— Простите. Я отвлекся. Что вы сказали?
— Ничего страшного. Я понимаю, вам предстоит тяжелый день. Я сказал, что сначала мы отвезем вас туда, где нашли тело, потом — к подъемнику, где… в общем, на котором вы тогда поднимались. Не знаю, помните ли вы спуск, он вне трассы и interdit, то есть под запретом, в такую погоду, поэтому мы не советуем вам заходить дальше. Но если вы настроены все-таки посмотреть и уверенно стоите на лыжах, то мы, возможно, найдем для вас подходящего инструктора, если погода наладится…
— Нет, — перебиваю его я, — спасибо, не стоит. Я не катался с тех самых пор и сейчас не собираюсь начинать. — Это звучит резче, чем я хотел. — Но спасибо за предложение, я понимаю, что вы стараетесь помочь, — добавляю я.
Дидье коротко кивает.
— Как пожелаете. Далее мы встретимся с Гийомом, водителем грейдера, который нашел вашего брата. Мы подумали, возможно, у вас будут к нему вопросы…
Киваю в ответ:
— Понятно. Спасибо.
Он указывает на внедорожник, припаркованный у входа, и протягивает мне куртку.
— Я пригнал машину — ехать недалеко, но так будет удобнее, чем пешком. Мэтт сказал, что у вас нет теплой одежды, потому что вы приехали из другого климата, и я принес вам эту. Надеюсь, я вас не обидел? Вы можете оставить ее себе, если захотите, но я понимаю, что с этим местом для вас связано много тяжелых воспоминаний, так что вы не обязаны.
Я натягиваю куртку — огромную, с логотипом курорта красным по черному, — и внезапно мне становится чуть лучше. Она мягкая, словно пуховая перина. Совершенно точно я ее оставлю.
— Большое спасибо. Очень предусмотрительно с вашей стороны.
— Если вы готовы, можем ехать.
Дидье разворачивается и направляется к машине. Мы с Мэттом следуем за ним.
* * *
Вся ситуация ужасно тягостная и неловкая. Мы поднимаемся вверх по склону, выезжая из деревни. Дорога постепенно сужается и превращается в тропу. Доезжаем до старой пастушьей хижины, где Дидье останавливает машину и говорит:
— Можно выходить.
Мы находимся на краю трассы, сразу над деревней, и мимо стремительно проносятся лыжники в разноцветных костюмах. Как только я ступаю на землю, ноги промокают, потому что снег забивается в мои легкие кроссовки. Снегопад не прекращается, ветер так и свищет. Я заталкиваю руки поглубже в карманы подаренной куртки, потому что у меня нет перчаток, но тут же понимаю, что в данной ситуации это выглядит непочтительно, поэтому вытаскиваю их и сжимаю в кулаки, чтобы сразу не замерзли.
Дидье указывает на склон и осторожно говорит:
— Вашего брата нашли там, на другой стороне трассы. В ту ночь сошла небольшая лавина, и тогда, видимо, тело сместилось с первоначального места. Думаю, перед тем как его подняли, полиция сделала фотографии; не знаю, захотите ли вы их увидеть, но если у вас возникнут вопросы, вы сможете позднее их задать.
— Нет, всё в порядке, спасибо.
В неловком молчании мы втроем стоим, уставившись в землю. Я складываю руки перед собой и зажмуриваю глаза, словно в молитве, но на самом деле думаю лишь о том, какие мокрые у меня ноги, как мерзнут пальцы и сколько еще придется тут простоять, пока можно будет вернуться в теплый салон внедорожника.
Открываю глаза и бросаю взгляд на Дидье. Интересно, он думает о том же? На улице жуткий мороз.
— У вас есть вопросы? — мягко интересуется он. — Мы не торопимся; поедем к подъемнику, когда вы будете готовы.
— Вопросов нет. Спасибо, что привезли меня сюда, я очень вам признателен.
Мы усаживаемся назад в машину, и Дидье заводит мотор.
Так холодно мне не было еще никогда в жизни, и я в ужасе от следующего этапа нашей поездки, которым, очевидно, станет подъемник. Меньше всего мне сейчас хочется ехать на нем, но будет, наверное, просто неприлично заявить об этом вслух. Вот почему я так радуюсь, когда вижу, что старую кресельную канатку заменили на современную, с кабинами.
— О… здесь ведь были кресла… когда мы катались? — спрашиваю я. — Или я что-то путаю? Я уже говорил Мэтту, что мало что помню о том дне…
— Да, действительно, были. Это самый новый наш подъемник — один из наиболее скоростных в регионе. Каждый час он может перевозить до…
Дидье замолкает, видимо, сообразив, что сейчас неподходящий момент хвастаться скоростью нового подъемника.
— Да, на канатке было очень холодно. И ветрено. Это мне запомнилось, — замечаю я.
— Наверняка. Я читал отчеты — в тот день из-за ветра подъемники закрыли вскоре после вашего… инцидента.
Снова неловкая пауза.
— Вы хотите подняться? — спрашивает Дидье. — Мы можем высадиться на вершине или, если вы захотите, просто сделать круг и сразу вернуться назад. Решать вам.
Я вообще не хочу никуда ехать — зачем? Но, чувствуя, что этого говорить нельзя, отвечаю:
— Да, давайте поднимемся. Спасибо.
Дидье обращается на французском к оператору подъемника, и тот открывает для нас турникет, одновременно приветствуя меня коротким сочувственным кивком. Мы садимся в кабину, нисколько не похожую на обшарпанные, исцарапанные плексигласовые «пузыри», запомнившиеся мне с прошлых поездок. Эта больше напоминает дорогой лимузин с затемненными стеклами и сиденьями, обитыми искусственной кожей, который движется так плавно, что этого даже не замечаешь. Наверняка Дидье распирает желание поговорить о его выдающихся свойствах, и он сделал бы это, находись в кабине кто угодно другой; но сейчас француз хранит почтительное молчание.
На вершине мы вылезаем и выходим из здания станции. Тут еще холодней и ветреней, и я чувствую, как снег снова набивается мне в обувь. Потихоньку делаю шаг назад, чтобы оказаться на противоскользящем резиновом коврике, ведущем со станции, а не на снегу.
— Итак, — говорит Дидье, задумчиво прикладывая палец к губам. — Насколько мы поняли из отчетов, вы поехали в том направлении.
Он указывает на знак, где написано «Hors piste»
[8]. Надпись сопровождает броский и, пожалуй, не совсем уместный с учетом ситуации рисунок со схематичным человечком, падающим с обрыва. Все смущенно замолкают, явно обратив на него внимание и решив ничего не говорить.
— Как вы помните, погода была плохая, и вы, к сожалению, разошлись со своими проводниками. А после этого… ну, мы не знаем. Вас нашли на рассвете следующего дня в пещере, которую вы выкопали в снегу, с переохлаждением, в бессознательном состоянии, а несчастный Уилл… судя по тому, где было обнаружено тело, можно предположить, что он сорвался со склона. В целом эта тропа не очень опасна, но в плохую погоду спуск по ней сложный.
Снова воцаряется тишина. Это просто ужасно. Внезапно я ощущаю приступ жара, и мне кажется, что меня вот-вот стошнит, но я сглатываю, чтобы подавить дурноту.
Мне хочется заорать во все горло или, по крайней мере, крикнуть им, что я не понимаю, зачем они заставляют меня через это проходить, хотя в этом нет никакой пользы и Уилла уже не вернуть, но вместо этого я слышу собственный голос, который уверенно и вежливо говорит:
— Понятно. Спасибо. А сейчас мне хотелось бы вернуться назад.
Мэтт снова кладет руку мне на плечо, и я отворачиваюсь, делая вид, что иду назад к кабине, хотя на самом деле просто не хочу, чтобы меня кто-то трогал.
— Конечно, — говорит Дидье. — Едем.
— Кстати, если вы не против, я не хотел бы встречаться с водителем. Вопросов к нему у меня нет. Все это и так очень печально; думаю, я увидел достаточно.
Дидье кивает.
— Никаких проблем. Я все понимаю. Давайте просто пообедаем вместе, а потом мы отвезем вас в больницу, опознать тело.
* * *
Обед очень неплох. Похоже, меня отвели в лучший ресторан курорта — судя по обложке меню, недавно он получил мишленовскую звезду. Нам подают несколько крошечных блюд, больше похожих на произведения искусства, чем на еду. К моему облегчению, мы отвлекаемся от темы несчастного случая, перейдя на простую успокаивающую светскую болтовню; я рассказываю про мои путешествия и жизнь в Таиланде, а Дидье, в общих чертах, — о курорте и своей карьере. Судя по всему, это заготовленная речь, которую он привык произносить перед журналистами и бизнесменами, желающими инвестировать в курорт.
Устрицы потрясающие; никак не могу запомнить, в каких месяцах их можно есть — когда в названии есть буква «р» или когда ее нет, — но в таком роскошном месте волноваться об этом не приходится. Десерт впечатляет: это шоколадный крем в сфере из сахарных нитей. Но когда подают кофе с птифуром, я, несмотря на несколько выпитых бокалов прекрасного вина, чувствую, как настроение стремительно портится. Сейчас мне предстоит увидеть тело Уилла.
Никто не говорил, что я обязан это сделать, но, судя по всему, именно этого от меня ожидают. Я не знаю, как это работает, но вроде бы сейчас все решает анализ ДНК? Или карта от дантиста? Он ведь умер много лет назад…
Я действительно не представляю, чего ожидать.
* * *
После поездки в машине, показавшейся мне вечностью, хотя на самом деле она длилась не больше часа, мы подъезжаем к небольшому госпиталю.
В приемном отделении Дидье что-то говорит женщине за стойкой, и она бросает на меня сочувственный взгляд — я уже начал к этому привыкать, — а потом пускается в многословные объяснения, сопровождающиеся активной жестикуляцией. Наверное, объясняет, куда нам идти.
— Итак, вас уже ждут, — сообщает Дидье. — Тело вашего брата находится в часовне. Решайте сами, хотите ли вы его увидеть; если это кажется вам слишком тяжелым, необходимости нет. Будет достаточно, если, с вашего разрешения, у вас возьмут мазок из полости рта для анализа ДНК, и он подтвердит, что… нашли действительно Уилла.
Меня охватывает паника. Хочу я посмотреть на него? Я не знал, что у меня будет выбор. Как он может выглядеть, пролежав столько лет в снегу?
— Хм… даже не знаю… не уверен… — бормочу я.
Дидье трогает мою руку, и на этот раз я с изумлением осознаю, что рад прикосновению другого человека.
— Простите. Мы должны были разъяснить вам процедуру. Сейчас я отведу вас к медсестре — она уже видела вашего брата. Она возьмет мазок и, возможно, расскажет вам, чего ожидать. Тогда и решите, хотите вы видеть его или предпочтете запомнить таким, какой он был. Вы согласны?
Я киваю и с трудом заставляю себя прошептать:
— Спасибо.
У меня подкашиваются ноги и выступают слезы на глазах. Наверное, не стоило пить столько вина за ланчем. Я спотыкаюсь, и Дидье осторожно подводит меня за локоть к стулу.
— Принести вам чего-нибудь? Может, стакан воды?
Единственное, чего мне сейчас хочется, это лечь и заснуть, но я соглашаюсь выпить воды, потом делаю пару глубоких вдохов, и головокружение проходит.
— Извините. Спасибо вам. Сами понимаете, день сегодня эмоциональный. Но я уже в порядке. Можем идти к медсестре.
Сестра, пожилая женщина с добродушным лицом, совсем не говорит по-английски. С помощью Дидье она объясняет, что возьмет мазок у меня с внутренней стороны щеки, делает это, а потом заталкивает подобие гигантской ватной палочки в пластмассовую трубку.
Она долго что-то объясняет на французском, и Дидье переводит:
— Сестра сказала, что результат будет готов в течение суток, потому что, с учетом обстоятельств, анализ проведут в срочном порядке. Она читала отчеты полиции и патологоанатома, а также видела вашего брата и хочет подчеркнуть, что по состоянию… хм… в общем, по его телу и оставшейся одежде можно почти с уверенностью утверждать, что это Уилл.
Я киваю, и голова снова кружится.
— Да. Да, я понимаю.
— Еще она сказала, что вы можете увидеть его, если хотите, потому что многие родственники находят в этом утешение. Однако в данном случае, поскольку он долго пролежал в горах, тело выглядит плохо, и вы, возможно, предпочтете не смотреть на него. Но она подчеркивает — это только ваше решение.
Я киваю, на этот раз помедленней. До сих пор не могу решить, как будет лучше.
— Поскольку тело — то есть, прошу прощения, Уилл — пробыло в снегу так долго, установить причину смерти не представляется возможным, — продолжает Дидье. — Хотите, чтобы я сообщил вам некоторые детали из отчета патологоанатома, или лучше не стоит? Вы могли бы и сами его прочитать, но отчет на французском.
— Скажите, что там написано; я хочу знать, — с удивлением слышу я собственный голос, хотя на самом деле не знаю, нужно ли. Это все равно ничего не изменит.
Дидье кивает.
— Хорошо. Судя по всему, произошло падение — сломано несколько костей и основание черепа. Высота была большая — это объясняет в том числе, почему его не нашли, ведь тело лежало далеко от склона. Он погиб мгновенно и не страдал. Надеюсь, это немного вас утешит.
Я киваю.
— Спасибо. Мне важно было это узнать.
— Я могу также напомнить, во что он был одет. На нем была голубая лыжная куртка «Спайдер» и черные брюки — они разложились сильнее, поэтому фирму установить не удалось. Вы не помните, какой…
Я трясу головой.
— Простите, это было так давно… Я не помню, в чем он катался.
Я не добавляю, что не стал проявлять фотографии, которые сделал в ту поездку. Не хотел ворошить воспоминания.
— Ничего страшного. Результаты анализа поступят очень быстро и всё подтвердят. Теперь осталось решить, хотите ли вы увидеть вашего брата.
Я вдруг понимаю, что принял решение.
— Нет. Благодарю. Думаю, я воспользуюсь советом медсестры — запомнить его таким, какой он был. Думаю, Уилл и сам этого хотел бы.
Но я знаю, что это неправда. Ему было бы наплевать, захочу я смотреть на его труп или нет. Единственное, чего он хотел бы, — это остаться в живых.
54
Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция
Реа
До сих пор мне удавалось избегать продолжительного общения с Адамом. Он не выказал никаких признаков узнавания, когда мы завтракали, да и, как сказал Кэмерон, с чего бы? Это произошло так давно, и в тот день стоял такой холод, что мы были закутаны по уши и он даже не видел моего лица. И вообще, у него было двадцать лет на то, чтобы разобраться в ситуации и предпринять какие-то действия, а он ни разу не дал о себе знать. Соответственно, мне не о чем волноваться.
Но я ощущаю совсем другое. Чувство вины, преследовавшее меня два десятилетия, и та наша ложь лежат на моей душе тяжелым грузом. Я больше не могу его тащить. Не могу проводить время с братом человека, в смерти которого я — по крайней мере, частично — тоже повинна. Не могу притворяться, что сочувствую его потере, потому что эта потеря произошла по моей — нашей — вине, и мы лгали о ней так долго.
— Дороги уже открыты, — говорю я Хьюго. — Мы ведь можем уехать? Сослаться на какую-нибудь чрезвычайную ситуацию на работе или что-то в этом роде? Уверена, Саймон поймет.
Хьюго вздыхает.
— Нам и так осталось всего пара дней. Я уже говорил: будет очень сложно попасть на другой рейс после всего, что тут случилось, да и Саймону с Кэмероном это покажется грубостью с нашей стороны, а мне очень нужно, чтобы они оба согласились со мной сотрудничать. Поэтому нет, прости, но нам придется остаться. В конце концов, — он обводит рукой нашу комнату, — есть места и похуже, в которых можно застрять, правда? Милли так о нас заботится, да и компания не так уж плоха.
— Это правда, но я не могу больше сидеть тут взаперти, особенно теперь… когда этот человек с нами. И, кажется, Кэм… Кэмерон снова собирается к нам на ужин? Он просто отвратителен — хоть в этом ты согласен со мной? С меня хватит подобного общения.
— Обычно тебе нравятся вечеринки.
— Только не сейчас. Мы можем уехать домой?
Хьюго прищуривается.
— В чем все-таки дело? Ты что-то от меня скрываешь?
Я чувствую, что краснею.
— Нет, конечно.
Я не могу ему сказать. Он бросит меня, если узнает, что я виновна в смерти человека, да еще и лгала об этом долгие годы. И тогда я окажусь практически на улице — одна, без копейки в кармане. В точности, как на тот момент, когда Кэмерон заставил меня тайком проникнуть на вечернику к Хьюго в Музее естественной истории. В последнем моем приличном платье, по уши в долгах и с судебными приставами, стучащимися в двери. Жить с Хьюго может быть скучно, но в целом он неплохой человек, и нищета пугает меня гораздо больше. Все очевидно.
Хьюго берет меня за руку.
— Это из-за того, что ты не хочешь детей? Поэтому не хочешь оставаться здесь со мной? Всё в порядке, за таблетки я тебя уже простил. Мы можем подождать. Я просто предпочел бы, чтобы ты поговорила со мной, а не принимала противозачаточные за моей спиной, но… я все равно тебя люблю. Ты мне нужна. А будущий ребенок — это вишенка на торте.
Я сразу смягчаюсь. Сжимаю его ладонь.
— Всё в порядке. Нам не нужно ждать. Я уже перестала принимать таблетки. Но все равно хочу скорее домой.
Но он отнимает свою руку.
— Так легко ты меня не перехитришь. Прости, Реа, но мы остаемся.
55
Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция
Хьюго
— Это шале было построено в две тысячи шестнадцатом году, — разливается Кэмерон, — хотя может показаться, что оно стоит тут уже давно. Весь камень местный, за исключением мрамора на кухне, одного из лучших на рынке. Как вы видите, на стенах у нас рисунки Бэнкси — никакой альпийской чепухи вроде деревянных сердечек и лыж для наших гостей. Покрывала из натурального меха, потому что это нравится клиентам, но мы можем заменить их на искусственные, если гости озабочены вопросами экологии — только предупредите. Правда, такого практически не бывает. Шампанское — «Боланже», если клиенты не попросят другое; во всех комнатах парфюмированные свечи люксового сегмента — мы предлагаем разные бренды и ароматы, перечислив их в электронном письме, которое отправляем гостям до прибытия. Любое желание — от трансфера на вертолете до стейков из аллигатора на ужин — мы с радостью удовлетворим; естественно, за соответствующую плату. Все делается на заказ — богатые это любят.
Весь остаток дня Кэмерон таскал меня по своим шале. В моих глазах он остается полным придурком, но, должен признать, шале действительно впечатляющие, а сам он на рынке роскоши как рыба в воде.
— Сколько недель в году у вас обычно полная бронь? — спрашиваю я.
Кэмерон бросает на меня недовольный взгляд, хотя вопрос, безусловно, вполне разумный.
— Обычно зимой мы полностью забронированы, плюс еще летом пару недель. Но встречаются такие клиенты, у которых денег больше, чем здравого смысла, — с них можно запрашивать просто бешеные суммы за пик зимнего сезона. Иногда богатые семьи бронируют дома вроде вашего на весь сезон: привозят с собой детей, нянек, учителей и тому подобное, прилетают на частном самолете или вертолете, благо у нас есть посадочная площадка. Могут провести тут в результате не больше пары недель, а мы получаем полную оплату за несколько месяцев. Некоторые приезжают и даже не катаются. Не представляю, зачем им платить такие деньги, какие мы с них запрашиваем, но они платят, так что я не жалуюсь.
— Звучит неплохо, — говорю я, прикидывая, соответствует ли отношение Кэмерона к клиентам подходу компании «Редбуш», которая славится своим индивидуальным сервисом. — А сам ты часто… хм… общаешься с гостями?
Он издает странный звук, больше похожий на лай, который, как я успел узнать, считается у него смехом. В который раз за неделю я жалею, что со мной нет Оливии — она гораздо лучше умеет обращаться с типами вроде Кэмерона. И она куда надежней Реа, говоря к слову.
— Вот уж нет, — отвечает он. — На этой неделе я показался только потому, что ты — большая шишка в «Редбуше», да еще и Саймона с собой привез. Завтра же уберусь отсюда. Обычно я приезжаю только покататься на лыжах или на велосипеде, да еще чтобы приструнить персонал. Кстати, о персонале — до сих пор не знаю, как отреагировать на выходку Милли прошлым вечером. В целом она отличный сотрудник — не катается на лыжах, не ходит на свидания и не напивается, насколько мне известно, — но такая неловкость в присутствии гостей просто непростительна.
— Это была обычная ошибка, — говорю я. — С каждым может случиться. Прошу, не увольняй ее. Всю неделю она работала идеально.
Сейчас не время указывать на это Кэмерону, но он нуждается во мне не меньше, чем я в нем. Надеюсь, он поймет подоплеку моих слов: «Я не стану вести дела с человеком, который может уволить сотрудницу за что-то подобное», — хоть до конца и не уверен. Бедняжка Милли! Не хватало еще чтобы она лишилась работы из-за какого-то разбитого графина.
— Хмм… — бормочет Кэмерон. — Ты у нас, значит, добренький, не то что я. С другой стороны, очень сложно будет найти ей замену в высокий сезон, а ведь он уже на подходе.
Затем делает паузу.
— Кстати, возвращаясь к твоему вопросу — я здесь только из-за гор. С туристами стараюсь общаться по минимуму — предоставляю это специалистам вроде Милли и Мэтта. Как ты уже заметил, я не большой мастер светских бесед.
Непонятно, говорит он серьезно или шутит, поэтому я рассеянно улыбаюсь. Не хотелось бы, чтобы клиенты «Редбуш» контактировали с таким человеком, как Кэмерон, на регулярной основе, но, думаю, его шале очень нам пригодятся.
— Что ж, у тебя отличная недвижимость, и я до сих пор под впечатлением от уровня сервиса и всего остального, — заключаю я, мысленно добавляя: «Кроме тебя самого». — Договоримся так: ты вышлешь мне свой прайс-лист на разные шале, и мы посмотрим, сможем ли включить тебя в наш люксовый сегмент, если, конечно, договоримся о комиссии и тому подобном. Обычно этим занимается мой ассистент — я не очень соображаю в цифрах.
Кэмерон хмыкает и хлопает меня по плечу. Я морщусь, надеясь, что он этого не заметил.
— Ладненько. Я тоже в последнее время с ними не связываюсь. Пускай наши бухгалтеры пообщаются между собой, и тогда, возможно, заключим сделку. Думаю, это будет выгодно нам обоим.
— Согласен, — отвечаю я. Это и правда так.
— Придется сегодня снова явиться к вам на ужин, — добавляет Кэмерон. — Мэтт и Дидье считают, что я должен еще раз повидаться с братом покойного, а мне надо оставаться у Дидье на хорошем счету. Так что увидимся вечером. Как твоя женушка, вылезла из постели?
Я морщусь. Из его уст это звучит до невозможности вульгарно.
— Реа? — подчеркнуто корректно отвечаю я. У нее есть имя! — Да, ей лучше, спасибо.
— Приятно было снова с ней повидаться. Давненько мы не встречались.
— Серьезно?
Для меня это новость. Мне становится тревожно. Реа и Кэмерон знают друг друга? С каких пор? И почему она мне об этом не сказала?
Кэмерон снова издает тот самый лающий звук, заставляя меня поежиться.
— Ой, как глупо — я и забыл! — отвечает он с хитрецой, отчего я понимаю, что сказано это намеренно. — Мне же нельзя было тебе говорить! Сам не знаю почему — спроси лучше ее… Она — темная лошадка, так ведь? Мы с Реа работали вместе. Давным-давно. Практически в другой жизни.
— А, теперь припоминаю, — лгу я. На самом деле, ничего подобного. Такое я точно не забыл бы. Меня начинает мутить. Почему Реа мне не сказала? Но я не хочу, чтобы Кэмерон думал, будто у жены есть от меня секреты, поэтому изо всех сил стараюсь сохранять беззаботный вид. Однако в голове срабатывает тревожный звоночек. Наверняка он знал, что я не в курсе, — и сказал только для того, чтобы продемонстрировать свое превосходство.
Неужели они с ней спали? В этом все дело? Поэтому она не сказала, что они знакомы? И попросила его мне не говорить? Поэтому Реа не хочет по вечерам спускаться к ужину? Поэтому так странно себя ведет и постоянно твердит, что пора домой? Поэтому не планирует детей от меня — у нее до сих пор к нему чувства? Мои щеки пылают; хочется как можно скорей отделаться от этого человека. Я бормочу что-то насчет того, что мы скоро увидимся, и вылетаю за дверь.
* * *
Когда я возвращаюсь в нашу спальню, Реа лежит в постели и читает, но тут же откладывает свой «Айпэд» и улыбается мне.
— Привет! Как ваш тур по шале?
— Очень… познавательно, — коротко отвечаю ей.
— Да что ты?
Она прижимается ко мне.
— А я-то думала, все они похожи, разве нет? Роскошные дома для людей, которые привыкли считать, что заслуживают самого лучшего.
Против воли я ощущаю острый порыв любви к жене.
— Действительно. Но познавательным было не это — шале и правда такие, как я ожидал. Кэмерон сказал, что вы с ним знакомы. Это правда?
Перепуганная, Реа садится на кровати.
— Он же обещал! То есть… а что он сказал? — хрипло спрашивает она.
— Я хочу услышать это от тебя, — отвечаю резко. — Как давно вы знаете друг друга?
Никогда не думал, что такое действительно бывает, но цвет полностью сходит с ее лица.
— Хьюго… зачем тебе знать? — шепчет она. — Это было много лет назад…
Теперь все ясно.
— Он твой бывший! — кричу ей в лицо, и мой голос звучит куда громче, чем я рассчитывал. — Почему ты не сказала мне? Черт, я выгляжу полным идиотом! Он потешался надо мной всю неделю! Неудивительно, что он все время так погано ухмылялся! Боже, Реа…
Я отворачиваюсь и отхожу к противоположной стене. Не могу ее видеть! И не знаю, смогу ли вынести еще одну встречу с Кэмероном. Может, и правда пора выбираться отсюда, как она хотела, ехать скорее домой? Может, Оливии удастся как-то забронировать нам билеты? Или даже нанять частный самолет, о котором упоминал Кэмерон? Что угодно, что угодно, лишь бы избавиться от этого человека, который спал с моей женой…
— Нет! — вскрикивает Реа, прерывая мой внутренний монолог. — Боже! Никакой он не бывший. Ничего подобного. Я его на дух не переношу. Но мы… мы работали вместе. Когда-то давно.
Я разворачиваюсь и гляжу на нее.
— Он тоже так сказал. Но если это всё, почему ты мне не рассказала? Наверняка было еще что-то?
Она качает головой.
— Ничего, никогда. Мы работали вместе, не более. Слушай, какая разница? Это было задолго до нашей встречи, и я не видела его уже много лет. Я забыла тебе рассказать. И что? Есть масса людей, с которыми я когда-то сотрудничала и которых ты не знаешь. Настоящее — вот что имеет значение… — Реа отбрасывает одеяло и на четвереньках по постели крадется ко мне. — Слушай, я перестала принимать противозачаточные, поэтому, может, мы…
Она начинает расстегивать пряжку моего ремня, но я отталкиваю ее руки.
— Нет. Я хочу знать, почему ты солгала.
— Я не лгала! — взвизгивает она. — Просто не сказала, что мы с ним знакомы.
— Но он же приходил на ужин, — говорю я медленно и четко. — А ты и словом не обмолвилась, что знаешь его. Разве это нормальное поведение, Реа? Ты вела себя так, будто впервые его видишь. Ты организовала эту поездку, но о нем не упомянула. Он сказал, ты попросила его не говорить. Так если он не твой бывший, почему…
Реа падает обратно на подушки.
— Были такие вещи… кое-что… в моей прошлой жизни, чем я не горжусь.
— У всех нас в прошлом есть вещи, которыми мы не гордимся. Я — твой муж. У тебя не должно быть от меня секретов.
Я делаю паузу.
— Слушай, если вы с ним случайно переспали или что-нибудь в этом роде, ничего страшного. Я же понимаю, что у тебя были другие мужчины до меня; мне просто надо знать, почему ты ничего не сказала до того, как мы приехали сюда. У меня такое чувство, что он насмехался надо мной всю эту неделю.
По ее щекам начинают течь слезы.
— Я никогда не спала с ним. Мне это и в голову не пришло бы. Он не смеется над тобой, честное слово, — хрипло произносит она. — Просто он кое-что обо мне знает.
Реа практически никогда не плачет. Меня охватывает нежность к ней.
— Реа, ну же, это не может быть что-то настолько страшное, — мягко говорю я. — Что произошло? Где ты работала, когда познакомилась с ним?
Она смахивает слезы.
— Здесь. Мы работали вместе. Были инструкторами по лыжам. И убили человека.
56
Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция
Адам
Боже, это был худший день в моей жизни! К счастью, он уже заканчивается; послезавтра я уже буду лететь обратно в Таиланд — и, надеюсь, моя жизнь снова вернется в норму.
Бедняга Уилл! Стоило мне сесть в машину, как я начал думать, что надо было все-таки посетить его в морге. Но я представляю, что двадцать лет в снегу сделали с его телом. То, что я увижу брата в таком состоянии, ничем ему не поможет, а уж мне и подавно. Я не верю в загробную жизнь и понимаю, что он ничего не узнает и не будет в обиде.
Как хорошо снова вернуться в шале! В Таиланде я привык довольствоваться малым, несмотря на недавнее наследство. Приятно насладиться роскошью, да еще когда тебя так великолепно обслуживают.
Когда я пришел, Милли накрывала послеобеденный чай — домашний пирог, печенье и свежие фрукты. Стоило мне войти, как она распрямила спину.
— Добрый день, Адам! Надеюсь, все прошло по плану и вы не очень расстроены?
— Спасибо. Конечно, это было нелегко, но Дидье и Мэтт сделали все, чтобы облегчить для меня ситуацию.
— Надеюсь, вы ощущаете, что пришли к некоему… завершению?
— Завершению? — переспрашиваю я, не сразу поняв, что она имеет в виду. Ненавижу эти современные психотерапевтические словечки. — Да. Думаю, да. Хотя мне еще предстоит организовать похороны. Я, правда, не решил, какие… Раньше мне особо не приходилось этим заниматься.
Под «особо не приходилось» я подразумеваю «не приходилось никогда». Похороны отца устраивала мама, и через пару лет, когда она умерла, я просто обратился в ту же похоронную контору и к семейному адвокату, которые всё устроили. Если не считать разосланных мной открыток и электронных писем, я просто явился на церемонию в назначенный день. Это может прозвучать бездушно, но когда человек умирает, то превращается в труп. А трупу все равно, в какой гроб его положат и какими украсят цветами. На мой взгляд, все это лишние хлопоты и пустая трата денег.
Однако вопрос с похоронами Уилла во время визита в госпиталь все-таки всплыл. Оформленный в самых деликатных терминах, благодаря переводу Дидье, но все же… Мне намекнули, что тело Уилла не может оставаться в морге вечно, и я должен поскорее сообщить, что делать с ним дальше.
— О? — откликается Милли. — Вероятно, вы захотите увезти его домой, к семье, чтобы они… так сказать… должным образом с ним попрощались?
Я кладу на тарелку пару ломтиков фруктов и опускаюсь на уютную плюшевую кушетку.
— От семьи остался только я, — объясняю ей. — Родители умерли некоторое время назад. А у меня самого дома как такового и нет. Долгое время я путешествовал, а сейчас осел в Таиланде. Но Уилл никогда там не был, и будет странно везти его туда.
Бедный Уилл! Сколько всего он не успел сделать в своей жизни…
Милли кивает.
— Понимаю. Надеюсь, вы не подумаете, что я вмешиваюсь не в свое дело, но, может, вы бы хотели кремировать тело и развеять прах здесь?.. — Она выдерживает паузу. — Насколько я поняла с ваших слов, он был очень счастлив в те ваши совместные каникулы. Поэтому, наверное, так будет лучше всего, раз у вас нет постоянного дома.
Она замолкает еще на мгновение.
— Прошу прощения. Не надо было этого говорить. Конечно, решение о похоронах можете принимать только вы, я не должна была выражать свое мнение на этот счет.
Милли краснеет и принимается хлопотать над и без того идеально сервированным чайным подносом.
— Нет. Нет-нет, это отличная идея, благодарю вас, — отвечаю я, поскольку действительно так думаю. Да и что еще можно сделать с его телом? По крайней мере, я покажу, что предпринял хоть какие-то усилия, вместо того чтобы позволить кремировать Уилла неизвестно где, в отсутствие хоть кого-нибудь из родных.
— Думаю, именно так я и поступлю, прежде чем уехать обратно. Не знаю, сколько это займет, — я не в курсе всяких формальностей. Но, конечно, я найду другое место, где остановиться, — спохватываюсь я. — Нельзя же и дальше злоупотреблять вашим с Кэмероном гостеприимством.
Она улыбается.
— Мы очень рады, что вы живете у нас. И если решите задержаться, я переговорю с Кэмероном и узнаю, можно ли это организовать. Конечно, решать ему, а не мне, потому что шале сейчас очень загружены…
— Понимаю. Поверьте, я не напрашиваюсь на приглашение, — добавляю я смущенно.
Милли кивает.
— Не беспокойтесь, я ничего такого не подумала. А теперь, если вы меня извините, я пойду и закончу с кофе и горячим шоколадом. У вас есть все, что нужно, или еще что-нибудь вам принести?
Внезапно я ощущаю, что до смерти устал.
— У вас есть парацетамол? Голова просто раскалывается.
— Сейчас принесу. И, наверное, воды — вам хочется пить? С газом или без газа?
— Без газа. Большое спасибо.
57
Январь 2020 года, Ла-Мадьер, Франция
Адам
Я поднимаюсь к себе, чтобы прилечь, и сразу проваливаюсь в сон. Проснувшись, чувствую себя еще хуже — разбитым и больным. На улице темно; видимо, уже вечер. Смотрю на часы — почти семь. Я проспал около двух часов.
Мне становится немного лучше после душа, чему способствуют также чудесные пушистые полотенца и гели с дивными ароматами. Приятно ощущать на коже горячую воду — в Таиланде никогда не бывает достаточно прохладно, чтобы принять по-настоящему обжигающий душ. Мне по-прежнему не по себе и хочется скорей вернуться в кровать, но, думаю, все ждут моего появления за ужином.
Когда я спускаюсь, остальные гости уже сидят на диванах, попивают шампанское и закусывают канапе. У меня сводит желудок.
— Адам! — грохочет Саймон. — Как прошел день?
Лицо у него снова красное, вот только непонятно, это от ветра на склонах или от употребленного алкоголя. Вероятно, сказалось и то и другое. Его молодая жена (Кэт, по-моему) толкает Саймона локтем в бок, и он строит извиняющуюся гримасу.
— Ой, — запинается, — то есть я хотел сказать, не был ли день слишком тяжелым? Может, выпьешь чего-нибудь? То есть я имею в виду, что тебе предложить?
Рядом со мной возникает Милли с подносом, на котором расставлены бокалы, и я подавляю приступ тошноты.
— Можно мне стакан воды? — спрашиваю ее. — Возможно, я выпью немного вина за ужином.
— Надеюсь, день прошел насколько возможно спокойно, — вступает Хьюго. Судя по всему, эту фразу он заготовил заранее.
— Благодарю. А ваша жена, ей получше?
Он слегка краснеет.
— Реа… да, немного лучше. Но она сказала, что сегодня вечером еще посидит в спальне. Просила передать вам искренние соболезнования.
Я киваю.
— Большое спасибо. Я тоже неважно себя чувствую. Может, какой-то вирус…
Повисает неловкая пауза, которую Мэтт пытается заполнить, расспрашивая Саймона про катание. К счастью, тот пускается в утомительный рассказ о том, на каких именно трассах побывал и каких идиотов навидался в очередях на подъемник, поэтому мне ничего не надо говорить.
* * *
Мы садимся за стол. Блюда, кажется, никогда не закончатся. Я делаю глоток странноватого холодного супа, поданного на закуску, проглатываю ложку-другую суфле, пробую утиную грудку с картофелем дофин. Обед был такой сытный, что мне до сих пор тяжело хоть что-то в себя запихнуть. Вино роскошное (и белое, и красное — причем разное к каждому блюду), но я не могу допить даже бокал. Перед десертом идет мини-сорбет, и только его я съедаю полностью — он освежающий и легкий. Даже не притрагиваюсь к десерту — какой-то липкой дрожащей шоколадной кляксе. Далее следуют petits-fours — я прошу мятного чая вместо кофе и отказываюсь от ликеров.
Поначалу все ведут себя сдержанно — видимо, из уважения к моей ситуации. Однако постепенно вино развязывает языки, обстановка разряжается, и в столовой становится шумно. Саймон перекрикивает остальных; они с Кэмероном беззастенчиво хвастаются разными экстравагантными проявлениями своего богатства, явно соревнуясь, у кого больше денег. Хьюго участвует лишь время от времени. Кэсс (не Кэт, теперь вспомнил) с няней тихонько разговаривают между собой. У меня нет сил что-то говорить, но я киваю и улыбаюсь, когда кто-нибудь делает замечание, вроде бы касающееся меня.
* * *
Милли убирает пустые тарелки и предлагает нам перейти в гостиную. Я отодвигаю стул и с трудом встаю.
Кэсс трогает меня за руку:
— Адам? Вам плохо? Вы такой бледный!
Голова у меня кружится, в глазах темно.
— Да, немного, — сбивчиво бормочу в ответ. — Думаю, мне лучше пойти прилечь, прошу меня извинить.
Поднимаясь по лестнице, я слышу за спиной приглушенный шепот, что-то вроде «бедняга» и «у него был тяжелый день».
Распахиваю дверь в свою спальню, кидаюсь в ванную, и весь мой ужин оказывается в унитазе.
58
Декабрь 1998 года, Ла-Мадьер, Франция
Адам
— Ой, — восклицает Уилл, словно девчонка, — больно же!
Он поднимается на ноги и потирает голову. Теперь он весь в снегу. Ветер ревет с прежней силой, и хотя сейчас не больше четырех часов, небо темное, как ночью.
Уилл пронзает меня взглядом, продолжая тереть затылок.
— Слушай, Адам, это нас ни к чему не приведет! — восклицает он. — Мы отстали от проводников, и ты потерял лыжу. Надо что-то делать, как говорится в пословице, прежде чем один из нас умрет, что в данном случае вполне вероятно.
Я хлопаю себя руками по бокам, пытаясь согреться. Мне уже холодно по-настоящему.
— Ну и, засранец, что ты предлагаешь?
Уилл устраивает целое представление, пытаясь развернуться; при этом он нарочно высоко поднимает лыжи и осыпает меня снегом. Хоть он и закутан по уши в шарф, я вижу у него на лице ухмылку. Наклоняюсь, подбираю громадный снежный ком и швыряю в него.
— Да бога ради! — взрывается Уилл. — Сейчас не время играть в снежки, ты, придурок! Как я уже говорил, — продолжает он медленно, словно обращаясь к недоразвитому ребенку, — раз ты потерял лыжу, мне придется съехать вниз и позвать на помощь.
— Нет. Ты не оставишь меня здесь одного, — настаиваю я. — Будем ждать — проводники знают, где мы, — и кто-нибудь за нами придет.
Уилл вздыхает и глядит в небо. Наступает пауза — мы оба слушаем свист ветра, и наши лица колет снег.