Банни жаждал узнать все новости и засыпал Руфь вопросами. И прежде всего он хотел подробно узнать, за что Пол был арестован.
В первый раз дело было так. Явился в их домик на ранчо Раскома шериф с целой ватагой грубых, отвратительных личностей, которые перерыли все в комнате и взяли все бумаги и книги Пола – они до сих пор еще у них. То же самое они проделали и в домах остальных шести человек, которые имели обыкновение приходить к Полу. Им надо было найти доказательство их красноты. Но в чем заключалось это доказательство – осталось тайной шерифа или местного прокурора. У них было в Парадизе несколько шпионов; про одного малого определенно знали, что он шпион, а два другие исчезли, с тем, очевидно, чтобы появиться в качестве свидетелей, когда будет разбираться дело. Все шесть приятелей Пола сидели еще в тюрьме, в этих ужасных клетках, таких темных и грязных, где нельзя было ни читать, ни заниматься чем бы то ни было. Дело было назначено на февраль, и, по-видимому, все эти месяцы им придется просидеть в этом ужасном заключении. Пол же был на свободе благодаря десяти тысячам долларов, присланных Банни. Руфь не находила слов, чтобы выразить ему свою признательность.
Банни прервал поток ее благодарностей и просил рассказать о втором аресте. Тогда Руфь рассказала, как судья Делан напечатал постановление, запрещавшее какими бы то ни было способами содействовать продолжению забастовки, ну а Пол, разумеется, этого постановления не исполнил, и судья отправил его в тюрьму. Для Пола это трехмесячное заключение было крайне тяжело. Физически он чувствовал себя очень неважно, а нравственно был очень удручен и озлоблен. В Парадиз он решил больше уже не возвращаться. Там ведь было теперь все по-другому. Говоря это, Руфь грустно улыбнулась.
– Они срубили все те прелестные деревья, которые мы там посадили, Банни. Им надо было очистить место для «клеток»!
Банни вынул свою чековую книжку. Ему хотелось успокоить хоть немножко свою совесть, сделав что-нибудь приятное своим друзьям. Но Руфь сказала, что она знает наверное, что Пол не возьмет ни копейки. Они сейчас не нуждались и, наверное, смогут наладить свою жизнь. Пол – отличный плотник и рано или поздно найдет, конечно, такого хозяина, который не посмотрит на то, что он сидел в тюрьме. Банни настаивал на своем, но так и не мог заставить Руфь взять от него деньги. Она сказала, что если он оставит чек, то Пол все равно пришлет его ему обратно.
Банни не стал дожидаться возвращения Пола и, сославшись на неотложные дела, простился с Руфью. Его нервы не выдержали бы более долгого пребывания в обществе сестры его друга в ожидании прихода Пола. Он представлял себе его вид – усталый, измученный от всех этих тщетных поисков заработка, подавленный тяжелыми воспоминаниями той несправедливости, жертвой которой он был в течение стольких месяцев. Разумеется, Банни мог найти себе извинение: Пол ничего не знал о том, что он провел все лето в веселых забавах с любимицей публики, звездой кино, и Пол, конечно, поверил бы, если бы он сказал, что его отъезд был вызван нездоровьем отца. Но все это не могло изменить того факта, что вся та роскошь, в которой жил Банни, была приобретена на деньги, добытые нефтяными рабочими Парадиза, и что для того, чтобы добиться еще более интенсивного притока этих денег, для того, чтобы эксплуатация рабочего труда велась еще энергичнее, – Пола посадили в тюрьму, а его товарищам предстоит пробыть там еще около года. И пока все оставалось так, Банни ничего не мог сделать лучшего, как только избегать встречи с Полом.
III
Деньги! Деньги! Деньги! Никогда еще не сыпались они на мистера Росса и на Верна в таком изобилии. Никогда еще цены на нефть не были так высоки и приток этой нефти в Парадизе не был так непрерывен, так интенсивен! Миллионы следовали за миллионами, а они изыскивали все средства, чтобы увеличить эти миллионы еще в десять и больше раз. Это была игра – изумительная, увлекательная, неотразимая! Все принимали в ней участие. Отчего же Банни не мог ею заинтересоваться? Отчего он ничего другого не мог делать, как только разыскивать такие факты, которые свидетельствовали об отрицательной стороне как самой этой игры, так и тех, кто ее вел?
Точно сама судьба поддерживала в Банни такое настроение. Стоило ему сделать несколько мучительных усилий для того, чтобы начать смотреть на вещи с точки зрения своего отца и его друзей, как тотчас же случалось что-нибудь такое, что толкало его на прежнюю дорогу… Взять хотя бы вот его университетские дела. Он поступил в университет, в это почтенное, всеми уважаемое учебное заведение, желая развить себя умственно и духовно и сделать из себя настоящего джентльмена. Он подчинил свой молодой, жадный до знания ум влиянию самых ортодоксальных и уравновешенных педагогов, которые, разумеется, должны были знать, как сделать его хорошим, честным и счастливым, как научить его мудрости, достоинству и чести. Все это преподавалось всем студентам этого колоссального учреждения, которое выросло из воскресной школы методистов и в котором на преподавание Закона Божьего отводилось больше часов, чем для какой-нибудь другой науки.
Университет был создан на средства Пита О’Рейли, нефтяного короля. Его сын получил ученую степень, и оба они, «старый Пит» и «молодой Пит», были богами этого учреждения. Факультеты преклонялись перед ними, и во всех тех университетских известиях, которые печатались в газетах, вы всегда могли прочесть имена обоих Питов О’Рейли – отца и сына. Сын был самым активным изо всех студентов, всеобщим кумиром. На всех банкетах его чествовали и превозносили до небес. Он был патроном всех игрищ и состязаний и щедрым другом всех атлетов, а вы, конечно, знаете, если имеете хоть малейшее представление о современных американских университетах, что именно на эту сторону своего развития – на атлетику – студенты обращают особое внимание, что это единственное, чем они занимаются без принуждения и во что вкладывают всю свою душу.
Сначала вам казалось, что все было именно так, как должно было быть. Вы знали, что Тихоокеанский университет представлял собой блестящий колледж, в котором происходили великолепные состязания и одерживались громкие победы, слава о которых разносилась далеко по стране. Атлетика создавала славу вашей альма-матер, вы ею гордились, и это чувство объединяло всех студентов, было «духом колледжа». Банни, взявший приз на состязании в беге, был в свое время тоже одним из объектов шумных оваций; участвуя в этой игре, он чувствовал себя превосходно и очень ею увлекался.
Но вот теперь он был на старшем курсе, и его интересовала внутренняя сторона того, что происходило перед его глазами, – самая сущность дела, то самое, что интересовало его и в нефтяной игре, и в забастовках, и в политических кампаниях. И он старался во всем этом разобраться – и что же в конце концов он нашел? А то, что вся та слава, которую создала университету его атлетика, в действительности ему не принадлежала. Она была украдена, и вором был «молодой Пит» О’Рейли. Сын нефтяного короля основал специальный капитал, дающий пятьдесят тысяч долларов на то, чтобы превратить состязания университетских атлетов в сплошное мошенничество. Эти пятьдесят тысяч долларов находились в распоряжении тайного комитета, членами которого состояли и настоящие, и бывшие студенты, и на эти деньги нанимались профессиональные атлеты. Вымышленные имена этих атлетов вносились в студенческие списки, и вся эта молодежь, горластые парни – грузовщики, ломовики, дровосеки и тому подобные типы, не умевшие правильно сказать двух фраз по-английски, – побивали в рукопашном бою своих соперников и содействовали громкой славе университета. И набожные методисты, стоявшие во главе учреждения, принимали в этом активное участие, допуская молодых парней к фиктивным экзаменам, прекрасно зная, что каждый профессор, который вздумал бы протестовать против такого положения вещей, был бы вынужден немедленно искать себе место в другом каком-нибудь университете. «Молодой Пит» достаточно ясно выявлял свое отношение к наукам, платя какому-нибудь здоровенному возчику, победителю на футбольном состязании, втрое больше того, что получал самый знающий профессор.
И разумеется, все эти атлеты, которые нанимались для того, чтобы выигрывать, чтобы побеждать, абсолютно не считались ни с какими правилами игры. В результате получилась какая-то непристойная «неразбериха», полная фальши, подкупных обвинений и контробвинений, настоящая атмосфера уголовного процесса. В этой атмосфере действовали «приспешники» всех тайных профессий – люди «дна», продавцы запрещенного виски, шулера и проститутки. Для всех этих наемных гладиаторов ученье являлось совершенно лишним занятием, и таким же сделалось оно постепенно и для большинства студентов. Главной их целью было выиграть игру, победить противника в состязании и получить за это полагающуюся награду. Вот какой результат дало решение нефтяного короля сфабриковать культуру тем самым способом, каким он сфабриковал все свои нефтяные предприятия!
IV
Банни отправился к тому молодому адвокату, которому союз нефтяных рабочих поручил защиту восьми политических заключенных. Самый союз на практике перестал уже существовать, и молодой юрист недоумевал, спрашивая себя, кто же заплатит ему за его хлопоты. Визит Банни его очень успокоил, так как он был уверен, что молодой нефтяной принц не откажется пожертвовать некоторую сумму денег в защиту своих друзей. Или, может быть, он был командирован в качестве разведчика противной стороны.
Молодой мистер Гарингтон принялся тотчас же развязно излагать свое мнение об этом деле. То, как правительство поступило с этими восемью рабочими, не имело прецедентов во всей истории всех наших законов, и если бы это могло повториться, то это значило бы, что американскому правосудию настал конец. Предполагается, что каждый заключенный знает сущность наводимого на него обвинения, то есть того злодеяния, которое он совершил. Но во всех этих случаях «криминального синдикализма» представители обвинения ссылаются на нарушение закона лишь в общих, крайне неопределенных выражениях. И больше ничего. Какую же защиту вы можете готовить в таком случае? Каких свидетелей вы можете вызывать, если вам не известно ни время, ни место преступления, ни что именно сделал, написал или сказал обвиняемый? Вы являетесь в суд с завязанными глазами, связанным по рукам и ногам. И настолько судьи были терроризированы всеми этими крупными промышленниками, что ни один из них не отдал приказания местному прокурору произвести более подробное расследование этих обвинений… Так говорил адвокат, и Банни, придя в полное отчаяние, решился предпринять некрасивый поступок по отношению к Вернону Роско: отправиться к Аннабели Эймс. Аннабель была добра и мягкосердечна, и он сумеет ее растрогать, и, может быть, этим путем ему удастся подействовать и на толстокожего нефтяного магната.
И он поехал и сказал ей все, что знал об этих несчастных юных заключенных, о том, во что они верили, что делали и как страдали в темной, зловонной тюрьме. Аннабель слушала его, и слезы навернулись у нее на глаза, и она сказала, что «это ужасно, ужасно», что она не представляет себе, чтобы люди могли быть до такой степени жестоки. Но что могла она сделать? Тогда Банни ответил ей, что так как забастовка была давно ликвидирована, то Верну надо было теперь все это дело прекратить. Если же он будет говорить, что в данном случае он бессилен, что теперь это уже дело суда, то это неправда, так как местный прокурор имел всегда право ходатайствовать о прекращении дела, и если бы Верн сказал ему слово – он, безусловно, это сделал бы.
Вскоре Банни узнал, что его план подействовать на толстокожего нефтяного магната до известной степени удался. Верн был в его отсутствие у его отца, и мистер Росс никогда еще не видел его в таком состоянии. Он кричал, ругался, неистовствовал. Как смел Банни явиться в его дом и стараться нарушить мир в его семье? Если Росс до такой степени распустил своего сына, то он, Верн, сумеет его подтянуть… Так кричал Верн.
Банни поинтересовался узнать, что подразумевал магнат под этими словами? Не собирался ли он его побить или засадить в тюрьму вместе с теми, кто там уже сидел?
Банни решил твердо держаться намеченного плана – он имел полное право говорить с Аннабель, она была взрослой женщиной, и Верн никаким способом не мог ему этого запретить. Он сожалел, что всем этим огорчал отца, но вынужден был сказать, что в том случае, если дело это не будет прекращено и будет разбираться в суде, то он, Банни Росс, выступит в качестве свидетеля всех восьми обвиняемых и его показания будут первостепенной важности. Он проводил в домике ранчо Раскома все вечера, слушал все их разговоры о забастовке, знал их отношение к ней – и он может засвидетельствовать, что все они, как один человек, стояли за солидарность, за сплоченность рабочих как за единственный верный путь к победе, а на все акты насилия смотрели как на западню, в которую нефтепромышленники будут стараться их заманить. И если не будет возможности добыть необходимых для защиты денег другим путем, то он продаст автомобиль, который подарил ему отец.
– Надеюсь, Верн не скажет, что он имеет право не позволять мне ходить в университет пешком!
Бедный мистер Росс! Он не мог выдержать долго такого тона в устах своего ненаглядного сына и признался ему, что он и Верн уже обсуждали вопрос о возможности компромисса с бунтарями. Может быть, они дадут согласие уехать из этой местности или, во всяком случае, бросить работать в нефтяной промышленности? Но на это Банни ответил, что если Верн имеет намерение сделать им такое предложение, то пусть делает его сам. Банни отлично знал, что ответит на это Пол. Пол имел право стараться организовать нефтяных рабочих, и он никогда от этого права не откажется. И все остальные – Банни был в этом уверен – ответят в один голос, что они лучше останутся в тюрьме до конца своих дней, чем согласятся на такой компромисс.
Проговорив это очень торжественным тоном, молодой идеалист, который постепенно и болезненно превращался в умудренного жизненным опытом человека, прибавил, что, в сущности, ни один из этих восьми человек ничем не мог бы беспокоить в дальнейшем мистера Роско. Его система выдачи «волчьего» паспорта была достаточным ручательством в том, что им не удастся найти работы ни в каком нефтяном предприятии; всякая же организация, которую им удалось бы создать, представляла бы собой, разумеется, нечто в высшей степени жалкое. С другой стороны, Верн должен был отдать себе отчет в том, что если он будет продолжать настаивать на своем, желая довести это дело до суда, то этот судебный процесс очень затянется и получит такую огласку, которая многим нефтепромышленникам будет не по нутру. Конечно, свидетельские показания будут стараться поставить в очень тесные рамки, но он, Банни, со своей стороны сделает все возможное, чтобы предать их самой широкой гласности и познакомить публику со всеми фактами. А что, если защитник обвиняемых найдет нужным привлечь к делу самого мистера Верна Роско и спросит его, что он знает по поводу организации шпионажа среди рабочих Парадиза?
– О, Банни, – воскликнул мистер Росс, – ты не позволишь себе прибегнуть к такой гнусности!
– Разумеется, я сам этого не сделаю, – отвечал Банни. – Я сказал только, что к этому может прибегнуть защитник. Скажи, разве ты сам этого не сделал бы, если бы был на его месте?
Мистеру Россу было очень не по себе, и он сказал, чтобы Банни ничего пока не предпринимал, что он все обдумает и опять поговорит с Верном.
V
В результате всех этих переговоров мистер Росс обратился к Ви. Не могла ли бы она снова повлиять на Банни в том смысле, чтобы удерживать его от его дальнейшей дружбы с этими ужасными красными. Ни о чем другом он теперь абсолютно не думал. Ви сказала, что она постарается, и сдержала свое обещание. Но это только придало их отношениям известную долю натянутости, так как Банни начал теперь ясно понимать, что именно ему было нужно, и не желал, чтобы его от этого удерживали.
Ви энергично работала над «Принцессой Пачули». По содержанию это была очень слабая вещь, и Ви это сознавала, но все ее мысли были сосредоточены на том, чтобы сделать изображаемый ею образ как можно более живым и реальным. Если бы вы спросили ее, для чего это было нужно, то она ответила бы, что этого требовала ее профессия, что в переводе означало, что она получала за это четыре тысячи долларов в неделю с перспективой получать по пять тысяч долларов в неделю, «если будет сделано хорошо». Но для чего, в сущности, ей были нужны эти пять тысяч долларов в неделю? Для того, чтобы купить себе на них еще больше аплодисментов и поклонений и этим путем добиться еще большего количества долларов в неделю? Это был какой-то заколдованный круг. Точь-в-точь то же, что было и со скважинами мистера Росса. У красных была песня: «Мы идем на работу. Работа даст нам денег. На них мы купим себе пищу. Пища даст нам силы. Силы для работы. Работа даст нам денег. На них мы купим себе пищу. Пища даст нам силы, силы для работы. Работа даст нам денег…» И так далее. До бесконечности. Пока у вас хватало духу.
Ви желала постоянно говорить о своей картине, о новых задачах, которые она себе поставила, о всех участвовавших в картине артистах, об их соперничестве, ревности, тщеславии, об их симпатиях и ненависти. Банни, который ее любил, делал вид, – для того, чтобы ее не обидеть, – что все это его интересует, но, в сущности, все это было до такой степени «все то же самое», избитое, скучное. Никто не проявлял ничего мало-мальски оригинального, все следовали только моде, а мода эта так быстро менялась. Сегодня публика требовала картин исключительно только из военной жизни и не смотрела ни на какие другие; завтра ей нужны будут одни только светские сюжеты; еще через день – опять одни только военные. Друзья Ви постоянно меняли своих поставщиков запрещенных вин, но пили все ту же отвратительную смесь. И так же часто все они меняли своих любовниц и любовников. Сегодня такой-то спал с одной женщиной, завтра – с другой, и чем больше их менялось, тем более все это оставалось все тем же самым.
Банни и Ви любили друг друга по-прежнему страстно. По крайней мере, они это себе говорили. На самом же деле в их чувстве происходил незаметный, но непрерывный химический процесс. Дело в том, что мужчина и женщина не могут удовлетворяться одними только чувственными утехами. Мужчины и женщины, кроме тела, обладают еще и духом, и эти духовные стороны требуют известной гармонии идей. И как они могут продолжать любить друг друга с прежней страстностью, чувствуя себя в то же время духовно далекими? Мужчины и женщины представляют собой «характеры», из этих характеров вытекают поступки – и что бывает, когда характеры ведут к несходным поступкам? Что произойдет, если мужчина будет всегда стремиться читать, а женщина – танцевать?
Ви, проводя время со своим обожаемым Эппи, так заботливо, так тщательно старалась оберегать Банни от ревности. А вот теперь Банни убеждался в том, что настала его очередь заботиться о том, чтобы не возбуждать чувства ревности у Ви. У Ви было два врага среди женщин, и Банни упорно продолжал оставаться с ними в близких отношениях. Одна из них, приверженка социализма, была подругой Банни по курсу, и естественно, что он не мог не встречаться с ней в университете. Но вопрос был в том, назначал ли он ей свидания на митингах социалистов? Ви готова была поверить, что он не был влюблен в такую неинтересную, вульгарную маленькую евреечку, но что будет, если Ви захочет ехать в театр в тот вечер, когда будет назначена какая-нибудь лекция социалистов? А потом – эта Руфь Уоткинс. Разумеется, Банни вряд ли влюбился бы в некультурную деревенскую девушку, без всякого образования, но, как бы то ни было, она старательно расставляла ему ловушки, а Ви достаточно хорошо знала людей, чтобы не сомневаться в том, что женщина в конце концов всегда добьется того, чего она хочет, если она будет добиваться упорно.
VI
Мистеру Россу и Верну предстояло иметь целый ряд совещаний с Питом О’Рейли – совещаний, касавшихся новых договоров, которые они намеревались заключить, и мистер Росс получил приглашение провести несколько дней в роскошном загородном доме нефтепромышленника. Приглашен был также и Банни, и отец сказал, что ехать ему необходимо. Мистер Росс не переставал в душе лелеять надежду, что в этом «большом свете», который всегда так импонирующе действовал на него самого, кто-нибудь произведет впечатление и на его разборчивого сына, и, сказав Банни о необходимости принять приглашение, он прибавил с улыбкой:
– Не забудь, что у О’Рейли – дочь невеста.
Банни встречал «молодого Пита» в университете. Так же, как и он, Банни, «молодой Пит» должен был вести впоследствии дело своего отца, и кто знает – может, им придется когда-нибудь вместе отстаивать интересы нефтяной промышленности, подобно тому как это делали теперь их отцы. «Молодой Пит» был вполне бесцветной личностью, представляя в этом отношении полную противоположность своему отцу, старому ирландцу, который начал свою карьеру простым каменщиком и любил рассказывать о той тяжелой борьбе за существование, какую ему пришлось вести вплоть до очень зрелого возраста. А теперь никто не мог подсчитать его миллионов. Но он продолжал оставаться простым, добродушным и нетребовательным, и самым большим его удовольствием было бы попечься на солнце в одной рубашке, как это он делал в дни своей молодости. Но теперь это ему строго воспрещалось.
Главой семьи была миссис Пит, преисполненная сознания важности того положения, какое она занимала в калифорнийском обществе. Это была массивная, решительного вида особа. Всякий раз, когда она отправлялась за покупками в какой-нибудь магазин, она торжественно заявляла заведующему: «Я – миссис Питер О’Рейли. Прошу меня не задерживать». Заведующий немедленно делал знак приказчикам, и они со всех ног кидались исполнять приказания знатной леди.
Миссис Пит сама руководила работами архитекторов, возводивших в ее громадном парке роскошный дом – настоящий королевский дворец. Весь парк, по ее желанию, был окружен массивной бронзовой оградой, и на всех бронзовых калитках были крупными буквами выгравированы имена владельцев. Она приобрела яхту одного из низложенных монархов Европы и, велев уничтожить всю прежнюю обстановку, расставила повсюду ореховую мебель, обитую ярким голубым атласом, и на всех самых видных местах велела прибить дощечки из желтой меди с именами владельцев яхты.
Приезд мистера Росса с сыном давал миссис Пит случай проявить свою светскость. Она подала им руку, подняв ее при этом очень высоко, и сделала несколько замечаний по поводу рано наступившей холодной погоды и по поводу снега, выпавшего на горах. Потом познакомила их с Патрицией и наблюдала за тем, как ее дочь принимает позы, преподанные ей ее учителем, причем Банни едва удержался, чтобы по привычке не воскликнуть: «Мотор!» Мисс Патриция О’Рейли была такая же высокая, как ее мать, и выказывала большую наклонность к толщине. В предупреждение такой неприятности она принимала разные лекарства, которые придавали ей бледный и аристократический вид. Она изучала каждое движение и каждую позу так старательно, что производила впечатление большой французской куклы, и Банни с интересом за ней наблюдал, в то время как ее мать смотрела на них с сияющей улыбкой на лице, мечтая о союзе между этими представителями двух великих династий. Она уже видела перед собой торжественный обряд бракосочетания, пятидесятитысячную толпу, окружавшую церковь, и все первые страницы газет, украшенные снимками пышной церемонии и портретами новобрачных.
Были там и другие гости, и в числе их доктор Алонзо Каупер. Трудно было бы представить себе человека более изысканно любезного. Это было олицетворение приветливости. Он был в восхищении от того, что Банни успешно сдал все экзамены, в восторге, что ему удалось исполнить просьбу мистера Росса, и еще в большем восторге от того, что мистер Росс был доволен успехами своего сына. Оставшись наедине с Россами, он позволил себе сделать несколько шутливых замечаний по поводу «красной кори» Банни и пришел в большое волнение, узнав, что больной все еще не поправился. Потом он воспользовался случаем, чтобы спросить молодого человека – правда ли, что красные пользовались в Энджел-Сити все большим и большим влиянием? Доктор Каупер говорил обо всех этих шокирующих его доктринах с таким видом, с каким маленькие мальчики говорят о книжках, которые им запрещают читать.
Банни не присутствовал при беседе «старого Пита» и своего отца, но на обратном пути мистер Росс рассказал ему обо всем подробно.
Им приходилось переживать сейчас дьявольски трудное время. Купить правительство оказывалось не так-то просто, как они думали раньше. Все решительно желали получить свою долю «заработка». Дело дошло до того, что даже простые мальчишки-рассыльные, приносившие вам из правительственных учреждений письма, касавшиеся этого вопроса, желали получить от вас десять долларов. Банни воспользовался этим случаем для того, чтобы снова попробовать убедить отца бросить это дело: неужели им все еще было мало тех денег, которые они теперь имели? Но отец ответил, что теперь они зашли уж так далеко, что это было невозможно. Лично ему это стоило уже шестьсот тысяч долларов золотом, и это делало ему больно. Нет-нет, они должны довести все это до конца, и только когда они получат на руки договоры – только тогда они успокоятся…
В данное же время трудности были двух родов: резервные земли Морского ведомства находились под контролем Морского департамента, и было необходимо прежде всего передать их в ведение государственного секретаря Крисби. При этом возникал вопрос: может ли это быть сделано путем исполнительного декрета, или же это должно было быть представлено на утверждение конгрессу? Все должностные лица страшно затягивали это дело, и все это только для того, чтобы выманить у вас больше денег. На днях «старый Пит» командировал своего сына в Вашингтон в качестве главного казначея. Вторая трудность состояла в том, что одна маленькая нефтяная компания захватила в свои руки Саннисайдский участок – тот самый, который облюбовали себе Верн и мистер Росс, и начала там буровые работы, пользуясь старым договором. Эту компанию, несомненно, надо было оттуда удалить, но делать это следовало очень осторожно и тихо. Верн хотел, чтобы отец Банни туда отправился и позондировал почву. Может быть, он съездит туда с Банни? Саннисайд представлял собой совершенное чудо по качеству заключавшихся в нем нефтяных пластов, он в этом отношении превосходил во много раз Парадиз. И вот когда они доберутся до него и сделаются его хозяевами, вот тогда мистер Росс сможет наконец позволить себе как следует отдохнуть…
VII
Банни потребовали к телефону. Звонили из междугородной станции. Говорила сестра милосердия из одного из соседних городов. Оказалось, что его сестра, Берти, лежала в больнице и просила брата к ней приехать. Опасного ничего ровно не было, поэтому она ничего своим не писала, а теперь просила брата приехать с ней повидаться, но при условии, чтобы он никому из домашних ни слова об этом не говорил.
Разумеется, Банни тотчас же вскочил в свой автомобиль и помчался. Последнее время Берти гостила у Норманов, и больница, в которой она лежала, была не очень далеко от их имения.
Когда Банни приехал туда, больничная прислуга сказала ему, что Берти была сделана операция аппендицита и что теперь все было хорошо. Его провели к ней в комнату. Она лежала очень бледная, на белоснежной кровати, в белом кружевном капоте. Банни в первую минуту она показалась совсем не похожей на прежнюю Берти, так изменило ее отсутствие красок на ее всегда оживленном, а теперь таком усталом лице. Она трогательно обрадовалась брату.
– Вот тебе на, Берти! Как это могло случиться?
– Совсем неожиданно. Было очень скверно вначале. Но теперь все хорошо. Все были так добры ко мне.
Берти замолчала, видимо ожидая, чтобы сиделка оставила их одних. Когда та ушла и закрыла за собой дверь, она подняла на брата свои усталые глаза и сказала:
– Мы это называем аппендицитом, потому что это так условлено, и ты так и скажешь отцу и тете Эмме. Но тебе я скажу правду – я была в таком положении…
– Боже мой! – в ужасе воскликнул Банни.
– Совершенно нечего так выходить из себя – ты ведь не цыпленок, только что вылупившийся из яйца.
– Но кто же он?
– Ну пожалуйста, без мелодрамы! Ты прекрасно знаешь, что это всегда может случиться.
– Да, но все-таки кто это, Берти?
– Пожалуйста, выслушай, что я тебе сейчас скажу… Я хочу, чтобы ты сразу уяснил себе самую суть: он не виноват. Я сделала это нарочно.
Банни не нашелся сразу что ответить.
– Расскажи мне все, Берти, – сказал он.
– Скажу для того, чтобы ты знал, как себя вести. Мне не нужно никаких заступников. Я прекрасно знала, что я делала, и я не соглашусь теперь выйти за него замуж ни за какие его миллионы, потому что он глупый желтый щенок, и я могу его только презирать…
– Это Чарли Норман? Да?
Она утвердительно кивнула головой и, увидав, что Банни судорожно сжал свои кулаки, сказала:
– Тебе не придется совершать никаких геройских поступков. Не может быть никакого вопроса о принудительной женитьбе, раз я этого не желаю.
– Но расскажи же мне, Берти, все толком.
– Ну вот, слушай. Одно время мы были безумно влюблены друг в друга, и я думала, что он на мне женится. Но потом я увидела, что он не хотел бросить ради меня других своих любовниц, и я подумала, что, может быть, если у меня будет ребенок, то тогда он на мне женится. И я попробовала…
– Господи боже мой, Берти!
– Пожалуйста, не нервничай. Тысячи женщин это делают, – это одна из наших хитростей. Но Чарли – форменная дрянь. Когда я ему сказала, он отнесся к этому так возмутительно, что я послала его к черту. Потом я узнала имя доктора, который делает подобного рода операции, и отцу придется уплатить тысячу долларов на покрытие всех расходов. Только и всего.
– Берти, – прошептал он, – для чего, зачем ты это делала? Понять не могу…
– Не беспокойся. Больше, конечно, я этого уж никогда не сделаю. Это один из житейских опытов, но повторять его я не намерена.
– Но для чего, для чего тебе нужно было прибегать к такому опыту? Чтобы поймать богатого жениха? Заставить богатого мальчика на себе жениться? Но разве отец дает тебе мало денег?
– Да, тебе хорошо так рассуждать, Банни. Тебе ничего другого не нужно, как сидеть в углу и читать книжки. Но я – не ты. Я хочу жить. Отец дает мне карманные деньги на тряпки, но это не то, что мне нужно. Мне нужно сделать карьеру. И ты, пожалуйста, не смотри так на меня и не читай мне нотаций, потому что я сейчас слаба, как какой-нибудь котенок. Я не могу выносить сейчас никаких упреков… понимаешь? Да… ну, так вот… Мне нужно, чтобы у меня был свой дом, но не какое-нибудь маленькое бунгало. Я хочу, чтобы у меня был дом, в котором я могла бы принимать гостей, много гостей, понимаешь? Чтобы я могла проявить свой талант как хозяйка дома… Ну вот. А теперь я больше не могу говорить… Я так устала… И я хочу, чтобы сейчас кто-нибудь хоть минутку был со мной ласков и не читал мне нотаций… Пожалей меня… если только ты на это способен…
Слезы навернулись у нее на глазах, и Банни поспешил ее успокоить:
– Хорошо-хорошо, глупенькая девочка! Я больше не буду читать тебе нотаций. Я теперь понял. Но в первую минуту я, естественно, был поражен…
– Совершенно нечему было поражаться. Доктор говорил мне, что таких случаев в Соединенных Штатах бывает в год – миллион. Я как-то рассчитала: это значит по случаю через каждые тридцать секунд! Да, жизнь – ужасная путаница! Поговорим о чем-нибудь другом.
Время было как нельзя более подходящее для откровенных излияний. Берти хотелось узнать все про брата и Ви. Не собирается он на ней жениться? Нет? Банни ответил, что не знает, захочет ли она? Берти рассмеялась: разумеется, захочет. Она с самого начала умно повела игру. Но на это Банни рассказал ей, как часто он сердил ее, и когда Берти узнала причину, она прочла ему целую проповедь. И опять она сделалась прежней Берти, верящей в деньги и в то, что́ на эти деньги покупается. И она говорила о Ви только с этой точки зрения. Разумеется, для него было бы спокойнее и лучше, если бы он женился на какой-нибудь леди, а не на актрисе, но, как бы там ни было, у Ви много здравого смысла, и он мог бы попасться в лапы гораздо худшей женщины. И было бы чересчур нелепо портить свое счастье ради каких-то глупых большевистских идей! И он никогда этого, конечно, не сделает…
Потом она хотела, чтобы он рассказал ей о делах отца, о Вашингтоне. Правда, что отец затеял настоящую борьбу с вашингтонской администрацией? Банни отвечал утвердительно, и Берти сообщила ему свой план:
– Я о многом-многом думала, лежа здесь это время, и знаешь, что я решила? Вернуться снова к Элдону Бердику. Он, конечно, порядочный дуралей, но вы, по крайней мере, всегда знаете, где его найти, а это уже большая добродетель с моей теперешней точки зрения.
– Но как же? Ты ему об этом скажешь? – с недоумением спросил Банни.
– Конечно нет! Зачем? Он тоже, наверное, делал немало ошибок в своей жизни, а разве он о них объявляет? Он знает про мои отношения с Чарли, но я думаю, что он все еще меня любит. И мне кажется, что я могла бы сделать ему карьеру. Попрошу отца и Верна нажать на некоторые пружины и достать для него какой-нибудь хороший дипломатический пост. Мне кажется, что мне очень понравилось бы жить в Париже. Там можно встретить всех самых важных и нужных для нас людей. Элдон говорил мне, что мы теперь возьмем на себя заботу об Европе, и я уверена, что он как раз такой человек, какой им будет нужен. Что ты на это скажешь?
– Если ты действительно этого хочешь, то я думаю, что это тебе удастся. Но не очень-то обрадуется Элдон такому шурину.
– Ну, ты, конечно, будешь паинькой-мальчиком, – сказала Берти беззаботным тоном. – У тебя скоро все это пройдет, я уверена. Это было только пустячное недомогание – ничего больше.
VIII
Морской департамент удалил ту маленькую компанию, которая начала было буровые работы на Саннисайдском участке, принадлежащем Морскому ведомству, для чего командировал туда нескольких матросов. Это в свою очередь не замедлило возбудить очень нежелательные для Верна и мистера Росса любопытство и толки. И Верн поспешил отправить туда специального человека для того, чтобы уладить вопрос с газетными корреспондентами, а «молодой Пит» опять был на своем наблюдательном посту в Вашингтоне и улаживал дела там. В результате в газетах начали появляться статьи, в которых говорилось о том, что у Морского департамента была масса хлопот в связи с тем, что некая нефтяная компания, владевшая участками, смежными с резервными землями Морского ведомства, бурила на этом участке нефтяные скважины и таким путем выкачивала нефть и из земли, принадлежащей Морскому ведомству. Это, разумеется, могло принести громадные убытки правительству, и власти считают необходимым перевести эти резервы земли в ведение Департамента внутренних дел, который и будет отдавать их разрабатывать, заключая договоры на выгодных для правительства условиях.
Банни не надо было спрашивать у отца объяснения такой пропаганды, он был в курсе дела и только недоумевал, каким образом могли допускаться вещи подобного рода? Неужели же никто не мог сообразить, что Морское ведомство имело массу возможностей своей собственной властью уладить это дело, не прибегая для этого к Министерству внутренних дел? Но нет! Стоявшие во главе правительства заботились не о Морском ведомстве, но о Верне и мистере Россе. Когда эти нефтепромышленники покупали республиканское собрание, они одновременно купили и всю административную машину, включая сюда и прессу. Этим объяснялось, почему эта последняя, получив еще новую «смазку» в Вашингтоне, так энергично заботилась о том, чтобы как можно лучше сохранить драгоценную нефть Морского ведомства, передав ее с этой целью в ведение Министерства внутренних дел.
В один прекрасный день к телефону позвали Банни. Дэн Ирвинг просил его отправиться куда-нибудь вместе позавтракать.
– Ну, мой рабочий колледж приказал долго жить. Кончено! – было его первыми словами. Потом он объяснил, что было бы бесполезной тратой времени стараться поддерживать существование такой антрепризы, до тех пор пока у власти находились теперешние лидеры рабочей партии. Они не желали, чтобы рабочая молодежь получала образование, так как, разумеется, в этом случае им было бы труднее их контролировать. Неделю назад был совершен на его колледж набег, и было увезено почти все, что там еще оставалось, за исключением только долгов. Дэн решил уплатить за казенные вещи своими сбережениями и окончательно ликвидировать это предприятие.
– Что же вы будете теперь делать? – спросил Банни, и Дэн ответил, что он поместил публикации в одном маленьком издательстве объявлений в Чикаго, которое существовало на средства кучки радикалов, и получил уже несколько предложений, и между прочим одно из Вашингтона, которое ему очень улыбалось. Ему предлагали за пятнадцать долларов в неделю работать в Вашингтоне в качестве корреспондента радикальной партии, содержавшей это издательство.
– На эти деньги я вполне смогу существовать, и это, безусловно, очень интересное дело.
Банни пришел в восторг:
– Да, вот это действительно хорошо! Очень не мешало выкурить оттуда всех этих мошенников, очистить атмосферу.
– Именно. Между прочим, я по этому-то поводу главным образом и хотел с вами повидаться. Как раз на днях мне попались на глаза договоры на нефтяные участки, принадлежащие Морскому ведомству. Они показались мне крайне подозрительными. Если только моя догадка правильна, то за всем этим скрываются Верн Роско и Пит О’Рейли, а все, к чему притрагиваются их руки, оказывается потом замаранным.
– Да, это, кажется, правда, – ответил Банни, стараясь не показать, что голос его плохо слушается.
– В Вашингтоне ходят разные слухи по поводу того, каким образом Крисби получил место государственного секретаря. По-видимому, все это было оговорено еще до того, как Гардинг был выбран президентом. Генерал Вуд говорил, что если бы он согласился на это условие, то пост президента был бы предложен ему, а не Гардингу. Но он отказался.
– Неужели?! – воскликнул Банни.
– Разумеется, это все только слухи, но я во всяком случае решил докопаться до истины. И вот когда я обо всем этом думал, я вспомнил, что Роско – компаньон вашего отца, и я сказал себе, что будет подло с моей стороны, если я… Ну, вы понимаете, что я хочу сказать, Банни? Ваш отец был так добр ко мне, и вы помогали колледжу деньгами.
– Я, конечно, понимаю, – сказал Банни, – но вам не надо об этом беспокоиться, Дэн. Делайте свое дело и поступайте так, как сочтете нужным, как если бы мы вас совсем не знали.
– Это очень благородно с вашей стороны. Теперь вот что еще. Для того чтобы впоследствии не вышло бы какого-нибудь недоразумения, я хотел бы теперь же определенно выяснить, что от вас я никогда не слышал ни малейшего намека по этому поводу. У меня очень хорошая память, и я положительно заявляю, что вы никогда ни словом не намекали об этом в моем присутствии.
– Вы совершенно правы, Дэн.
– Вы никогда не говорили со мной ни о каких делах вашего отца, за исключением забастовки. И равным образом вы никогда не говорили со мной ни о Роско, ни об О’Рейли.
– Конечно никогда, Дэн. Да и кому в голову придет об этом спрашивать?
– Будут спрашивать, Банни, безусловно. Ничто не убедит Роско и О’Рейли в том, что не вы мне об этом сказали. Я думаю, что и ваш отец тоже будет в этом уверен. Потому-то я и хотел выяснить все это теперь с вами, чтобы быть уверенным, что вы-то лично знаете, что ничего бесчестного я не сделал.
Банни протянул ему руку и ничем не выдал своего волнения. Он заставил себя спокойно кончить завтрак, написал чек, который должен был покрыть часть долгов рабочего колледжа, и сердечно простился со своим другом. Потом он вскочил в свой автомобиль и только тут позволил себе быть таким, каким себя чувствовал, – глубоко несчастным.
Он решил, что его долг – рассказать отцу о его разговоре. Это не могло бы повредить Дэну Ирвингу, а его отца могло бы, по всем вероятиям, удержать в стороне от всей этой передряги. Но когда мистер Росс вернулся в этот вечер домой, Банни не успел сказать ему ни единого слова.
– Ну, сынок, – воскликнул мистер Росс, входя в комнату, – договоры в наших руках!
– Что ты говоришь, папочка?!
– Да! Они одобрены, и Верн помчался сегодня в Вашингтон. На следующей неделе они будут подписаны, и мы с тобой чем-нибудь это отпразднуем.
IX
Джо и Айзек Мензисы были теперь на свободе. Их товарищи, члены рабочей партии, сделали складчину и взяли их на поруки. Приближалось время судебного разбирательства дела. Власти поставили себе задачей представить эту организацию как коммунистическую, действующую под флагом законности, но руководимую директивами из Москвы. Цель ее – поддерживать идею насильственного свержения капиталистического строя и утверждения диктатуры пролетариата по образцу России. Что же касается обвиняемых, то они продолжали утверждать, что они были заняты организацией вполне легальной рабочей политической партии и что их отношение к насилию было исключительно только оборонительное. Они считали, что капиталисты никогда не отдадут свою власть добровольно, и о насилии думали только они, намереваясь свергнуть конституцию. Рабочие же сорганизовались исключительно только с целью самозащиты.
Все это должно было выясниться на суде, а пока что двое братьев Мензис были на свободе, и их партия устроила в честь их пирушку, о которой в газетах не замедлили прокричать как о «неслыханной оргии ликующих красных революционеров».
X
Мистера Росса не очень беспокоило известие, привезенное Банни, о том, что Дэн Ирвинг напал в Вашингтоне на след Вернона Роско. Разумеется, будут ходить разные сплетни по поводу договоров; всегда найдутся типы, желающие возбудить волнение и недовольство, но каждый здравомыслящий человек, конечно, поймет, что это все вопрос политики. Это было самой крупной удачей мистера Росса за всю его жизнь. И его и Верна. Теперь они ее используют. Они немедленно начнут буровые работы и будут выкачивать нефть и ни на что другое не будут обращать внимания. В этой игре надо иметь толстую кожу, подобную коже носорога. И очень обидно, что Банни до сих пор не сумел еще ее нарастить. Обидно тоже, что такой хороший малый, как этот «профессор», не мог найти для себя ничего лучшего, как собирать для радикалов разные сплетни и подкапываться под Верна Роско.
Для разработки этого (самого большого) нефтяного поля во всей Америке организовалась целая грандиозная компания, мистер Росс был одним из пайщиков и занимал должность вице-председателя, с жалованьем в сто тысяч долларов в год за то, что он взял на себя высшее наблюдение за процессом разработки. Но он сказал Банни, что на этот раз не будет утомлять себя, как прежде: он успел за это время натаскать на это дело несколько молодых своих помощников, и на его обязанности будет только давать им те или иные указания. Это было совершенно из ряда вон выходящая удача, и надо было ее использовать самым тщательным образом, работая интенсивнее, чем когда-либо.
Верн прислал телеграмму. Договоры были подписаны. Банни устроил свои дела в университете, и у него оказалась целая неделя свободной. На такие льготы всегда мог рассчитывать серьезный студент старшего курса, особенно когда его отец мог при желании пожертвовать кругленькую сумму университету на учреждение кафедры по нефтяной химии. И они отправились в Саннисайд.
Саннисайд находился в отдаленной части Штатов и был известен своими обширными пастбищами, редким населением и отвратительными дорогами. Остановившись в простой деревенской гостинице, они изъездили всю местность частью в автомобиле и частью верхом. Туда же приехали и геологи мистера Росса, и инженеры, и управляющие. Они все сообща обсуждали, где что надлежало устроить, в какой части начать буровые работы, где будут проведены дороги, где – обсадные трубы, где – нефтеперегонный завод, и даже распланировали целый город и наметили на плане главную улицу, кино, магазины. Заработали телеграфные проволоки, телефоны. На следующей неделе начинались работы, а к этому времени должны были быть готовы и забетонированы все дороги.
Глава семнадцатая. Скандал
I
Всю эту осень и зиму перепела могли безбоязненно перекликаться за холмами Парадиза. Банни не ходил на охоту. Но случилось так, что его отцу понадобилось туда поехать, а так как шофер был в этот день в городе, а сам он чувствовал себя не совсем здоровым, то Банни предложил его отвезти.
Участок Росса-младшего в корне изменил свой характер. В новом домике Росса хозяйничала незнакомая Банни женщина, и маленькая хижина ранчо Раскома была перенесена на другое место, а там, где был разбит цветник, окруженный изгородью из дикого винограда, теперь красовалась вышка. Все те рабочие, которых знал Банни, давно уже ушли, и никто не заводил больше никаких интересных бесед и споров. Парадиз превратился теперь в место, в котором производилась упорная, трудная работа по добыванию нефти, и на разговоры не хватало времени. Среди рабочих было несколько сотен человек, совершенно незнакомых Банни, и эти люди создали в Парадизе совершенно новую атмосферу. Они покровительствовали продавцам запрещенных напитков и всем тем притонам, где по ночам устраивались азартные игры и выпивка. Настоящие, коренные рабочие Парадиза относились к ним с презрением; они чувствовали, что в них отсутствовала привычка к труду и любовь к тому делу, на какое они были приставлены. Отсюда вытекала масса разного рода хлопот и неприятностей: они зачастую падали со скользких вышек, получали увечья во время постановки обсадных труб, и компании пришлось пристроить к существовавшей в Парадизе больнице несколько новых палат. Но, разумеется, все это было выгоднее, чем платить опытным рабочим по ставкам рабочего союза!
Банни сидел в своей прежней комнате рядом с кабинетом отца и читал, когда к нему постучались, и вошла жена Джека Деггана, одного из заключенных в тюрьме рабочих, и, заливаясь слезами, стала рассказывать ему о том, что переживает ее муж и его товарищи. Она умоляла его поехать их навестить, чтобы убедиться в справедливости ее слов, и он был так слаб, что согласился. Это было, конечно, большой неосторожностью с его стороны, со стороны молодого нефтяного принца, который старался нарастить на себе как можно более толстую кожу для того, чтобы помогать в делах своему старому отцу и наслаждаться жизнью в обществе всесветной любимицы публики. Банни знал, что он поступает дурно, а потому ничего не сказал отцу, куда он собрался ехать в этот дождливый послеобеденный час.
В тюрьму его впустили без всяких затруднений. Начальство так привыкло к тюремной обстановке, что не представляло себе, какое впечатление эта обстановка может произвести на юного идеалиста. Эта старая тюрьма была, очевидно, построена архитектором, желавшим довести заключенных как можно скорее до сумасшествия. Все эти клетки, в которых сидели преступники, не имели, подобно всем вообще тюремным камерам, дверей с замками, но представляли собой вращающиеся башни, и когда вам нужно было в такую башню ввести заключенного или, наоборот, вывести его из нее, то ее приводили во вращательное движение и вращали до тех пор, пока отверстие, сделанное в одном ряду железных прутьев, совпадало с отверстием в другом ряду. Самое же вращение производилось при помощи ручного ворота и сопровождалось страшнейшим визгом и скрипом заржавленного железа. Таких клеток было три; они были поставлены одна на другую, и вращение одной вызывало такой же отчаянный скрип и лязг в двух других. В течение сорокалетнего существования этой тюрьмы десятки людей сошли с ума, вынужденные слушать эти ужасные звуки во все часы дня и ночи.
Случалось ли вам когда-нибудь видеть близких вам людей, с которыми вы были дружны, которых вы любили, засаженными в железные клетки – в такие, в какие сажали диких зверей? Это было зрелище, от которого у Банни мучительно больно защемило в груди и голова так закружилась, что он с трудом устоял на ногах. На него смотрели из-за железных решеток семь человек, почти таких же молодых, как и он сам. Смотрели на него с тем дружелюбным выражением, с каким смотрят на вас в зверинце добродушные лани, когда ждут, чтобы вы дали им кусочек сахара или хлеба. Да, все эти семь человек смотрели на Банни с такой приветливостью, их измученные, печальные лица освещала такая светлая, благодарная улыбка. Благодарная? За что? За это посещение, за эти несколько минут, уделенных им этим богатым молодым человеком, не знавшим, куда девать свое время?
Все они были простыми рабочими и всю свою жизнь трудились, работая и в дождь, и под палящими лучами солнца. Постоянное пребывание на воздухе сделало их крепкими, сильными, загорелыми, мускулистыми, и вот теперь все они были бледными, желтыми, без кровинки в лице, грязными, небритыми, с впалыми щеками и провалившимися глазами. Джек Дегган сильно кашлял, и у всех семерых был до крайности жалкий, больной вид. Если бы Банни мог сказать себе, что все эти люди сделали что-нибудь очень скверное, что это было наказанием за совершенное преступление, то он мог бы еще найти этому оправдание, даже если бы в глубине души он и спрашивал себя: какую, в сущности, пользу это все могло принести? Но они были здесь только потому, что осмелились позволить себе помечтать о лучших, более справедливых условиях жизни для своих товарищей и позволили себе поговорить об этом вслух, не обращая внимания на то, что такие разговоры могли привести в негодование их хозяев.
Банни послал им как-то несколько книг – им позволялось иметь книги, но такие, какие не показались бы чересчур радикальными полуграмотным сторожам. И вот теперь они спешили сказать ему, как обрадовала их его посылка, и просили еще книг.
А потом они стали спрашивать Банни, не знает ли он, когда будет разбираться в суде их дело? Виделся ли он с Полом, что думал Пол и как обстоят дела Союза? Им не давали газет, а потому они ничего не знали о том, что случилось на свете за все эти семь месяцев их тюремного заключения.
II
Из тюрьмы Банни вышел с чувством глубокого отчаяния в душе. Здоровье его отца было в этот день не очень важно, но Банни все-таки решил немедленно обо всем ему рассказать. Он испытывал непреодолимую потребность сбросить с себя хоть часть того бремени, которое на него налегло. Когда он в последний раз говорил с отцом об этом деле, отец сказал ему: «Надо немного подождать», имея в виду, что Вернон Роско сообразит, что можно будет тут сделать. Но больше ждать Банни теперь уже не мог. Его отец должен принудить Вернона действовать, иначе Банни примется за это дело сам.
Возвратившись в Энджел-Сити, Банни узнал, что радикалы образовали Комитет обороны и что в скором времени должен был состояться массовый митинг протеста, сбор с которого пойдет на расходы по предстоящему процессу. Пол должен был выступить в качестве главного оратора, рискуя этим снова лишиться свободы. Узнав все эти новости, Банни предъявил отцу ультиматум: если в течение этого времени, митинг должен состояться через неделю, и Верн ничего не сделает, то он, Банни, запишется в число ораторов и скажет все, что ему было известно обо всей этой истории.
Мистер Росс протестовал. Но это был один из тех редких случаев, когда его сын, к его большому удивлению, терял всю свою мягкость. Никогда еще Банни не заходил так далеко в своем возмущении.
– Может быть, ты, папа, считаешь, что я не имею права так поступать, пока я живу на твои деньги? Но в таком случае я немедленно уйду из университета и найду себе какой-нибудь заработок.
– Ничего подобного я не говорил и не думаю, сынок.
– Да, но ведь мне придется, показывая против Роско, упоминать и твое имя, и, может быть, для тебя будет удобнее, если ты скажешь, что я не живу на твои средства?
– Сынок, я ничего подобного говорить не собираюсь. Я только думаю, что тебе надо немножко считаться с моим положением.
– Я столько, столько об этом думал, папочка! Мне ужасно тяжело, но я не могу допустить, чтобы моя любовь к тебе, к одному человеку, заглушила во мне всякое чувство справедливости. Мы совершаем преступление, оставляя этих людей в тюрьме, и если Верн их оттуда не вытащит, я ему устрою большую неприятность.
Верн был в это время на обратном пути домой, возвращаясь из своей поездки в Нью-Йорк, и Банни требовал от него, чтобы он немедленно телефонировал местному прокурору о своем желании прекратить это дело. Одновременно он мог телефонировать также и судье, – Банни был уверен, что он не раз к этому прибегал. Если же он этого не сделает, то имя Банни будет красоваться в газетах в списке ораторов этого митинга. При этих условиях в памяти мистера Росса воскрес тот ужасный митинг Гарри Сигера, на котором он присутствовал. Он увидел своего нежно любимого сына, обращающегося с речью к такой же страшно дикой толпе, потрясающей в воздухе кулаками и что-то злобно выкрикивающей.
Банни действовал в этот день необыкновенно энергично.
– Передай Верну, папа, что я поведу форменную осаду на Аннабель и заставлю ее идти на этот митинг. Я скажу ей, что он старается держать ее в золотой клетке, и я знаю, что это заставит ее пойти. И если она услышит во всех подробностях всю историю этих политических заключенных, то Верн пожалеет, что начал это дело!
Мистер Росс не мог удержаться от улыбки. Бедный старик! В глубине своего сердца он гордился проявлением такой горячности, такого «нерва» в своем ненаглядном мальчике.
Передал ли мистер Росс Верну слова сына, касающиеся Аннабели, и что вообще он счел нужным сказать ему – неизвестно, но два дня спустя после возвращения Верна Роско из Вашингтона, откуда он привез драгоценные документы с большими красными печатями Министерства внутренних дел, прокурор графства Сан-Элидо входил к верховному судье Паттену и заявлял о необходимости «nolle pros» для всех восьми заключенных, обвиняемых по подозрению в «криминальном синдикализме». В результате Ви Трейси получила обратно свои десять тысяч долларов, а семерым нефтяным рабочим была возвращена свобода, и Банни отложил свое первое выступление в роли той злосчастной птицы, о которой молва говорит, что она марает свое собственное гнездо.
III
Банни узнал об этой новости раньше, чем она попала в газеты, и поспешил сообщить ее Полу и Руфи. Пол имел теперь заработок, работая в качестве плотника, и они взяли в аренду маленький домик на окраине рабочего квартала. Руфь ходила на курсы милосердия в одну из больших городских больниц. Пол привез из своего бывшего дома некоторые вещи и книги, и в рабочем квартале Энджел-Сити теперь было нечто, напоминавшее Парадиз.
Как просияло от счастья лицо Руфи, когда Банни сообщил ей радостную весть. Пол тоже был тронут.
– Это так хорошо с твоей стороны, Банни, – сказал он. – Воображаю, сколько хлопот все это тебе доставило! Я это очень, очень ценю. Только боюсь, ты будешь огорчен моей неблагодарностью, когда узнаешь, как я решил использовать свою свободу.
– Что такое, Пол?
– Я решил присоединиться к коммунистической партии.
– О Пол! – На лице Банни выразился ужас. – Но почему?
– Потому что я верю в их тактику. Всегда верил, с самого того дня, когда побывал в Сибири. Я выжидал, потому что мне не хотелось вредить забастовщикам, а потом, когда я был арестован, я не имел возможности ничего предпринять без того, чтобы не скомпрометировать этим своих товарищей. Но теперь это уже никому, кроме как мне лично, повредить не сможет.
– Но, Пол, они тебя опять арестуют.
– Может быть. Но на этот раз они арестуют меня как коммуниста и будут судить как такового.
– Но они уж стольких обвинили и сослали!
– Это единственный способ придать делу широкую огласку, сделать его популярным. Сейчас я – никому не известный рабочий, и никто не обращает внимания на то, что я говорю или думаю. Но раз меня будут судить как коммуниста, то я этим заставлю говорить и думать о наших идеях.
Банни украдкой взглянул на Руфь. Ее широко раскрытые, испуганные глаза были уставлены на брата, руки судорожно стиснуты. Она так же смотрела на него, когда он уезжал на войну.
– И ты уверен, что ты не мог бы найти для себя никакого более важного дела? – спросил Банни.
– Я рассчитывал, что сделаю невесть что, но все эти последние годы научили меня тому, что с рабочим не очень-то считаются в этом капиталистическом мире и что он должен знать свое место. Многие из нас попадают в тюрьму, очень многие умирают. Единственно, что ты можешь делать и что, безусловно, мы делаем, – это помогать будить рабов.
Наступило молчание.
– И ты вполне уверен, что мирным путем добиться ничего нельзя?
– Спрашивай об этом других, Банни, а не меня. Спрашивай наших врагов. Ты думаешь, что во время забастовки они действовали мирным путем? Если бы ты был здесь в то время, ты бы увидел.
– А на демократию ты уже больше не надеешься?
– Почему? Наоборот. Демократия – это цель, это – единственное, ради чего стоит работать. Но она не может существовать до тех пор, пока мы не разобьем тех оков, в которых нас держат представители крупной промышленности. А для этого необходима борьба, которую демократия вести не может. Посмотри на всех этих олухов, которых Эли забрал в свою скинию, и представь их себе сражающимися с Вернонами Роско.
Банни не мог не улыбнуться.
– Это как раз то самое, что говорит Верн.
– Ну да. Он человек-практик, и я его за это уважаю. Он знает, чего хочет достигнуть, ищет способы и достигает. Он не позволяет правительству поступать так, как оно считает нужным, и низвергает его путем подкупов. Между прочим, Банни, читал ты последнее письмо Дэна Ирвинга?
– Газета у меня была, но я еще ее не смотрел.
– Ты там найдешь много интересного. Дэн пишет, что всем сотрудникам вашингтонских газет известен тот факт, что Роско и О’Рейли, столковавшиеся с генерал-прокурором, купили президентство Гардинга с условием, что с ними будут заключены договоры на разработку нефти на земле, принадлежащей Морскому ведомству. Они подкупали всех административных лиц направо и налево и также газетных сотрудников. Требуют, чтобы было произведено расследование этого дела, но, разумеется, кучка сильных мира сего этого не допустит.
Опять наступило молчание. Пол, наблюдавший за своим другом, увидел смущенное выражение в его глазах и прибавил:
– Не говори мне об этом, дружище. Я ничего не хочу знать такого, о чем я не мог бы свободно говорить с другими. Но и ты и я прекрасно понимаем, что капиталистическому правительству совершенно нечего делать с демократией.
Банни опять ничего не ответил, и Пол сказал:
– Я взял в пример Верна, как ты его называешь, потому что именно его я имел возможность наблюдать это время, и он воплощает для меня всю капиталистическую систему. И я спрашиваю себя, каким путем я смог бы, если бы захотел, отнять у него его власть? Я выискивал всякие способы, которые дали бы мне возможность сделать это легальным путем. Но судьи в его власти и считают правильным все, что бы он ни говорил. Они всегда имеют полную возможность опутать вас целой сетью разных хитросплетений. И в его руках пресса, и в его руках кино – все, что служит для того, чтобы внушать массам те или другие понятия и взгляды. И мы никогда не смогли бы собрать большинство голосов, так как Верн заполнил бы доверху все избирательные урны своими кандидатами. Даже если бы нам и удалось провести своих каких-нибудь кандидатов, то, разумеется, они оказались бы подкупленными Верном раньше, чем вступили бы в отправление своих административных обязанностей…
– Но, Пол, на что же ты в таком случае можешь рассчитывать?
– Я пойду к рабочим. Нефтяные рабочие Верна составляют основу его власти, они дают ему богатство. И у всех у них одно общее дело, одни общие интересы: они желают получить то богатство, которое Верн у них отнимает. Они, конечно, еще недостаточно ясно отдают себе в этом отчет: они читают газеты, подкупленные Верном, и ходят в кино, которое поучает их тому, чему желает их поучать Верн. Но теперь мы будем их учить, и когда они возьмут в свои руки все нефтяные фонтаны, как сможет Верн взять их себе обратно?
– Он пошлет войска, и они возьмут.
– Нет, он не пошлет войска, так как в наших руках будут железные дороги и все рабочие на телеграфных станциях. Они будут посылать наши телеграммы вместо его. Мы будем иметь своих людей в отраслях промышленности. И, организовав их, научим, как и что нужно делать. «Вся власть Союзам».
Перед глазами Банни опять встали картины, привезенные его другом из Сибири. Пол продолжал свои объяснения в том слегка снисходительном тоне, который всегда действовал импонирующе на Банни и приводил в бешенство его сестру Берти.
– Тебе это кажется ужасным, потому что это означает борьбу, а ты не хочешь борьбы, да тебе она и не нужна. Вести борьбу могут только те люди, у кого закаленные души, те, кого притесняли, били, бросали в тюрьмы и морили голодом. Верн сам делает революцию, бросая нас в эти клетки и заставляя нас там гнить. Мы лежим в этих темных душных клетках и думаем тяжелые, мрачные думы. Большевики вы́носили все свои идеи в тюрьмах, и вот теперь такое же «образование» дается рабочим в Америке. И дело не в том только, что тюрьма закаляет и ожесточает наши души, а в том также, что благодаря этому мы приобретаем в глазах рабочих масс известный авторитет. Рабочие нас знают, и те из них, которые так порабощены и так слабы душой, что не в силах ничего сами для себя сделать, – полагаются на нас, зная, что мы не продадим их Вернону Роско. Вот почему я решил возвратиться обратно в Парадиз и учить их коммунизму, и в том случае, если Вернон меня опять арестует, московская программа попадет в историю судебных процессов графства Сан-Элидо.
IV
Газеты Энджел-Сити сообщали очень важную новость: помолвку мисс Альберти Росс, единственной дочери Джима Арнольда Росса, с мистером Элдоном Бердиком, потомком одной из самых старинных фамилий в городе, недавно выбранным в председатели Калифорнийской лиги обороны. А несколько дней позже в газетах появилось известие о назначении мистера Бердика на должность секретаря американского посольства в Париже.
Бракосочетание носило характер события первостепенной важности. Никогда еще ни в одной церкви Энджел-Сити не бывало столько цветов, таких туалетов, такого великолепия. Мистер Росс был величествен и красив, как какой-нибудь директор цирка, а тетя Эмма, которая считала, что этот брак – дело ее рук, прониклась тем настроением, которое свойственно всем матерям невест, и в продолжение всей церемонии ее лицо сохраняло полугорделивое и полурастроганное выражение. «На миссис Эмме Росс, тетке невесты, был роскошный туалет из розового атласа, вышитого нежными серебристыми бусами и украшенного редкими орхидеями». Дальше в газетах подробно говорилось о старинном, знатном роде Бердик и миллионах Росса – и ни единым словом не упоминалось о том, что отец невесты начинал свою карьеру в качестве погонщика мулов, ни о том, что у него была мелочная лавочка в Калифорнии.
Когда торжество закончилось и молодые отправились в Париж, куда призывал их долг службы, оказалось, что тетя Эмма так успела войти во вкус исполнять роль посаженых матерей, что решила заняться судьбою Банни. Толчок этому дала новая картина кино «Принцесса Пачули». Эта премьера была событием в жизни Россов. Разве Банни с отцом не присутствовали при самом ее появлении на свет? Разве мистер Росс не исполнял роль короля? Он столько раз рассказывал об этом тете Эмме, что вполне естественным было с ее стороны пожелать быть на премьере. Она явилась в кино под руку с мистером Россом, непосредственно вслед за самой звездой и ее ненаглядным Банни. Познакомившись с Ви Трейси, она пришла от нее в полный восторг, и хотя за все пятьдесят лет своей жизни она никуда не уезжала из Калифорнии и не видала ни одного аристократа, но это не помешало ей утверждать, что своей внешностью и манерами Ви была природной аристократкой. И в первый же раз, когда она осталась с Банни наедине, она спросила его, почему он на ней не женится.
– Но, тетя Эмма, я не знаю, захочет ли она выйти за меня замуж.
– Да ты с ней когда-нибудь об этом говорил?
– Только изредка. Намеками.
– Советую тебе перестать говорить намеками и спросить ее об этом прямо. Она – очаровательная особа, и ты достаточно серьезен теперь для того, чтобы устроить свою собственную жизнь. Это будет в высшей степени интересная свадьба, и твой отец будет очень доволен. Я думаю, что в конце концов он сам сделает ей предложение, если ты будешь долго упрямиться.
Тетя Эмма с видимым удовольствием несколько раз повторила это предположение, желая дать понять представителю молодого поколения, что сдавать в архив их, представителей прежнего поколения, было еще рано.
Банни всегда был рад доставить кому-нибудь удовольствие и после разговора с теткой, обдумав хорошенько ее слова, решил поговорить как-нибудь с Ви. Но это ему не удалось, так как при первой же своей встрече они очень крупно поспорили. Ви только что вернулась от Аннабели и рассказала Банни, что ее приятельница была в отчаянии оттого, что какой-то подлый журналист поместил в газете свои письма из Вашингтона, в которых он обвинял Верна в том, что он купил президентство Соединенных Штатов, называл договор на нефть Саннисайдского участка самым крупным мошенничеством этого столетия и требовал, чтобы Верн был подвергнут преследованию. Кто-то из «приятелей» Аннабели прислал ей эту газету, отметив в ней красным карандашом интересные письма и надписав на конверте: «Лично». Статья была написана в высшей степени оскорбительным тоном, и имя автора – Дэниэл Уэбстер-Ирвинг – показалось Ви знакомым. Где она о нем слышала? Разумеется, Банни тотчас же удовлетворил ее любопытство, так как иначе она подумала бы, что он от нее скрывает. Дэн Ирвинг был одним из его университетских преподавателей, и у него был свой трудовой колледж, который пришлось летом закрыть.
Ви пришла в страшный азарт. Так этот тип выуживал секреты от Банни! А на уверения Банни, что он никогда не упоминал об этом деле ни одному из своих товарищей радикалов, Ви воскликнула:
– Боже мой, боже мой! До чего ты наивен и доверчив, Банни! Тебя всякий может провести.
Она решила, что необходимо приложить все старания для того, чтобы скрыть от Аннабели и Вернона, что Банни был знаком с этим подлым журналистом и когда-то помогал ему даже деньгами. Если бы они это узнали, то от их дружбы не осталось бы и помину; они были убеждены, что их низко обманули, или же, в лучшем случае, что Банни был таким ветреным, беспечным юношей, что с ним нельзя было иметь никакого дела. Ви, очевидно, желала быть такой же честной, романтичной и мелодраматичной, как героиня «Принцессы Пачули». Банни все это очень раздражало, и он сказал ей, что, по всем вероятиям, его отец уже сказал Верну об этом деле тогда же, когда узнал это от него, от Банни.
В силу всего этого молодой нефтяной принц не сделал в этот день предложения «природной аристократке», как называла ее тетя Эмма. Нет! Он ушел от нее и чувствовал себя очень несчастным. Он стремился к Ви всегда, когда они бывали врозь, а стоило им теперь остаться наедине, и оба тотчас начинали раздражаться, и почти все их разговоры кончались слезами. Для того чтобы избежать всех этих неприятностей, ему было необходимо перестать интересоваться радикальным движением, а между тем ум его оставался совершенно равнодушен ко всему, что не было связано с этим последним. Ему очень хотелось повидать Пола и поговорить с ним еще и всячески постараться отговорить его от его вступления в ряды коммунистов. Ему хотелось поехать к Полу и Руфи как-нибудь вместе с Рашелью, послушать все, что стал бы говорить Пол, когда Рашель изложила бы ему свои взгляды на безумные, с ее точки зрения, идеи представителей левого крыла социалистической партии. И ему очень хотелось отправиться на митинг молодежи Социалистической лиги, в должности секретаря которой состояла Рашель. Вот где можно было действительно чему-нибудь научиться – в обществе всех этих молодых людей, которые желали себя развивать и относились к отвлеченным идеям со всей той серьезностью, с какой большинство студентов университета относилось только к состязаниям в футбол и гольф.
V
Казалось, что изо всех людей, которых знал Банни, только одного можно было назвать вполне счастливым человеком, удачником в жизни. Это был Эли Уоткинс, пророк «третьего откровения». Сбылось слово в слово обещание, данное последователям «библии Марафона»: банкир Марк Эйзенберг, заведующий финансовыми делами Энджел-Сити, тщательно обсудив все важное значение политического влияния Эли, решил пожертвовать большую сумму денег на новую скинию. И вот теперь новое здание было закончено и открыто. И открыто с таким торжеством, какого в истории этой части света никогда еще не было.
Южная Калифорния населена главным образом фермерами, перебравшимися сюда из западной части Америки для того, чтобы умереть среди цветов и солнечных лучей. Без сомнения, всем этим людям хотелось умереть счастливыми и заручившись уверенностью, что и «там» будут цветы и яркое солнце. Этим объясняется тот факт, что Энджел-Сити является гнездом всевозможных религиозных культов и доктрин, а о том, сколько их, – вам трудно составить себе представление, пока вы сами всего этого не увидели. Взглянув на объявления, печатаемые в воскресных номерах газет, вы не могли бы удержаться, чтобы не рассмеяться или не заплакать – в зависимости от вашего темперамента. Всюду, где бы ни собрались трое во имя Христа, Будды, Зороастры, Истины, Света, Любви, Новой мысли, Спиритуализма, Психической науки, – всюду тотчас же клалось начало новому откровению, обладающему тайными путями спасения.
Эли, по сравнению с большинством других основателей новых форм вероучений, обладал большими преимуществами. Он был настоящим пастырем настоящих стад, а эта профессия имела за собой многовековые традиции. И это носило символический характер: то, что когда-то Эли делал для овец своего отца, он теперь делал для «овец в человеческом образе» Энджел-Сити, собирал их в одно стадо и охранял их от злого волка – сатаны. Он входил на помост с пастушеским посохом в руках, в своих белых одеждах, со звездою, сверкающей в его желтых волосах, и громким голосом созывал своих последователей так же точно, как это делал на холмах Парадиза, когда пас стада отца.
Эли обладал драматическим чутьем и проявлял его в организации живых картин и разных зрелищ, которые приводили в восторг всех его последователей. Всякий раз, когда он рассказывал, как его искушал дьявол, на сцену являлся сам нечистый с хвостом, рогами и копытами. Эли высоко поднимал крест, и дьявол падал ниц и бился лбом о землю, а серебряные трубы звучали в воздухе, и все последователи пророка начинали громко петь осанну. А потом Эли призывал к себе детей, и целые сотни малышей в белых платьицах пели хвалебные гимны. Не был забыт также и громадный мраморный сосуд с водой, в котором верующие получали от Эли крещение. Вам ни на минуту не позволялось забывать, что у вас есть душа и что Эли заботился о ее спасении. И вы все время должны были чем-нибудь облегчать его задачу: вставать, наклонять известным образом голову, складывать руки; а если вы были новым членом скинии, то вам полагалось все время держать поднятой вашу правую руку.
Главное же преимущество Эли перед другими пророками заключалось в его сильных легких, которые он развил на холмах Парадиза. Никогда еще не было голоса, способного до такой степени наэлектризовать публику, и ничей голос не обладал способностью звучать столько времени без перерыва. Все воскресенья он ревел и гудел сплошь целый день, с утра до позднего вечера; ежедневно по вечерам, за исключением только субботы, шли долгие службы; каждый день утром и после полудня происходило чтение Библии, а потом начинались обряды крещения и бракосочетания. В новой скинии, постройка которой обошлась в полмиллиона долларов, было несметное количество разных – и больших, и маленьких – отделений, в которых совершались те или другие службы, и все они всегда были полным-полны народа. И как раз в это время наука подарила миру новое изобретение: человеческий голос мог быть усилен в сто миллионов раз, мог покрывать собой весь земной шар!
Население Америки пришло в полнейшее неистовство от радио, и каждый хотел непременно поставить у себя антенну. В Энджел-Сити первое публичное применение этого изобретения в широком масштабе имело место в специально выстроенном для этой цели трехмиллионном роскошном отеле, где собирались все богачи страны. Церемония открытия этого отеля была необыкновенно торжественна. Все газеты были полны описаний, как все происходило, но результат получился весьма плачевный: вся публика перепилась, и сам заведующий отелем, став перед микрофоном, принялся изливать в него потоки таких непристойных слов и фраз, каких ни одна из фермерских жен со времен Адама ни разу еще не слышала! В силу этого решено было новое изобретение освятить и очистить под наблюдением Эли. Приступили к сооружению новой радиостанции, превосходившей своею мощностью все другие, и скоро слова пророка стали слышны на пространстве четырех миллионов квадратных миль. Проповедовать такой аудитории было делом серьезным.
С этих пор проповеди Эли составили одну из характерных черт жизни Южной Калифорнии. Вы положительно никуда не могли бы от них уйти, даже если бы этого и захотели. Мистер Росс, которому доктор предписал усиленный моцион, ежедневно за час до обеда совершал прогулку пешком, и голос Эли сопровождал его всю дорогу, и он слышал все его проповеди от слова до слова.
В эту раннюю весну окна всех маленьких домиков фермеров и крестьян, живших в окрестностях Энджел-Сити, оставались весь день открытыми, и все домашние работы совершались под аккомпанемент знакомого голоса. Что бы вы ни делали – стряпали ли, стирали ли детские пеленки, – ваша душа непрестанно устремлялась ввысь на крыльях красноречия пророка. И мистер Росс во время своих прогулок не раз испытывал острое, волнующее чувство: ведь это он дал начало «третьему откровению», выдумав всю эту шумиху в тот день, когда он старался удержать старого Абеля Уоткинса от его дурного обращения с дочерью – Руфью!
VI
Банни получил послание от Дэна Ирвинга, в котором он рассказывал ему о своей новой службе. В те дни работать в Вашингтоне в качестве корреспондента радикальной прессы не представляло никакого труда: все рядовые газетные сотрудники были перегружены интересными сведениями, которыми им не разрешалось пользоваться ввиду нежелательного для правительства характера этого материала. Большинство корреспондентов кипело негодованием от всех тех новостей, которые они узнавали, и, встретив Дэна, они не замедлили излить на него все это негодование. Так что в материале у него недостатка не было. Но, к сожалению, у издательства, в котором он работал, были весьма скудные средства, и только очень небольшое количество газет интересовалось представленными им сведениями.
Президент Гардинг привел с собой целую группу единомышленников – свою политическую «стражу». Газетные сотрудники называли их «шайкой из Огайо», и эта шайка грабила все, что только могла. Барни Брокуэй дал одному из своих приспешников место в департаменте тайной полиции, и это был так называемый «оценщик». Когда вам что-нибудь было нужно, вы обращались к нему, и он назначал вам цену. Правительство Вильсона «нагуляло себе жир», эксплуатируя владенья, захваченные у союзников неприятеля, а теперь начинало толстеть правительство Гардинга, возвращая все награбленное прежним владельцам. Пять процентов было установленной таксой, и если вам нужно было вернуть себе десятимиллионное владение, то полмиллиона вы выкладывали оценщику. Хорошо осведомленные люди говорили Дэну, что более чем триста миллионов было уже расхищено из сумм, назначенных для обеспечения ветеранов войны. Во главе этого бюро стоял один из членов «шайки из Огайо». И что самое возмутительное – это то, что сколько бы подобного рода фактов вы ни выкапывали, вы все равно не могли добиться ни в одном издательстве, чтобы они были напечатаны.
Банни отнес это письмо отцу, и, как всегда, мистер Росс увидел в нем совершенно обратное тому, что видел в нем его сын. Да, без сомнения, политические деятели все в корне прогнили, а потому-то вы и не должны были полагаться на правительство. Нужно отбирать от представителей администрации все дела и передавать их в руки представителей крупной промышленности, которые будут вести их без взяток. Если бы все эти нефтяные земли с самого начала были отданы мистеру Россу и Вернону, то ни о каких подкупах не было бы и речи. Кажется, это достаточно ясно? Мистер Росс и Верн были патриотами, желавшими положить конец зловредной публичной гласности.
Верил ли отец Банни тому, что говорил? Его сын не мог бы на это ответить с полной определенностью! Много неправды говорил мистер Росс публике, говорил он неправду и своему сыну, и себе самому. Если бы вы имели возможность сорвать с него всю ту ложь, которой он был окутан, то он, может быть, не вынес бы зрелища своей наготы. Среди его врагов – членов конгресса – был один старый сенатор по имени ла Фоллетт, который особенно энергично требовал расследования дела по заключению с правительством нефтяных договоров. «Машина» Гардинга сдерживала его порывы, но она не могла запретить ему произносить речей, и он говорил в течение целых восьми часов сряду, и галереи были полны слушателями, а потом все эти свои речи он рассылал по почте за счет казны. Мистер Росс ворчал и роптал и внезапно отдал себе отчет в том, что его собственный, нежно любимый сын был на стороне всех этих беспокойных элементов. Вместо того чтобы сочувствовать тонкой политике своего отца, Банни критиковал эту политику, и отцу от этой критики становилось стыдно.
И вот случилось нечто крайне неожиданное и неприятное. В одном из западных городов нашелся издатель газеты, заинтересовавшийся этим скандалом, возникшим на почве заключения с правительством нефтяных договоров. К нему явился как-то один из маленьких нефтепромышленников, у которого сохранялись какие-то старые права на Саннисайдский участок, и издатель, заключив с ним условие, по которому они должны были разделить «барыш» пополам, обратился к Верну и предложил ему уплатить миллион долларов. Верн послал его к черту, а в результате на первой странице этой газеты появилась статья, разоблачающая самый крупный случай в истории воровства общественных денег. И это появилось не на страницах какого-нибудь маленького неизвестного листка социалистической прессы, но в одной из наиболее распространенных газет страны, и копии этой статьи имелось в виду послать всем членам конгресса и всем газетным издательствам. Получалось нечто совсем из ряда вон выходящее! Мистер Росс с Верноном и другими компаньонами организовывали спешные конференции и переживали целый ряд душевных агоний; в конце же концов им пришлось пойти на все уступки и заплатить старому пирату целый миллион долларов, после чего его газета немедленно потеряла всякий интерес к общественному благосостоянию.
Банни во времена своего отрочества читал рассказы капитана Майн Рида, и ему вспомнилась одна сцена: зимородок (птица-рыболов) держит во рту рыбу, готовый ее проглотить, и в этот момент быстрый орел стрелой падает с облака и выхватывает у него добычу. Нечто подобное происходило теперь и в нефтяной игре.
VII
Банни без всякого удовольствия думал о поездке в «Монастырь». Но Ви требовала, чтобы он продолжал там бывать, и всячески его уговаривала и убеждала. Аннабель была так мила и добра, и ей будет так больно, если из-за этих политических несогласий они порвут свои дружеские отношения. Банни отвечал, что он знал Верна и представлял себе его настроение. Он должен был быть зол, как черт. И от него, разумеется, нельзя было ждать, чтобы он в таком случае был мало-мальски тактичен и внимателен со своими гостями. Но в конце концов Банни все-таки пришлось уступить.
Когда вы бывали в обществе и отказывались от вина, то это всегда вызывало разговоры о запрещении спиртных напитков. Так же точно всякий раз, когда вы не присоединяли своего голоса к хору негодующих голосов, осуждавших деяния старого вашингтонского сенатора, взбунтовавшегося против существовавшего порядка вещей, то вас тотчас же причисляли к разряду тех, кто сочувствует всем бросателям бомб. Маленькая кучка красных в конгрессе протестовала против законодательства, желательного для богатых, и за каждым обедом, за которым присутствовал Вернон Роско, речь неизменно заходила о них. Так было и в тот раз, когда за обедом присутствовал Банни. Когда знаменитый Шмульский спросил что-то по поводу деятельности красных, Вернон ответил:
– Спроси Джима-младшего – он их друг-приятель.
– Ни слова о политике, – прервала Аннабель. – Я не позволю, чтобы кто-нибудь надоедал моему Банни.
Поздно вечером Харви Мэннинг, совсем уже пьяный, сел к Банни на колени и, с внушительным видом грозя ему пальцем, спросил:
– Ты ведь не скажешь им обо мне, нет?
– Кому это им, Харв?
– Этим твоим красным друзьям… Ничего не говори, смотри! Мой нефтяной дядя сказал, что если я еще раз напьюсь, то он вычеркнет меня из числа своих наследников. Только «им» ты этого не говори.
Из этого Банни понял, что его близкие отношения с «врагами» служили темой разговоров всех обитателей «Монастыря».
VIII
Вернувшись в Энджел-Сити, Банни отправился вместе с Рашель Мензис на митинг Лиги южных социалистов. Раз в неделю в темном небольшом помещении двадцать пять – тридцать юных представителей рабочего класса читали вместе газеты и обсуждали политические и экономические проблемы и рабочее движение социалистической партии. Рашель пользовалась большим влиянием в этой организации и в силу того, что она получила университетское образование, и потому еще, что она приводила с собой «товарища Росса». Даже те из молодежи, в которых классовая сознательность была развита особенно сильно, не могли не испытывать известного возбуждения от присутствия на митинге молодого миллионера, который так горячо сочувствовал рабочим и помогал брать на поруки заключенных.
Все эти молодые социалисты, по примеру социалистов старых, делились на правое и левое крыло, члены которых постоянно спорили и враждовали друг с другом. Коммунисты тоже имели свою собственную Лигу молодых рабочих, и эти две соперничавшие друг с другом организации вели частые дебаты, во время которых молодые рабочие вскакивали в азарте на стулья и скамейки и готовы были растерзать друг друга. Все эти споры и ссоры продолжались потом еще и дома и на работе. Москва вела дебаты с Амстердамом, Третий интернационал – со Вторым, красные – с розовыми, как называли более «мягкую» группу социалистов. И совершенно подобного же рода борьба происходила теперь и в душе Банни. Пол Уоткинс толкал его вперед, а Рашель Мензис тянула его назад, и положение его было особенно трудно потому, что он всегда соглашался с последним. Очень уж он легко переносился на точку зрения того, кто с ним говорил.
В теории ему казалось очень просто переделать капиталистический строй в социалистический мирным путем, действуя крайне осторожно, шаг за шагом. Но все это было только в теории. На практике же получалось совсем другое. С самого начала вы наталкивались на громадные затруднения, и среди них на первом месте стояло нежелание самих капиталистов превращаться в социалистов. Кроме того, как говорил Пол, сами капиталисты не давали рабочим действовать мирным путем, так как постоянно прибегали к насилию и совершенно не считались ни с законами, ни с конституцией всякий раз, когда находили это для себя более удобным.
Положение социалистов трогало Банни. Взять хотя бы вот Хаима Мензиса. Этот человек обладал большой дальновидностью, терпением и опытностью в своем деле. И как он был энергичен! Несмотря на свои годы, он не колеблясь взялся за организационное дело. Но ему никогда не удавалось это организационное дело довести до конца, так как до этого не допускали «хозяева». Они подсылали своих шпионов, подкупали власти, сеяли раздор, и к моменту начала забастовки их полиция, которой помогали солдаты, захватывала всех лидеров, а рабочих снова толкали в рабство. И получалось очень курьезное положение: хозяева в своей слепоте оказывались союзниками коммунистов. Верн и другие крупные нефтепромышленники, его приятели, как бы говорили рабочим: «Нет, не слушайте социалистов: это шайка старых дураков. Коммунисты объяснят вам, что мы собой представляем и как мы будем действовать».
Единственно, в чем Банни был всегда уверен, – это в том, что рабочие должны вести свою тактику энергично, но не прибегая к ожесточенной борьбе. Но сейчас он уже начинал сомневаться в том, чтобы это было возможно. Борьба между двумя партиями была неизбежна, потому что элементы этой борьбы были заложены в самой природе вещей. Если вы верили в возможность мирного разрешения вопроса, то ваш образ действий должен был быть таким-то, а если не верили – то совершенно другим. Если вы думали, что можете подействовать на массы голосующих, то вам надо было быть крайне осторожным и политичным и избегать представителей крайних партий, так как их насильственные приемы оттолкнут избирателей. В этом случае вам надо будет стараться не допускать в свою организацию коммунистов, но это, разумеется, пробудит в них по отношению к вам горячую ненависть, и они будут называть вас «соглашателем» и приспешником капиталистического класса и настаивать на том, что вы на службе у «хозяев», которые платят вам за то, что вы удерживаете рабочих под ярмом. А потом социалисты со своей стороны начнут предъявлять обвинения в подкупе.
Хаим Мензис всегда утверждал, что некоторые коммунисты были тайными агентами, которым платили «хозяева» для того, чтобы с их помощью затормозить рабочее движение и отдать его в руки полиции. Банни знал из разговоров отца с его компаньонами, что все крупные промышленники создавали тайные агентства, вся задача которых заключалась именно в том, чтобы парализовать рабочее движение. И эти агентства достигали своей цели различными путями: они нанимали старых рабочих лидеров, и те или отговаривали рабочих от забастовки, или же торопили их устраивать преждевременные забастовки, которые были слишком слабы, чтобы победить. Помимо этого они посылали своих шпионов, действовавших под видом красных и старавшихся натолкнуть лидеров рабочих на какое-нибудь преступление. Как это ни кажется маловероятным, но правительственный департамент тайной полиции, находившийся под начальством Барни Брокуэя, был по уши погружен в этого рода работу. Во время судебного процесса одной группы коммунистов федеральный судья, председательствовавший при разбирательстве этого дела, заметил, что, по-видимому, все правление коммунистической партии находилось в руках правительства Соединенных Штатов!
IX
Но Банни все еще продолжал мечтать о том, что его друзья в конце концов почувствуют друг к другу симпатию и что между ними завяжется искренняя дружба. И, думая так, он уговорил Рашель поехать с ним к Полу и Руфи. Но, увы, его мечтам не суждено было осуществиться. Обе стороны вели себя в высшей степени сдержанно и так тщательно избегали в разговоре касаться политики, что можно было подумать, что они были в «Монастыре». Банни же хотелось, чтобы они говорили именно о политике, так как это помогло бы ему разобраться в тех противоречиях, которые жили в его душе. Он надеялся, что одна из сторон сможет убедить в правоте своих взглядов другую и что это поможет ему разрешить свою собственную внутреннюю борьбу. И в то же время он совершенно не мог сказать, какой именно из сторон он желал одержать верх, чтобы доказать справедливость своих взглядов.
Банни осведомился у Пола о его работе и узнал, что он бросил свое плотничанье и что коммунистическая партия платила ему маленькое жалованье для того, чтобы он мог посвящать все свое время организационному делу. Потом Пол сказал ему, что незадолго перед тем он познакомился с Джо и Айзеком Мензисами, и Банни не замедлил высказать свою заветную мечту о том, как было бы хорошо, если бы социалисты и коммунисты могли работать сообща, вместо того чтобы своими вечными распрями и ссорами играть на руку своим общим врагам. Этим он навел разговор на интересовавшую его тему, и Рашель выразила желание послушать товарища Уоткинса и понять его идеи. Как можно было рассчитывать на успех массового возмущения в Америке – в стране, где все оружие и все средства находились в руках правящего класса? В их распоряжении были еще и удушливые газы, которые в один миг могли смести тысячи непокорных. И в результате такого возмущения можно было ждать только одного – реакции, как это и было в Италии, где рабочие захватили было в свои руки заводы и фабрики, но удержать их не могли.
На это Пол ответил, что Италия не имеет собственного угля и в этом отношении находится в зависимости от Англии и Америки, которые и воспользовались таким образом возможностью задушить итальянских рабочих. Всем известен тот факт, что фашистская реакция в Италии была делом рук американских банкиров: Муссолини и его клика не смели пальцем двинуть до тех пор, пока им не сказали определенно, что необходимую им денежную поддержку они от Америки получат. Совершенно такую же роль мы играли и в Венгрии, и в Баварии – на всем земном шаре американское золото всегда поддерживало реакцию. Пол видел это собственными глазами в Сибири. Со свойственной ему спокойной решительностью Пол прибавил, что только те, кто там был, могли себе это вполне уяснить. Он не имел ни малейшего намерения осуждать товарища Мензис за ее убеждения – они были вполне естественны со стороны той, кто рос и развивался в мирных условиях, но он, Пол, был на войне и был свидетелем классовой борьбы на практике.
– Да, товарищ Уоткинс, – сказала Рашель. – Но если вы попробуете начать борьбу и проиграете, то положение вещей только еще ухудшится.
– А если мы никогда не попробуем, то мы никогда и не добьемся успеха, – возразил Пол. – И даже если мы и проиграем, то классовая сознательность обострится в этой борьбе, и конец наступит скорее, чем если бы мы продолжали бездействовать. Мы должны сохранять в массах убеждение, что революция – это цель, и не позволять им идти ни на какие компромиссы. Так я по крайней мере смотрю на социалистическое движение. Оно не отдает себе достаточного отчета в умственных и моральных силах, скрытых в рабочем классе, силах, которые могут быть вызваны к жизни правильным образом действий.
– Да, – сказала Рашель. – Но весь вопрос в том, что понимать под этими словами – «правильный образ действий»? Что касается меня, то я предпочитаю действовать мирным путем, а не путем насилия. Это мне кажется более нравственным.
Пол ответил, что применять к тигру мирный образ действий, может быть, тоже покажется кому-нибудь очень нравственным, он же считает такой прием совсем неподходящим. Определять тот или другой образ действий надо на основании того, что сделал капиталистический класс за последние девять лет. Они уничтожили тридцать миллионов человеческих жизней и триста биллионов капитала – плод рабочих рук целого поколения. Поэтому Пол не может смотреть на вещи с мирной точки зрения, когда дело касается таких типов. Все эти люди – кровожадные маньяки. Задача заключается в том, чтобы отнять из их рук власть, и все средства, какими только можно было бы этого достигнуть, он считает нравственными, потому что ничто не может быть безнравственнее капитализма.
Дорогой домой Рашель сказала Банни, что Пол был, конечно, выдающейся личностью и, наверное, очень опасным для капиталистического класса. Его сделала таким война, и виновникам этой войны предстояло свести с ним счеты. Потом Банни спросил о том впечатлении, какое на нее произвела Руфь, и Рашель ответила, что она ей кажется очень милой девушкой, но немного бесцветной. Согласен с этим товарищ Росс или нет?
Банни попытался объяснить ей, что Руфь была очень глубокой натурой, очень сильно чувствовала, но словами редко выражала эти чувства.
Потом Рашель сказала, что Руфи нужно было бы выучиться, думать тоже и о себе, а не об одном только брате, так как ее ждут большие страдания, если она будет следовать за Полом в его большевистской карьере. А на слова Банни, что ему очень хотелось бы, чтобы она помогла немного Руфи в деле ее самообразования, Рашель улыбнулась и ответила, что «товарищ Росс» был чересчур наивен, что, разумеется, Пол никогда бы не захотел, чтобы социалистка бывала у них в доме и парализовала бы его влияние на сестру. Да, очевидно, что бы Банни ни предпринимал в этом направлении, – женщины, с которыми он дружен, никогда не могли бы поладить друг с другом.
Когда позднее Банни увидел Пола, тот сказал ему о том впечатлении, какое на него произвела Рашель. Очень милая девушка, умная и с хорошими намерениями, но ей не придется, конечно, долго сохранять свою пролетарскую позицию. Социальную революцию в Америке не могли устраивать молодые леди, кончившие университет и участвующие в делах общественной благотворительности. То, что она делала для Лиги социалистической молодежи, было, по мнению Пола, совершенно непроизводительной тратой сил, так как все эти социалистические организации в борьбе с коммунизмом все только слабели и слабели. Капиталисты, наверное, были бы очень довольны видеть ее за такой работой.
Несколько дней спустя Банни узнал, что Рашель была в большом волнении, не зная, как разрешить представившуюся ей трудную задачу. Она поступила в университет и пробыла там четыре года, имея в виду составить себе карьеру в качестве общественного работника. И вот теперь одна ее приятельница, значительно старше ее, советами которой она всегда руководилась, сказала ей, что ни о какой карьере она не могла думать, если она будет продолжать свою деятельность в Лиге социалистической молодежи. И без того не легко было молодой девушке-еврейке, да еще из рабочей семьи, пробить себе дорогу, социалистическая же деятельность совершенно уж отнимала у нее всякую надежду чего-нибудь добиться. Рашель должна была забыть об этом думать, во всяком случае до тех пор, пока она не найдет себе определенного заработка, который даст ей известное положение в обществе.
Все это очень осложняло дело. Рашели предстояло серьезно подумать, прежде чем решать вопрос, и в конце концов она решила его в том смысле, что бросить близкую ее сердцу социалистическую молодежь она не могла. Очень было легко сказать – «надо подождать», но с этого именно начинались все компромиссы, а стоило их только начать – и остановиться на этом пути было уже трудно. Все равно, пускай ее имя красуется в газетах как одной из желающих подорвать нравственные устои рабочей молодежи. И если после этого общество не пожелает дать ей никакого заработка, она найдет себе какое-нибудь дело при рабочем движении. Что мог ей посоветовать Банни? В душе он считал, что она была совершенно права, но облегчить ей задачу он был бессилен.
Простившись с Рашелью, Банни отправился за Ви Трейси, чтобы ехать с ней на званый обед. Глаза его были полны грусти, а на душе было очень тоскливо, и скрыть эти ощущения он не сумел.
X
Лекции на последнем курсе университета заканчивались, и все серьезные студенты были заняты тем, какую кому выбрать карьеру. На вопрос отца, придумал ли он себе что-нибудь, Банни ответил утвердительно и прибавил, что ему неприятно говорить об этом отцу, потому что он боится его огорчить.
– В чем дело, сынок? – спросил мистер Росс, и на его круглом, с крупными чертами лице выразилось глубокое участие.
– В том, что мне хотелось бы на год уйти из дому и под чужим именем поступить рабочим в одно из крупных промышленных предприятий.
– Бог мой! – Мистер Росс с испугом взглянул на смущенное лицо сына. – Что это значит?
– То, что мне хочется хорошенько понять рабочих, а это единственная возможность.
– Но разве ты не можешь спросить их о том, что тебя интересует?
– Нет, папочка. Они сами недостаточно еще хорошо во всем этом разбираются. И для того чтобы узнать все, что меня интересует, необходимо с ними некоторое время пожить.
– Боже мой, сынок, позволь мне помочь тебе. Ведь я жил среди рабочих, и я знаю, что там такое: грязь, нищета, болезни… Я надеялся, что мне удастся тебя от этого спасти, сделать жизнь для тебя более легкой.
– Я знаю, папочка, но это была ошибка… Вернее, на свете все складывается не так, как думаешь. Дело в том, что когда молодому человеку все дается в жизни слишком легко, то он становится чересчур мягким и безвольным. Ты столько для меня сделал, и я очень тебе благодарен, но на время мне хотелось бы попробовать совершенно другой образ жизни.
– Ты думаешь, что тебе не удалось бы найти какого-нибудь подходящего для себя дела в нефтяной промышленности?
– Я не мог бы вести этого дела, папочка. Ты это знаешь. Это дело ведешь ты. Но если бы ты мне его и передал, то Верн и Федерация нефтепромышленников никогда не позволили бы мне делать то, что мне хотелось бы. Нет, папочка, с нефтяной промышленностью в корне что-то неладно, и я никогда не смогу вести эту игру так, как ведут ее другие. Вот почему я хочу уйти и попробовать пожить так, как мне хочется.
– И ты думаешь устроиться совсем один?
– Нет, тут есть еще человек, желающий попробовать то же, что и я. Это Григорий Николаев. Мы пойдем вместе.
– Русский? Неужели ты не мог найти себе в товарищи какого-нибудь американца?
– Дело в том, папочка, что ни один американец совершенно этим не интересуется.
Наступило долгое молчание.
– И ты все это говоришь совершенно серьезно?
– Да, папочка. И я это обязательно сделаю.
– Ты знаешь, сынок, крупные промышленности – большинство из них, во всяком случае – требуют очень, очень напряженного, тяжелого труда. И они небезопасны. Скольких людей они уже искалечили!
– Я все это знаю.
– Это страшно тяжело для отца, который любит своего единственного сына и который возлагал на него столько надежд… Ты ведь знаешь, я действительно всю свою жизнь думал о тебе и для тебя главным образом и работал.
– Знаю, папочка, и я вынес тяжелую длинную борьбу, прежде чем прийти к этому решению. Но я положительно не могу поступить иначе.
Опять наступило молчание.
– А о Ви ты подумал?
– Да.
– Ты ей сказал?
– Нет еще. Я все откладывал так же вот, как и с тобой. Я знаю, что она, конечно, будет против и что мне придется с ней порвать.
– Человек должен очень серьезно и долго подумать, прежде чем порвать со своим счастьем, сынок.
– Я думал обо всем так серьезно, как только мог, но я не в состоянии посвятить всю свою жизнь служению ее карьере. Я чувствую, что задохнусь во всей этой роскоши. У меня свои собственные убеждения, и я должен им следовать. Я хочу помогать рабочим, но прежде я должен их хорошенько узнать.
– Мне думается, сынок, что ты говоришь сейчас как один из них. Я имею в виду красных, конечно.
– Может быть, папочка. Но красным это во всяком случае не кажется.
Опять молчание. Запас слов мистера Росса был очень невелик.
– Я еще никогда в жизни не слыхал ни о чем подобном, сынок!
– А между тем это одна из очень старых идей – ей по крайней мере две тысячи четыреста лет, – сказал Банни и рассказал отцу все, что знал о юном принце Сиддхарте там, в далекой Индии, известном на Западе под именем Будды. О том, как он роздал все свои деньги и имения и потом странствовал по свету с котомкой за плечами, как нищий, надеясь узнать ту правду, которая была совершенно неизвестна при дворе. – Дворец, который царь построил для своего сына, заключал в себе все богатства Индии, так как царь хотел видеть своего сына счастливым. Все мало-мальски тяжелое, все, что могло дать мыслям принца грустное направление, познакомить его с отрицательными сторонами жизни – с нищетой, несправедливостью, горем, – все это тщательно скрывалось от глаз Сиддхарта, и он не знал, что на свете существовало зло. Но подобно тому, как посаженный на цепь слон стремится в свои дикие джунгли, молодой принц жаждал увидеть свет и решил уйти из дому. И он сказал об этом царю, своему отцу, и тот велел впрячь в украшенную драгоценными камнями повозку четырех лошадей и приказал, чтобы все дороги, по которым должны были везти принца, были убраны как на праздник…