидите. Я вам сейчас пришлю мадемуазель Симону. Надеюсь, правда, что это не надолго?

— Можете не сомневаться, мадемуазель, в том, что я приложу все свои силы, чтобы внести как можно меньше беспорядка в отлаженную работу вашего магазина.

Она поблагодарила его кивком головы и удалилась. Через несколько секунд на пороге появилась мадемуазель Симона.

— Мадемуазель мне сказала, что вы…

— Присядьте… Так вот, мне хотелось бы услышать Ваше мнение о мадам Артизак.

— Бог мой… Это была очень-очень порядочная женщина. С большим вкусом одевалась. Прямо-таки с иголочки! Всегда в прекрасном настроении, к тому же с таким пониманием относилась к персоналу!

Полицейский подумал, что ему вот-вот станет дурно. Прямо наизусть все выучила!

— Скажите, мадемуазель, вы давно здесь работаете?

— Шесть месяцев.

— Шесть месяцев? В таком случае, кто занимался мадам Арсизак до Вас?

— Мадемуазель Агата.

— А почему ее ко мне не послали?

— Она… она уехала.

Гремилли почувствовал, что от него что-то скрывают.

— И давно?

— Шесть месяцев.

— По сути дела, вы ее заменили?

— Да, это так.

— А в связи с чем она уехала, эта мадемуазель Агата?

— Я… я не знаю.

Комиссар принялся ее журить прямо-таки по-родственному:

— Вы что, не знаете, что обманывать полицию — это очень нехорошо и опасно?

Симона заколебалась, затем вдруг решилась:

— Вы обещаете мне, что ничего не скажете мадемуазель Вертюзай?

— Я вам это обещаю.

— Агату выгнали.

— Что касается твоего вопроса, но он кажется мне весьма наивным. С чего ты взял, что мир имеет всего две градации? Свет и тьма. Добро и зло? Разве это не глупо? Замыкать себя в рамки своего общества, не смея даже шагу ступить в сторону? Нет, лично мне такое не подходит. Поэтому я стал серым. Тем, кто работает только на самого себя. Независимый человек, что может игнорировать устои Света или загоны Скрона. Таких, как я, довольно много. Некоторые даже есть в этой империи, но это уже иной вопрос. О том, как стать серым, я тебе сказать не могу — это не входит в наши договорённости. Да и не интересно мне это. Теперь о грустном. Ты явился сюда не случайно. Меня попросили устроить всё таким образом, чтобы ты не наглел — мои покровители не желают, чтобы в Заракской империи внезапно закончились разломы. Это не нужно никому. Ни нам, ни вам. Поэтому мне пришлось заманить тебя сюда, подальше от людей, поближе к тьме. Не считай, что я делаю это по доброй воле или из каких-то личных побуждений. Просто выполняю свою работу!

— За что?

— Это мадам Арсизак потребовала ее увольнения.

Старик вновь сделал пасс рукой и перед ним вспыхнули сразу пять символов. Я даже с места не сдвинулся, когда они впечатались мне в грудь. Какой смысл бегать, когда против тебя вышло бессмертное существо?

А вот и первый сучок и первая задоринка! Наконец-то Гремилли встретил того, кто не пел дифирамбы Элен Арсизак! Полицейский облегченно вздохнул. Он почувствовал, что приближается к убитой, что недосягаемая Элен возвращается на землю, приобретая человеческий облик.

— Вам ничего не известно о мотивах этого требования?

Получено комбинированное проклятье: «Ограничитель прохождений».

— Нет… или плохо. Лучше, если вы поговорите с Агатой.

— А где она сейчас?

Вы не можете посещать более 3-х разломов в течение календарного года. В случае входа в 4-й разлом, активируется система самоуничтожения. Ваше тело распадётся на составляющие. Время действия: бессрочно.

— Мне кажется, она нашла работу, только я не знаю, где именно. Впрочем, мне известен ее адрес: улица л’Абрёвуар, 181.

— Так как, вы говорите, ее зовут?

Вы посетили 1 из 3 допустимых разломов.

— Агата Роделль. У нее муж водопроводчик.

Когда Гремилли пересекал магазин, собираясь уйти, он столкнулся с поджидающей его мадемуазель Вертюзай.

— Как видите, мои покровители не желают твоей смерти. Они признают за тобой право хождения по разломам, но только по ограниченному его количеству. Они решили, что трёх в год на первое время будет достаточно. Этот, к слову — первый. Если ты продолжишь оставаться таким же интересным, ограничения можно будет поправить. Но до этих времён нам всем ещё дожить нужно. Всего доброго, Максимилиан Валевский. Передай верховному епископу, что наши ежегодные встречи закончились. Заракская империя перестала быть для меня интересной.

— Ну и как, месье комиссар, удалось узнать что-нибудь интересное?

С этими словами старик подошёл к кровавой арке и смело шагнул внутрь. Внутренности епископа рухнули на землю — свою миссию они выполнили. Серый мастер покинул разлом, а вместе с ней и империю.

— У меня такое впечатление, мадемуазель, что я только зря потратил свое и ваше время. Прошу прощения.

* * *

Мадемуазель Линар, модистка с проспекта Монтеня, была гораздо более молода и гораздо менее надменна, чем мадемуазель Вертюзай. Она встретила комиссара с веселым любопытством, которое возросло после того, как узнала, кем был Гремилли.

Глава 20

— Уж не шпионку ли вы решили отыскать среди моих малышек, месье комиссар?

— Ну что вы, мадемуазель, мне просто хотелось бы поговорить с вами о мадам Арсизак.

Три разлома в год… Я в очередной раз открыл список полученных проклятий — на строке состояния под это выделили целую пиктограмму. «Правда» уже закончилась, но память о ней осталась в виде деактивированного проклятия, а также символа в алфавите. Пояснений там не было, только картинка. Использовать эту картинку, как и несколько предыдущих, возможности не было. В то время как стоило посмотреть на любой из четырёх активных символов, как перед глазами появлялась полупрозрачная рука, делающая те, или иные пассы. Вот только не всё оказалось так радужно, как мне казалось — я заглянул в чернильницу, где хранился порошок чабра. Из банки исчезла примерно треть содержимого, причём без всякого предупреждения. Ровно столько, сколько мне потребовалось для нанесения символа на тело. Получается, навык всего лишь облегчает процесс рисования, но никак не избавляет от требований, накладываемых на символы. Неприятное известие. Символы, требующие человеческих жизней, для меня останутся недоступными.

Лицо модистки неожиданно изменилось.

— Мадам Арсизак…

— Вы не могли бы мне сказать, что у нее был за характер?

Поднявшись на ноги, я поплёлся к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. Разлом превратился в одну большую кормушку. Твари, которых призвал мастер Мерам, сдохли, но монстры, что жили в разломе, никуда не делись и сейчас они торопились поглотить дармовую плоть, коей было неимоверное количество. Причём я не собирался уничтожать местных. Пусть жрут и дарят своему Хозяину дополнительные силы — вдруг он прокачается до одиннадцатого уровня? Гадкий старик не предупредил, можно ли мне выходить из разлома. Не увеличится ли мой счётчик на единицу, если я хоть на мгновение покину подземелья? Проверять это не хотелось.

— Все, что я скажу, останется между нами?

Добравшись до первой пещеры первого уровня, я принялся разгребать завал из тел кронов, чтобы очистить проход. Сомнений не было — рано или поздно появиться кто-то любопытный, кто решит проверить, что творится в разломе. Он-то мне и нужен, этот любопытный. Для того, чтобы добраться до Хозяина, мне требовалась еда, вода и Алия. Да, я собирался использовать на своей личной служительнице новый символ.

— Вне всякого сомнения.

— Тяжелый характер, очень тяжелый.

«Слово».Усиливающий символ. При нанесении на тела двух человек позволяет связать их ментальной нитью, позволяющей общаться на расстоянии. Для общения необходимо положить руку на символ. Для прекращения общения необходимо убрать руку с символа. Для каждого человека требуется свой символ. Время действия — бессрочно. Для использование требуется порошок чабра.

— То есть?

— Ей никогда ничем нельзя было угодить, всем вечно недовольна. Она буквально наслаждалась своими мелкими уколами по поводу наших моделей, от которых, по ее словам, за версту несло провинцией. Клянусь вам, что, если бы она не вращалась в таких знатных кругах Перигё, я бы давно ее выставила за дверь. Так что, когда она появлялась, среди девочек начинался настоящий переполох.

Идея удалённого общения мне нравилась. Как и в целом навык «Рунописец». Основная проблема, как всегда, заключалась именно в обучении — где найти грамотных наставников? Ведь, как показала практика, можно использовать не только отдельные символы, но и составлять из них целые слова! Наверняка именно эти слова превратили старика в сущее чудовище. Никак не мог мастер Мерам за свою жизнь «нажрать» так много эликсиров на улучшение. Даже если он поглотил всех гвардов этого мира, всё равно не хватит, чтобы получить +1000% к девяносто двум параметрам. Никак не хватит. Значит, всё дело в символах, словах, а то и предложениях, что использовал на себя старик. Потому что не может всемогущее существо, способное захватить весь мир одной пяткой правой ноги, заниматься нанесением символов на задницы разных отцов Пифров. Он явился в нашу империю ради заработка, каким бы он ни был. Осталось прижать верховного епископа к стене и выяснить, чем расплачивалась Крепость?

* * *

Высвободив проход на свободу, я устроился в центре пещеры и стал ждать. Ко мне явно придут не сегодня — сегодня люди напуганы. Может быть даже не завтра. Но послезавтра, когда основные эмоции улягутся, страх отступит и жители потихоньку начнут возвращаться в свои дома, обязательно отыщется какой-нибудь мальчонка, что заглянет в ратушу. Не может не заглянуть!

Обувной магазин, который держал на улице Республики Сели, полнокровный мужчина с седеющей шерстью на груди и очками в металлической оправе на носу, встретил Гремилли уже знакомым звоном колокольчика. Хозяин пригласил полицейского пройти в ателье и, узнав о цели визита, не стал ходить вокруг да около:

— Мадам Арсизак? Та, которую удушили? Зануда! Можно было подумать, что она испытывала садистское удовлетворение, выматывая вам все нервы. То там ей переделать, то там подправить… И все это, как вы понимаете, с такими обидными комментариями! Иногда, когда я был уже на пределе и готов был дать ей пинка под зад, она шипела на меня: «Вам, думаю, будет не очень приятно, месье Сели, если я расскажу всем своим подругам, что вы не в состоянии сшить пару туфель, которые хорошо сидели бы на ноге, а гоните вместо этого какие-то ботинки, способные вызвать смех даже у деревенского сапожника». Я еле сдерживался, чтобы не выплюнуть ей прямо в лицо все, что я о ней думаю. Настоящая скотина! Не хотелось бы мне оказаться на месте ее мужа, и если это он провернул это дело — я, конечно же, ничего не утверждаю, — то я его понимаю.

Поразительно, но ждать мне пришлось всего сутки. Когда раздались голоса, я мирно спал в центре уже очищенной пещеры. Твари разлома достаточно быстро разделались с плотью призванных кронов и даже вытащили какую-то часть из ратуши. Но без особого фанатизма. Как и мне, тёмным монстрам категорически не хотелось вылезать из любимого разлома. Открыв глаза, я уставился на четвёрку облачённых в латы воинов, что со щитами наперевес и выставленными вперёд пиками входили в разлом. Я поднялся на ноги и на всякий случай поднял руки вверх, показывая, что безоружен.

* * *

— Макс? — раздался изумлённый голос, в котором я без труда узнал Графиню. — Ты что тут делаешь?

Мадам Домейрат, пирожница с улицы Тайфера, рассыпалась в похвалах в адрес погибшей. Гремилли пришлось выслушать в очередной раз песню, содержание которой ему было прекрасно известно с самого приезда в Перигё. Месье Домейрат, молча наблюдавший за женой, вдруг вступил в разговор:

— Послушаешь тебя, так прямо бальзам на душу!

— Сижу, вас жду, — ответил я, не сдержав улыбку.

Жена встревоженно посмотрела в его сторону:

— Здесь безопасно? — спросил Баламут, опуская копьё, но не убирая щит.

— Не обращайте на Антуана внимания, месье комиссар, много он знает! Стоит ему только отойти от печи, и его ничего не интересует. Конечно, не следует все видеть в радужном свете, в жизни не всегда получается так, как того хочется.

Муж не выдержал:

— В первой пещере — да. Остальной разлом я не чистил. Народ, мне нужна ваша помощь. Позовите сюда мать Алию, мою служительницу. Это важно.

— А кто виноват? Ты, Дельфина, привыкла сама себе морочить голову, а теперь принялась еще за месье комиссара! Месье, — повернулся он к Гремилли, — я вам расскажу сейчас все как есть: эта Арсизак была настоящей выдрой!

Дельфина простонала:

— Ты не можешь выйти из разлома? — догадалась Графина, тоже опуская оружие и поднимая забрало. Всё такая же красивая и уставшая от жизни женщина.

— О, боже!..

Но тот уже не мог остановиться:

— Могу, но есть нюансы. Портал, что создавал тварей, я уничтожил, мастер Мерам сбежал, ставший обращённым епископ Цват мёртв и уже сожран местными, сам разлом я ещё не чистил. Это из основных новостей. Если не тяжело — принесите чего-нибудь пожрать, а? Трое суток без еды и воды мало кому шли в пользу.

— Она понимала, что ее не рискнут послать подальше, и пользовалась этим. Мне жалко было смотреть на Дельфину. Судите сами. Как-то в воскресенье она специально выждала момент, когда в магазине скопилось много народу, и заявила таким слащавым голоском: «Кстати, мадам Домейрат, то пирожное с кремом, которое вы мне продали в прошлый вторник, было не очень. Вы кладете только свежие яйца?» Или: «Мадам Домейрат, я убеждена, что вашей вины здесь нет, но двое из наших гостей почувствовали себя неважно после вашего кулича… Да и у меня самой был какой-то привкус…» И попробуй скажи ей что-нибудь! Приходилось извиняться, терпеть эти оскорбления. Одно слово, ведьма!

* * *

— Держи, — ко мне прилетела небольшой рюкзак с минимальным набором пищи, но смертники не спешили заключать меня в объятья. Они и подходить ко мне опасались. Ибо кто его знает, этого тёмного Макса? Скрон его поймёт, почему он не может выбраться из разлома. Может, уже и сам стал обращённым?

Решив отложить свой визит к Агате Роделль до вечера, Гремилли вернулся в гостиницу, поднялся к себе к номер, растянулся на кровати и принялся рассуждать о том, что сегодня услышал. Единодушие опрошенных коммерсантов делило город на две части — цвет общества, где высоко почитали мадам Арсизак, и мир розничной торговли, отношение которого к ней было совершенно другим. Комиссару начало казаться, что, вероятно, он сможет нащупать тропинку в этой темной истории. После менее чем двухчасовых поисков перед ним было уже другое лицо умершей, та ее теневая часть, которую, скорее всего, не могли видеть те, кого она посещала или принимала у себя на бульваре Везон. Полицейский готов был позвонить следователю и посоветовать ему не слишком доверяться ни своим информаторам, ни своим сословным предрассудкам.

— Буравчик, одна нога здесь, другая там. Тащи сюда мать Алию, — приказала Графиня, усаживаясь на камни. — Макс, расскажешь, что здесь произошло? Или это тайна?

Около семи вечера Гремилли вышел из гостиницы и, предвкушая новые для себя открытия, не спеша спустился по бульвару Фенелона, свернул на бульвар Жорж-Соманд и вышел на улицу л’Абрёвуар, бегущую вверх по одному из склонов старого города. Семья Агаты Роделль занимала приземистый домик с толстыми стенами, устрашающий вид которого не могло смягчить даже настоящее изобилие цветов в горшках, подвезенных, где только это возможно. Входную дверь зеленого цвета украшал симпатичный старинный молоточек. Нетрудно было догадаться, что обитатели домика были не лишены вкуса. Гремилли постучал. Почти тотчас же дверь отворилась, и он увидел стоящую на пороге молодую женщину. На ней был надет фартук, а в руках она держала шумовку. При виде гостя она покраснела.

— Никакой, — ответил я. — Меня поимели, причём во всех известных позах и положениях.

— Ой, извините меня, я думала, это муж, он ключи забыл.

— Нет, мадам, придется вас разочаровать. Я — комиссар полиции и пришел просить вас оказать мне небольшую услугу.

Пока Буравчик бегал за моей личной служительницей, я красочно рассказал о том, через что мне пришлось пройти за последние два дня. Понятия не имею, о чём договорятся церковники с имперцами, так что чем больше людей знает о том, что на самом деле случилось, тем лучше. Начал я с поместья, а закончил уже разломом и мастером Мерамом, превратившим меня в разломного импотента. Формулировка не моя — это Склянка так меня нарёк, получив от Графини заслуженный подзатыльник.

Затворив дверь, она облокотилась на нее спиной.

— Значит, собираешься торчать здесь до последнего, пока не закроешь?

— Меня?

— То есть рассказать мне, из-за чего мадам Арсизак настояла, чтобы мадам Вертюзай уволила вас с работы?

— Это десятка, — сказал я, заставив присвистнуть смертников. — Да, епископ долго её культивировал. Можно сказать — взращивал. До восьмого уровня, как мне кажется, проблем не будет, но десятый и десятый придётся пострадать. Сколько — понятия не имею. На восьмой у меня ушло больше недели, здесь точно будет дольше. Потому пища мне и требуется.

— Ах, вот вы о чем… Извините, я только переоденусь и сниму кастрюлю с плиты.

— Нет-нет, что вы! Мне бы очень не хотелось, чтобы по моей вине месье Роделль остался без ужина. С вашего разрешения, я войду с вами.

— Я слышала, что через три недели у тебя встреча с императором, — задумчиво произнесла Графиня. — А ещё ты освободил трёх смертников.

Она засмеялась и направилась на кухню, слыша шаги идущего за ней полицейского, удовлетворенного тем, что удалось добиться ее расположения. Продолжая заниматься своими кулинарными делами — помешивать овощной суп, — Агата заявила:

— Освободил, — подтвердил я. — Не забывай — я закрыл восьмёрку. У меня появились «Усилители», которые я и обменял на свою группу.

— Мадам Арсизак была сущей злодейкой… Поначалу между нами все складывалось хорошо. Когда я была беременна, она меня прямо-таки завалила подарками для будущего ребеночка, потом приходила смотреть малыша… И вот однажды, в одну из примерок, она стала мне говорить, что слышала, будто у моего мужа появилась какая-то пассия… Жозеф, месье комиссар, у меня водопроводчик. Сейчас он работает управляющим на складе, но не гнушается при случае подработать и часто ходит к клиентам на дом. Теперь вы понимаете, на что она мне намекала?

— А здесь десятка, — всё также задумчиво произнесла Графиня и прямо посмотрела на меня.

— И как вы отреагировали на это?

— Мне понятна твоя мысль, Графиня, не понятно только то, что я с этого получу? Сама понимаешь — лишаться четырёх «Усилителей» ради людей, с которыми я пересекался всего пару раз в своей жизни, не самое разумное действие.

— Я ей ответила, что полностью доверяю своему мужу и что те, кто разносит подобные сплетни, — просто лгуны. В тот раз она мне больше ничего не сказала, но в последующие месяцы, стоило ей прийти, как она начинала вздыхать, глядя при этом на меня жалостливыми глазами. Я думала, она отцепится от меня, видя мою реакцию, однако где-то полгода назад я узнаю от Жозефа, который при этом устроил мне грандиозный скандал, что она пригласила его к себе якобы что-то починить, а на самом деле, чтобы наговорить обо мне кучу гадостей. Оказывается, я под видом разноски платьев по домам часок-другой проводила с мужьями некоторых из наших клиенток. Она, видите ли, посчитала своим долгом поставить в известность об этом Жозефа, который ей был, оказывается, бесконечно симпатичен, к тому же она не выносила, по ее словам, малейшую ложь и лицемерие. Она даже намекнула, что, мол, наш сын больше похож на какого-то ее знакомого адвоката, чем на родного отца. Если бы мы с Жозефом не любили друг друга, то все могло полететь в тартарары. Однако после того, как я рассказала Жозефу, что она о нем наплела, он готов был броситься на бульвар Везон, чтобы задать ей как следует. Вы себе представить не можете, каких трудов мне стоило его удержать. Я решила, что сама выскажу ей все, что мы с мужем о ней думаем. Разумеется, мадемуазель стала на сторону своей дорогой клиентки и вышвырнула меня на улицу.

— Как вы думаете, мадам, что заставило Арсизак вести себя таким образом?

— Склянка алхимик. Не самый лучший, но и плохим его назвать нельзя. Где ещё ты найдёшь преданного только тебе алхимика? Баламут — начальник городской стражи одного города в восточном регионе. Даже говорить о его компетенции не нужно. Буравчик — маг, что в прошлой жизни служил в тайной канцелярии. Боевые навыки моих людей за то время, что они были смертниками, отточились до совершенства.

— Так ведь это была настоящая стерва! Она не выносила, если кто-то рядом с ней был счастлив. Ей обязательно надо было все изгадить! Так что тот, кто ее придушил, сослужил славную службу городу!

— Ты правильно сказала — твоих людей. Если я возьму их, кому они будут служить? Мне или тебе?

— А это, случайно, был не ваш муж?

— Жозеф? Этот бедолага? Что вы, он на такое абсолютно не способен. Возможно, тогда, полгода назад, в порыве гнева он и мог задать ей хорошую трепку, а сейчас мы вообще об этой Арсизак и не вспоминаем.

— Тебе. Как и я. Графиня — это не просто имя. До того, как попасть в смертники, я была графиней. Управляла городом, почти в одиночку вела все дела. В моём лице ты получишь управляющего, которого не найдёшь больше нигде.

* * *

— Ты вот так легко соглашаешься сменить привычную Крепость на непонятного меня? То, о чём ты говоришь, по сути является той же самой каторгой, только без приставки «смертник». Тебе осталось всего три или четыре года до освобождения. Только не говори, что ты не знаешь про указ десяти лет?

Гремилли, словно напавший на след дичи охотничий пес, находился в состоянии сильного возбуждения. Он не скрывал, что испытывал удовольствие, разрушая так спешно воздвигнутый в честь Элен Арсизак памятник, почувствовав, наконец, что теперь ничто не сможет помешать ему вытравить убийцу из логова, кем бы тот ни оказался.

Проверив свои записи, полицейский решил нанести визит Маргарите Тришей, приходящей каждое утро на бульвар Везон. Он сомневался, что она была до конца искренна с его коллегой Сези.

— Знаю, — кивнула Графиня. — Вот только мою группу всё чаще и чаще начали посылать туда, откуда вернуться просто невозможно. Несколько дней назад нас направили на тройку в северном регионе. Всего четверых, без поддержки! Час назад мы добрались до Кострища, где верховный епископ отменил предыдущее задания и отправил сюда. Нам даже глубину разлома не сообщили — потребовали очистить первые два-три уровня. Если это действительно десятка, то твари третьего уровня нас просто сожрут и не подавятся. Но кого это волнует? Важно очистить всё, чтобы добытчики ресурсов приступили к своим обязанностям. До этого была восьмёрка и целые толпы смертников, которые на ней сгинули. С каждым месяцем разломы становятся сложнее, сил на все не хватает. Я смирилась, что мы просто не доживём до нужного срока, но если ты нам поможешь выбраться, вернее людей у тебя не будет. Никто из нас не претендует на те роли, которые я обозначила. Мы готовы даже быть простыми крестьянами, если тебе будет так удобней.

Маргарита Тришей жила за Бурлачным путем, на улице Сент-Клера. Ему открыла девочка лет двенадцати, которая, выслушав просьбу комиссара, повернулась и прокричала куда-то внутрь:

— Ма! тут какой-то м’сье к тебе пришел!

— Это только твоё мнение, или всех остальных? — я посмотрел на Болтуна и Склянку.

Мадам Тришей, полная, с усталым видом и преждевременно постаревшая женщина, вынырнула из темноты.

— Дохнуть не хочется, — кивнул Болтун. — Считаю, то, что я в прошлом натворил, уже отработал сполна. Убитых не вернуть, да и Скрон с ними. Если появится шанс выкарабкаться — воспользуюсь. Графиня права — вернее людей ты не найдёшь.

— Что вам угодно?

— Я — офицер полиции и занимаюсь расследованием обстоятельств смерти мадам Арсизак.

— На меня можешь даже не смотреть, — Склянка сделал такое выражение, какое бывает только у закадычных пьяниц. — Мне, на самом деле, всё равно, где умирать. Что на свободе, что в разломе. Прежний я умер, новый на его месте не вырос. Осталось безвольное тело, которому ничего не нужно. Но группу я не предам. Это точно. И дело, которое мне дадут, выполню добросовестно.

— Я уже отвечала.

— Мне это известно, мадам, но я приехал из Бордо и хотел бы лично вас послушать.

Она угрюмо проворчала:

— А что толку-то?

— Позвольте мне это самому решать.

Она пропустила гостя в комнату, которая была, вероятно, детской, если судить по царившему в ней беспорядку и разбросанным на полу игрушкам.

— Давайте, м’сье, я слушаю вас.

— Нет, это я вас слушаю. Расскажите мне о мадам Арсизак.