– Милейшая Кэти, я не имею ни малейшего желания бередить твои раны, но мне помогло бы… успокоить мои собственные, если бы только я до конца понял твои мотивы. Ты покидаешь меня главным образом потому, что дала слово?

– Отчасти по этой причине, – ответила она, шагая с низко опущенной головой. – Но есть еще и другая.

– Какая же?

– Как я уже говорила, от всех нас требуется одно, и я в это верю. Мы живем в ужасное время, Дэвид, медленно приближаясь к саморазрушению, моральному и физическому. Если заглянуть поглубже, мы все охвачены страхом. Тем не менее мир продолжает удаляться от Бога. Нам ни за что не выжить, если только каждый, абсолютно каждый не сделает усилия, пусть даже самого маленького. Я, конечно, не мудрец, но это так очевидно, и дядя Уилли все время говорит: мы должны доказать, что любовь сильнее ненависти… что смелость, самоотречение и, главное, милосердие могут победить жестокость, эгоизм и страх.

Он выругался про себя, подумав, что уж он-то в любом случае выжил бы. Но, несмотря на это, ее слова произвели на него впечатление – да и как могло быть иначе, когда они были произнесены с таким искренним пылом?

– Выходит, из-за твоих идей… долга и служения ты обрекаешь себя на жизнь, полную невзгод и несчастья.

– Несчастья? – Она протестующе вскинула голову. – Ты даже не представляешь, сколь велико воздаяние в такой жизни.

– И самопожертвование.

– Только так и нужно жить. Особенно в наше время.

– Я не верю, что ты говоришь серьезно.

– Я никогда не была серьезнее. Погоди, вот приедет дядя Уилли. На его долю выпало немало того, что ты считаешь невзгодами, он много болел, но счастливее человека на свете я не знаю.

Мори молчал. До сих пор это было выше его понимания, вне рамок восприятия жизни. Неужели действительно можно познать счастье там, «творя добро», среди проклятых дикарей? Он задавал себе этот вопрос, все больше и больше испытывая смятение.

– Помимо счастья есть и другие вещи, – продолжала она с трудом, но все же пытаясь подобрать нужные слова. – Такие, как удовлетворение, и душевный покой, и чувство выполненного долга. Их не получить, хорошо проводя время, гоняясь за удовольствиями, закрывая глаза на чужие страдания. И ни за какие деньги их, конечно, не купишь. Но если делать свое дело на благо других людей… людей в нужде… Не умею я хорошо объяснить, но ты наверняка понял, что я имею в виду… – Она умолкла. – Если бы ты практиковал как врач, ты бы знал… и мне кажется – прошу простить меня за это, Дэвид, – я уверена, ты был бы гораздо счастливее.

И снова он молчал, покусывая губу и разбивая стальным острием трости обледенелые комки снега, вывороченные фермерскими фургонами. Она сформулировала в своей наивной манере гуманистическое клише. И все же не было ли в ее словах чуть больше, чем маленького зерна правды? В своей погоне за мирскими удовольствиями разве он обрел что-нибудь, кроме душевной боли и апатии, разочарования и сожаления, а еще целого вороха невротических комплексов, не раз приводивших его на грань нервного срыва?

– Дорогая Кэти! – воскликнул он, внезапно охваченный жалостью к самому себе. – Я всегда хотел быть добрым и творить добро, но обстоятельства были выше меня.

– Ты добрый, – без тени улыбки сказала она. – Сразу видно… по твоему лицу. Тебе лишь нужна возможность доказать свою доброту самому себе.

– Ты действительно в это веришь?

– Всем сердцем.

– Боже мой, Кэти… если бы ты знала, какая у меня была жизнь, что я терпел, пока… да, пока буквально не встретил тебя. – Поддавшись чувствам, он продолжал: – Еще совсем молодым человеком я попал в Индию и был загнан – да, в прямом смысле загнан – в ловушку катастрофического брака, а затем в течение многих лет бежал по ленте американского конвейера, стараясь куда-то добежать, а на самом деле топчась на месте… Какое-то спасение я находил в искусстве, но это была временная передышка, иллюзорная, я никогда не знал подлинного удовлетворения, хотя обманывал себя, что оно у меня было. Все это порождено моим несчастливым нищим детством, когда я был никому не нужным ребенком. Вот тогда и сформировалось все древо моей жизни – корни, ствол и ветви. Так, во всяком случае, мне сказали. – Он не стал упоминать фамилии Виленского. – Да я и сам это знаю, мое настоящее зародилось в те ранние годы жизни, когда я был предоставлен самому себе.

– Все, что ты сказал, только больше убедило меня, что ты все еще способен на великие дела.

Он был так тронут, что ничего не ответил, и они продолжали идти в напряженном молчании. Но ее слова стучали у него в голове, он чувствовал, что она права: он по-прежнему готов к великим свершениям. Как там говорилось? «Совершайте благородные поступки, не мечтайте о них целый день»[69]. Он вдруг вспомнил последний совет, который дал ему Виленский перед его отъездом из Нью-Йорка: «Когда доберетесь туда, ради бога, займитесь стоящим делом, пусть оно будет связано с другими людьми, это отвлечет вас от самого себя». Почему он проигнорировал врачебный совет, почему забыл о нем? И вот теперь Кэти напомнила ему. Ее кротость и доброта, ее неискушенность – его не покоробила эта фраза – невольно повлияли на него, хотя он сам того не подозревал. И разве могло быть иначе?

Он собрался было заговорить, но, подняв глаза, увидел, что они достигли горной сторожки, куда заглядывали в прошлый раз выпить кофе. Напиток был скверный, приготовлен из какого-то некачественного порошка, но зато горячий, Кэти пила его вроде бы с удовольствием, и крестьянка, подоткнув юбку поверх полосатой нижней, сейчас радостно их приветствовала. Они уселись на деревянной террасе, в пятнышке холодного солнца, сознавая, что между ними в эту минуту происходит нечто важное и неизбежное. Он принялся нервно барабанить по столу, быстро пригубил кофе, слегка пролив по неосторожности, так как руки тряслись, и потом вдруг сказал:

– Я признаю, Кэти, что у каждого должна быть достойная цель в жизни. Я надеялся найти свою, посвятив себя тебе. Но теперь… похоже, от меня требуется гораздо большее.

– Что, Дэвид? – Губы ее дрогнули.

– А ты не догадываешься? Ведь именно ты заставила меня почувствовать это, и не только тем, что сказала сейчас, а просто своим присутствием. Кэти, – пробормотал он тихим, проникновенным голосом, – отбросив все прочие обстоятельства, ты действительно чувствуешь, что я тебе нужен?

Девушка посмотрела на него с невыносимым напряжением.

– Как ты можешь спрашивать? – Она неожиданно сникла и жалобно договорила, избегая смотреть ему в глаза: – Ты мне так нужен… Я хочу, чтобы ты поехал со мной.

Наконец под нажимом все было высказано, тайна, до сих пор хранившаяся в ее душе, перестала быть таковой. Потрясенный этим откровением, он молча смотрел на нее, понимая, что все последние напряженные дни ждал именно такой просьбы.

– Ты имеешь в виду, – медленно произнес он, требуя если не большего, то хотя бы повторения, – короткую совместную поездку?

– Нет-нет… я прошу тебя остаться там навсегда. – Она заговорила, чуть ли не в бреду: – Там огромная нехватка врачей. Дядя Уилли планирует постройку небольшой больницы при сиротском приюте. Ты обретешь там то самое дело, для которого предназначен, хотя до сих пор его не нашел. Мы будем вместе и будем счастливы тем, что работаем.

– Ради того, чтобы быть с тобой, Кэти, – с чувством произнес он, – я готов отдать правую руку. Но подумай, какие изменения это повлечет, в частности, в моем… образе жизни. К тому же диплом врача я получил довольно давно.

– Ты быстро все наверстаешь – ты ведь такой умный. А к той жизни со временем привыкнешь.

– Да, дорогая Кэти, но есть и другие трудности. – Неуемное желание, чтобы она продолжала его уговаривать, подталкивало его признаться: – Финансовые дела, требующие постоянного присмотра, различные обязанности. Что касается миссии, то ты знаешь, я человек не набожный. Я вполне согласен со всем, что ты только что сказала, но не знаю, сумею ли разделить твои духовные убеждения.

– Работа, которую делаешь, и есть лучшая религия. Со временем, Дэвид, ты научишься понимать значение молитвы. Не умею я говорить о таких вещах, никогда не умела, слова становятся какими-то деревянными, негнущимися, зато я чувствую их сердцем. И ты тоже почувствовал бы… если бы только поехал.

Их руки скользнули друг к другу. Ручка Кэти оказалась холодной, как мрамор, так она была напряжена; и он крепко сжал ее, пока кровь вновь не начала пульсировать по жилам. Никогда прежде он не был к ней так близок. Словно ее душа проникла в его душу.

Появление крестьянки оборвало чудесный миг. Мори взглянул на нее невидящими глазами, а она, указав на северное небо, практично заметила:

– Es wird Schnee kommen. Schau’n sie, diese Wolken. Es ist besser Sie gehen zurück nach Schwansee.

– Она советует нам идти домой. – Вернувшись на землю, ответил он на вопросительный взгляд Кэти. – Предвещают снегопад, небо уже сейчас затягивается тучами.

Он оплатил счет, оставив щедрые trinkgeld[70], и они отправились в обратный путь вдоль горного хребта, теперь уже в полной тишине, ибо Мори погрузился в глубокую задумчивость. Ветер стих, похолодало, все вокруг окрасилось в серые тона, солнце быстро катилось за гору, как огромный красный апельсин. Через час они спустились в долину. Мори не терпелось быстрее вернуться на виллу – он беспокоился за Кэти, как бы она не простудилась в этой промозглости. Но когда они собирались перейти главную дорогу, пересекавшую тропинку к Шванзее, мимо пролетел красный спортивный «эм-джи», потом притормозил со скрипом, остановился и с ревом развернулся.

– Привет, привет, привет! – послышались громкие, чересчур радостные крики. – Я так и знал, что это ты, старина.

Выведенный из задумчивости, Мори узнал, предчувствуя дурное, блейзер с медными пуговицами – Арчи Стенч. Небрежно высунувшись из окна со стороны водителя и улыбаясь во все тридцать два зуба, Стенч протянул руку в перчатке, и Мори пожал ее с деланой любезностью крайне раздосадованного человека. Торжественность дня была разбита вдребезги.

– Это мисс Эрхарт, дочь старинной подруги, – быстро сказал он, желая быстрее загасить многозначительный блеск, промелькнувший в хитрых глазенках Стенча. – Ее дядя, миссионер из Центральной Африки, присоединится к ней через два дня.

– Очень интере-е-есно, – протянул Арчи. – Приедет сюда?

– Ненадолго, – холодно кивнул Мори.

– Я хотел бы встретиться с ним. Африка сейчас самая горячая новость. Ветер перемен. Ха-ха! Вот так, старина. В Конго сейчас штормит. Вам нравится здесь, мисс Эрхарт? Остановились у Мори, полагаю?

– Да, – ответила Кэти на оба вопроса. – Но скоро я уеду.

– Не в дикую Африку? – игриво поинтересовался Стенч.

– Туда.

– Боже мой! – Стенч пришел в восторг. – Вы серьезно? Какой отличный материал получится. То есть вы тоже занимаетесь миссионерским рэкетом… Простите, я хотел сказать, делом?

Кэти слегка улыбнулась, к досаде Мори, словно ее не покоробила бесцеремонность Стенча.

– Я медсестра, – пояснила она. – Еду помочь своему дяде… Он открывает больницу в Квибу, на границе Анголы.

– Молодцы! – просиял Стенч. – Когда все бегут из того края на семи ветрах, вы стремитесь туда. Страна должна об этом услышать. Мы, британцы, никогда не сдаемся. Я загляну после приезда вашего дяди. Угостишь глоточком, дружище, в память о старом добром времени? Что ж, мне пора. Устал зверски. Ездил в деревню Песталоцци[71], показывал фокусы ребятне. Шестьдесят километров в один конец. Скука чертовская. Но маленькие паршивцы очень хороши. До встречи, мисс Эрхарт, пока-пока, старина. Чудесно, что ты вернулся!

Уезжая, Арчи крикнул из окна, подтверждая будущий визит:

– Так не забудь, я еще позвоню!

– По-моему, милый человек, – заметила Кэти, когда они перешли дорогу. – Как это хорошо с его стороны – развлечь ребятишек.

– Да, он всегда затевает что-то в этом роде. Но… к сожалению, немного развязен, – сказал Мори тоном человека, с неохотой осуждающего другого, и добавил, словно это объясняло все: – Корреспондент «Дейли эко».

Злосчастная встреча именно в тот момент, когда он решал глобальные вопросы, касающиеся души, порядком его расстроила. Стенч представлял угрозу. Будь оно все проклято, подумал Мори, возвращаясь к земному, через полчаса новость о его приезде с Кэти разнесется по всей округе.

И действительно, не успели они вернуться и выпить чаю, как зазвонил телефон.

– Переведите на кабинет, – велел он Артуро. – Прошу прощения, дорогая Кэти, я отлучусь на несколько минут. Наш друг Стенч, как видно, поработал.

Наверху он снял трубку и раздраженно нажал красную кнопку, предчувствуя недоброе; его опасения сразу подтвердились: в трубке прозвучало контральто мадам фон Альтисхофер.

– Добро пожаловать домой, дорогой друг! Я буквально минуту назад узнала о вашем возвращении. Почему вы мне ничего не сообщили? Сколько времени прошло! Вас здесь очень не хватало. Все только и говорят о вашем таинственном исчезновении. Итак, как скоро я могу прийти повидаться с вами и вашей юной гостьей, намеренной посвятить себя Черному континенту?

Поразительно, каким неприятным показалось ему подобное вторжение – не только сами слова, но и любезная манера, и вывернутый наизнанку английский, и даже звучный голос. Он прокашлялся и пустился в поверхностные объяснения, суть которых сводилась к тому, что дела старинных друзей семьи задержали его дольше, чем он предполагал.

– Родственники? – вежливо осведомилась дама.

– В какой-то мере да, – уклончиво ответил он. – Когда приедет мой второй гость, надеюсь, вы навестите нас и познакомитесь с ними обоими.

– Но до тех пор вы должны приехать ко мне выпить.

– Очень хотел бы, но никак. Много дел накопилось за время отсутствия. – Глянув в окно, он увидел, как в воздухе медленно кружат первые хрупкие снежинки, и ухватился за эту тему. – Боже милостивый! Настоящий снегопад. Боюсь, нас ждет ранняя зима.

– Несомненно, – сказала она, хохотнув. – Но неужели мы теперь будем говорить о погоде?

– Конечно нет. Скоро увидимся.

Нахмурившись, он повесил трубку и оборвал тем самым разговор, раздосадованный ее вмешательством, – хотя нет, так считать было несправедливо; несмотря на ее немецкую напористость, она была милая женщина, а он, возможно, излишне ее поощрял. Нервы были взвинчены до предела. Вновь накатило странное ощущение, будто время сжимается вокруг него. Внизу его ждало разочарование – Кэти ушла к себе в комнату. Она не появлялась до самого ужина, а когда все-таки вышла, то он увидел, что она, желая доставить ему удовольствие, надела зеленое платье. Тронутый до глубины души, он понял, что в этом мире для него существует только одна-единственная женщина. И в нем вспыхнуло такое острое желание, что он был вынужден отвернуться без обычного комплимента, не сказав ни слова. Весь вечер, несмотря на усилия развлечь гостью, он был сам не свой, поглощенный мыслью, скорее одержимый ею, что нужно принять решение, ведь времени в его распоряжении оставалось все меньше. После того как они прослушали несколько пластинок, она, должно быть, почувствовала, что он хочет побыть один, и, сославшись на усталость, ушла спать пораньше, оставив его в библиотеке.

Глава XII

После ухода Кэти он несколько минут стоял неподвижно, прислушиваясь к ее легким шагам наверху. Потом машинально принялся рассовывать большие диски по полиэтиленовым пакетам и расставлять их по местам в бюро. Приоткрыв одно из трех высоких окон, он выглянул в ночь. Снегопад, начавшийся с легких пушинок, продолжался весь вечер – тихий, мягкий, наполнявший воздух крупными парящими хлопьями. И сейчас весь сад был укутан, ничего не осталось, кроме белого одеяла, жизнь словно прекратилась. Неестественное затишье нарушали лишь заунывный скрип колесного судна, с трудом пересекавшего обледенелое озеро, да слабые завывания северного ветра, вначале едва слышные, но потом набравшие силу. Мори отлично знал этот ветер, который скатывался по спирали с гор, сокрушая все на своем пути и предвещая бурю. Через пять минут, как он и предвидел, ветер уже ревел вокруг дома, скрипя ставнями, срывая черепицу с крыши. Воздух, резко похолодавший, облепил кружащие снежинки льдом. Они стали острее, смешавшись с тяжелыми каплями града и поднятой с земли порошей. Деревья, невидимые, но вполне слышные, начали знакомый сумасшедший танец фанданго, который он часто себе воображал для собственного развлечения, проигрывая пластинку Берлиоза.

Но его настроение никак не допускало Берлиоза. Вагнер подошел бы лучше, мрачно подумал Мори, что-то вроде «Полета валькирий», но у него не было настроения слушать музыку, он мог думать только о судьбоносном решении, которое предстояло принять, и о ней. Мори закрыл окно и, потянув за шнур с кистями, задернул бледно-розовые клетчатые занавески, а сам думал, уснула ли она или, что казалось более вероятным, буря ей помешала. Он мучительно представил, как она лежит там наверху, одна, и прислушивается, округлив глаза, к ночному вою! Если бы только он смел пойти к ней. Но разумеется, об этом не могло быть и речи. Он не находил себе места от беспокойства, сознавая, что нужно собраться, попробовать навести порядок в мыслях. Взяв книгу с полки, новую биографию лорда Кёрзона[72], он упал в кресло. Но не смог сосредоточиться на чтении даже о Кёрзоне – человеке, которым он глубоко восхищался и, более того, считал своим идеалом, хотя сам себе в этом не признавался. Мысли его блуждали, слова сливались в бессмысленные пятна. Мори встал, бросил взгляд на напольные часы Томпиона[73]: всего половина одиннадцатого. Слишком рано, чтобы лечь спать, он все равно не уснет. Ни за что. Он перешел в гостиную и принялся метаться от стены к стене, наклонив голову, не глядя на свои картины, которые в прошлом так часто служили ему утешением. Ему стало невыносимо жарко, но он подавил неуемное желание выйти на занесенную снегом террасу, а вместо этого отправился в чулан и выключил термостат. Из кухни не доносилось ни звука; Артуро и Елена давно ушли на свою половину. В последнее время даже они проявляли признаки беспокойства, словно ждали какое-то неприятное известие. Вернувшись в гостиную, он хотел было снова вышагивать от стены к стене, но сразу остановился, уловив наконец суть проблемы.

Теперь, когда совершенно ясно, что она не изменит своего решения, ему оставалось только одно. И хотя он упрямо гнал от себя эту мысль, он понял с самого начала, еще когда впервые увидел ее на кладбище в Маркинче, что это неизбежно, что она его судьба. Неотвратимая потребность изменить свою жизнь и погнала его обратно на родину. И вот теперь эта девушка предлагала ему тот самый шанс, который он искал, а еще чудо своей любви. Разве мог он отказаться? Она стала для него абсолютной необходимостью. И если он потеряет ее из-за своих сомнений или по глупости, жизнь станет невыносимой. Разве он не усвоил этот урок еще тогда, в юности, совершив прискорбную ошибку? Он должен сопровождать ее в Квибу, полностью отдаться работе, уготованной ему судьбой. Почему бы и нет? Это была превосходная работа. Он искренне захотел стать новым человеком, которого Кэти из него сделает. И он им станет. Еще не слишком поздно. Все возможно. Другие ведь находили эту спасительную искру, и примерно в тех же обстоятельствах. Он читал об этих людях, мучимых душевными исканиями, которые обретали себя в диких, полных опасностей землях, чаще всего в тропиках и при последнем издыхании.

– Поеду, – громко объявил он. – Это единственный выход.

Произнеся эти важные слова, он мгновенно испытал огромное облегчение. Душа запела. Он словно скинул груз с плеч. Какое раскрепощение – чуть ли не преображение! Не это ли называется «обращением»? Кэти говорила о молитве, и теперь ему показалось, что он не только понял смысл Божьего слова, но и почувствовал, как оно пронзило его насквозь. Сладостный ихор[74], сноп света – эти слова пришли на ум, когда, откинув голову, он устремил взгляд ввысь, искренне и глубоко тронутый, и пережил мгновение красоты, даже почувствовал, пусть и далекую, но причастность к небесам. Он пока не мог воспарить, он слишком долго был привязан к земному, поэтому и не предпринял попытки помолиться – впрочем, молитва, вполне возможно, придет позже.

Напряжение постепенно его оставило. Дело сделано, жребий героически брошен. Его переполнила радость. И как все просто оказалось – он лишь признал правду и предложил себя. Почему же он так долго сомневался, заставляя ее ждать и мучиться затянувшейся неопределенностью? А ведь она страдала, бедняжка, наверное, даже сильнее, чем он. Если бы только можно было рассказать ей сейчас, избавить от лишних часов напряжения. Но будет ли это прилично? Он имел все основания, но нет, вряд ли это было бы правильно. Что ж, по крайней мере остаток ночи душа у него будет спокойна.

Постояв неподвижно несколько минут, он выключил свет и медленно пошел к себе наверх. По-прежнему воодушевленный, радуясь сознанию, что спасительное решение найдено, он принял теплую ванну, как всегда попудрился тальком, надел пижаму, восточные туфли, халат и присел на край кровати. Обязательно нужно поспать. Но в нем росло радостное возбуждение, хорошая весть так и рвалась наружу – он просто физически не смог бы ее удержать. Неужели она сейчас спит? Если нет, то будет просто христианским благом сообщить ей добрую новость немедленно, лично. Он поднялся, нерешительно открыл дверь и бросил взгляд через длинную лестничную площадку. Потом задержал дыхание и на цыпочках прошел к ее комнате по толстому ковровому покрытию, ни разу не скрипнув паркетом.

Ветер, ревущий снаружи, лишь подчеркивал тишину на темной лестнице, когда Мори замер у комнаты девушки. Он чуть было не повернул обратно, но потом все-таки стукнул в дверь и осторожно повернул ручку, чувствуя, как громко бьется пульс.

– Кэти, – прошептал он, – ты спишь?

В темноте что-то зашуршало и раздался перепуганный голосок:

– Дэвид!

– Не тревожься, дорогая Кэти. Я подумал, что буря, быть может, не дает тебе уснуть. Похоже, не ошибся… Мне нужно сказать нечто важное.

Сделав несколько шагов на ощупь, он опустился на колени рядом с ее кроватью. Разглядел в темноте очертания ее головы на подушке, обнаженную руку поверх стеганого покрывала. И дотронулся до нее легко, как бы успокаивая.

– Кэти, дорогая Кэти. Все решено. Я должен был сразу тебе сообщить. Я еду с вами.

– Дэвид! – повторила она тихим восхищенным шепотом. Он почувствовал, как ее охватила радость, как она вся ожила. – Благодарю… благодарю тебя от всей души.

– Ты не сердишься на меня… за то, что я тебя потревожил?

– Как можно! Мой дорогой, я тут лежала и все ждала, ждала, что услышу от тебя эти самые слова.

– А я не смог вынести мысли, что ты, быть может, промучаешься всю ночь без сна в ожидании. – Он помолчал. – Раз уж я здесь, можно мне остаться ненадолго и поговорить?

– Да, останься, останься. Я совершенно проснулась. Включить лампу?

– Нет, дорогая. Я теперь хорошо тебя вижу.

– А я вижу тебя. – Она радостно вздохнула. – Я так счастлива. Знаешь, о чем я мечтала в полусне незадолго до твоего прихода?

– Расскажи, дорогая.

– Мне пригрезилось, что мы вместе с тобой в Квибу, и дядя Уилли… – Она засомневалась, но потом все-таки раскрыла сердце. – И дядя Уилли венчает нас в миссионерской церкви.

– Так и будет, дорогая Кэти.

Они долго смотрели друг на друга. Сердце в его груди готово было выскочить наружу от боли и восторга. Он начал нежно поглаживать ее руку.

– Я по-прежнему представляю наше будущее, – продолжила она мечтательно. – Все решено. Мы с тобой вместе.

А снаружи дождь с градом без устали колотил в окно, затем сверкнула молния и послышались раскаты грома. Мори слегка передернуло.

– Дорогой Дэвид, ты замерз. Прошу тебя, накинь плед.

– Холодновато. – К горлу подкатил комок, но Мори все равно сумел произнести резонно и скромно: – Если бы ты согласилась поделиться покрывалом, мы бы лежали рядышком и болтали… Нам еще многое нужно сказать друг другу.

Через секунду он уже лежал рядом с ней, но в полутьме почти неумышленно подхватил не только край покрывала, но и одеяло и простынь, которыми она укрывалась. Ее лицо оказалось рядом на подушке. В первую секунду она окаменела, ему даже показалось, что она перестала дышать, потом он почувствовал, как она дрожит, и поспешил ее успокоить.

– Дорогая, ты ведь знаешь, я не хочу тебя расстраивать.

– Но, Дэвид…

– Я дорожу тобой, как ничем на свете.

Постепенно, очень медленно, она расслабилась. Сквозь ее хлопковую ночную рубашку до него дошло тепло молодого тела. Дождь с шипением стекал в канавы, а гром гремел, и его раскаты эхом раздавались среди гор. Повернувшись на бок, он прижался губами к ее волосам.

– Дэвид, это неправильно, – произнесла она срывающимся голосом. – Прошу, не позволь нам совершить неправедный поступок.

– Дорогая, – сказал он с глубоким убеждением, – что в нем неправедного? Небеса уже смотрят на нас как на одно целое.

– Да, Дэвид, но, пожалуйста, давай подождем, дорогой.

– Разве ты меня не любишь?

– Люблю… люблю… так сильно, что даже сердце болит. Но потом мы пожалеем.

– Нет, дорогая Кэти, такая любовь, как наша, уже сама по себе – прощение.

– Но, Дэвид…

– К тому же мое… наше общее слово делает эту минуту священной. – Он чувствовал, что в ее душе происходит борьба, и торжественно прошептал: – Это не может быть неправильным, дорогая, если всего через несколько дней, чуть ли не часов, Уилли нас поженит.

Он обнял ее, вдыхая аромат свежей молодой кожи. Какой тоненькой и хрупкой она была, какой молодой, и как сильно билось ее сердечко о его грудь, словно птица, пойманная в клетку!

– Нет, Дэвид, милый.

Но победила природа, освободив ее от угрызений совести. Вздохнув, она обняла его за шею обеими руками и страстно поцеловала.

– Ничего не могу поделать. Я так сильно тебя люблю… что просто умру.

В нем восторжествовало сознание своей полной правоты. Ласковым нашептыванием он попытался унять ее дрожь. Чистое слияние двух любящих – никакой не грех, а скорее благословение, почти акт обожествления – так, кажется, недавно говорили на каком-то суде. Мягко заключив ее в объятия, он действовал почти с молитвенной нежностью. Какое же наслаждение вкусить наконец неспешно растущий восторг, овеянный благочестием. Позже, почувствовав ее слезы на своей щеке, он вздохнул, умиротворенный, но все еще пылая страстью.

– Ты плачешь. Но почему, дорогое дитя?

– Я боюсь того, что мы натворили, Дэвид.

– Разве тебе не было хорошо, любовь моя?

– Да, было. – Ее голос заглушала подушка. – Но мы совершили грех, Дэвид, и Бог нас накажет.

– Нет, дорогая. Он знает. Он поймет. И если ты еще сомневаешься, правильно ли поступила, то сама знаешь, мы все исправим.

Она не такая, как ее мать, мечтательно подумал он, словно заметил промелькнувшую перед ним тень. Мэри ни о чем не сожалела, хотя тоже в конце жизни стала набожной.

– Не плачь, дорогая, – ласково произнес он, вытирая ей разгоряченное личико краем смятой простыни. – Подумай о нашей работе… о счастье, которое ждет нас впереди.

– Да, Дэвид. – Послушно стараясь унять слезы, она прижалась к нему. – Я попробую… представить нас с тобой, Дэвид, в маленькой миссионерской церкви.

Глава XIII

В аэропорту Цюриха, расхаживая между цветочным прилавком и газетным киоском перед выходом из таможни, Мори сделал глубокий вдох, выкатив грудь колесом, – его переполняла радость жизни. Новое чувство оказалось таким безудержным, что он невольно заулыбался, и это была гордая улыбка. Он и прежде, бывало, приходил в восторг от самого себя, но ни разу с такой силой, как сейчас. Он видел, как приземлился самолет, так что до появления Уилли оставалось не более нескольких минут. Он не скрывал от себя, что волнуется, и по этой причине, помимо прочих, уговорил Кэти остаться дома, объяснив, что при ее эмоциональности будет лучше, если встреча с дядей произойдет без посторонних глаз. В любом случае она все еще была на взводе, не успокоилась. Перед отъездом в аэропорт он заглянул в ее комнату и встревожился, увидев, что она стоит на коленях и кается. Он, конечно, уважал ее чувствительные переживания, но надеялся, что они скоро пройдут. И если он сам терзался некими угрызениями, то его поддерживала мысль, что наконец он встал на путь, который так долго искал, принял важное решение, подарившее ему цель в жизни, и вскоре познает радость энергичной деятельности, восторг энтузиазма и душевный покой от сознания выполненного долга. Поднявшись чуть свет, он расправил плечи и приготовился к предстоящей задаче. Заказал по телефону новейшие медицинские труды, разослал запросы на тропическое оборудование, продумал, как урегулировать финансовые дела. Оглядываясь назад, он вспоминал прошлую жизнь: ее пустота и ложь заставляли его испытывать стыд и скорбное презрение к самому себе. Зато перспективы полностью его оправдывали, наполняя радостным ожиданием духовного возрождения и вечной любви.

Он резко остановился. Таможенная проверка подошла к концу, пассажиры лайнера, вылетевшего из Луанды с посадкой в Лиссабоне, проходили гуськом через стеклянные двери, и в конце очереди шел высокий, сутулый, изнуренный человек, неся небольшую летную сумку на молнии. На нем была темная рубашка с открытым воротом, тонкий военный костюм цвета хаки и куртка с накладными карманами по моде военного времени. Он шел без шляпы, его выгоревшие на солнце волосы были того же блеклого желтого цвета, что и лицо, морщинистое и осунувшееся. Но глаза, хотя и провалившиеся в орбитах, горели почти неестественным блеском и смотрели молодо. Поймав его взгляд через толпу, Мори сразу безошибочно понял, что перед ним Уилли.

Они обменялись рукопожатием. Затем, к облегчению Мори – ибо, несмотря на вновь обретенную веру в самого себя, на него вдруг нахлынула паника, – Уилли улыбнулся.

– Вы узнали меня, – сказал он. – А я тоже вас узнал.

– Чудесно снова увидеть тебя. Кэти ждет дома. Как прошел полет? Вас кормили? – Мори почти захлебывался от возбуждения – так много ему хотелось сказать, объяснить, и все на одном дыхании.

От обеда Уилли отказался, но заметил, что с удовольствием выпил бы чашечку кофе.

– А то здесь как-то холодно, – признался он.

Неудивительно, подумал Мори. Без пальто, без теплых вещей. Вслух же он произнес:

– Мы отправимся сразу же, как вынесут багаж.

– Вещи со мной. – Уилли показал на синюю сумку. – Здесь все, что мне нужно. Несколько рубашек и пачка цветных слайдов. Вы же знаете, я ненадолго.

В кафе под рестораном им принесли две дымящиеся чашки. Пока Уилли потягивал кофе, Мори собрался с силами, хотя ему было нелегко.

– Я хочу все тебе объяснить, Уилли… надеясь на твое прощение. Это длинная трагическая история, но, возможно, ты все-таки выслушаешь, ибо у нее, как я смею полагать, хороший финал. Видишь ли, когда я…

– Не надо, – сказал Уилли, устремив на собеседника усталый взгляд. – Все давно прошло и забыто. Люди не должны судить друг друга. Я получил вашу телеграмму и письмо Кэти. Поэтому больше ни слова.

На Мори накатила огромная теплая волна благодарности, оставив его без слов. В полном молчании он сидел и смотрел, как Уилли, не выпуская горячую чашку из рук, пьет маленькими глотками. Если тело священника казалось иссохшим, то еще меньше плоти было на его руках; пальцы, державшие чашку, были как у скелета. Мори также заметил у него сильный тик, периодически вынуждавший Уилли дергать головой вбок, выставляя на обозрение шрам, доходящий до гортани.

– Вижу, вы заметили мою царапину. – Уилли перехватил его взгляд. – Один из моих стариков был в прошлом профессиональным метателем копья. Теперь он у меня главный помощник. Рана затянулась и в общем меня не беспокоит, хотя время от времени я теряю голос. Но оно того стоило.

Священник говорил так естественно и беззаботно, что произвел еще большее впечатление на Мори, который многое бы сейчас дал, чтобы рассказать о своем намерении, буквально обжигавшем его изнутри. Но нет, Кэти сама захотела объявить эту сенсацию, дополнив ее новостью об их женитьбе, поэтому он, помня о своем самопожертвовании, сдержался, сказав лишь:

– Если ты готов, мы можем немедленно отправиться в путь.

В кабине универсала Мори включил обогрев на полную мощность, но не успели они отъехать подальше, как он заметил, что Уилли дрожит. Он хотел остановиться и предложить свое пальто, но, хотя святой Франциск Ассизский и подал в свое время пример, в данном случае это было бы навязчиво с его стороны. Все же в душе его теплилось сочувствие к Уилли. Одетый чуть ли не в обноски, с сильным тиком и непонятным ознобом, Уилли выглядел странно, чрезвычайно странно, но было в нем что-то настоящее, подлинное, не оставлявшее сомнения в том, что он сильный духом человек. Мори уже начал отождествлять себя с ним и, развернувшись вполоборота, глядя на дорогу одним глазом, сказал:

– Если бы я имел хотя бы приблизительное представление о твоих планах, то сумел бы лучше организовать твое пребывание здесь.

– Одиннадцатого меня ждут в Эдинбурге. Погодите, – задумался Уилли, – это через три дня. Мне нужно поставить перед комитетом несколько серьезных вопросов. А еще прочитать лекцию в «Ашер-холле». Кэти, – добавил он, – следует поехать со мной, она мне поможет и соберет инструменты.

– Неужели обязательно ехать так скоро?! – разочарованно воскликнул Мори. – Я был уверен, что вы пробудете здесь подольше.

– Время поджимает. Мы и в Эдинбурге не задержимся, а почти сразу поедем в Лондон, читая лекции по пути. Я нужен в миссии. Поэтому уже организовал возвращение в Квибу двадцать первого.

– Святые небеса, это раньше, чем мы ожидали, – всего через две недели, даже меньше. А мне так хотелось что-то сделать для тебя здесь.

В глубине сознания у Мори уже зрела идея, как отметить свой отъезд из Шванзее. Он хотел наделать много шума. Никаких тайных побегов, крадучись и на цыпочках, он гордо промарширует под развернутыми знаменами. И теперь, в стрессовой ситуации, эта идея обрела определенность: он устроит прощальный вечер, представит своим друзьям Уилли, объявит о своих планах, после чего Уилли выступит с соответствующей речью – да, это лишь усилит сенсацию.

– Так ты говоришь, что должен прочесть несколько лекций?

– Это так говорится, «лекция», – улыбнулся Уилли, – а на самом деле я просто рассказываю о миссии, главным образом как все начиналось, демонстрируя цветные слайды. Делаю это только для того, чтобы собрать немного денег.

– В таком случае, – тепло подхватил Мори, – почему бы тебе не собрать их здесь? Прочти лекцию завтра в моем доме. Могу обещать тебе существенную отдачу.

– Я не возражаю, – сказал Уилли, задумавшись на секунду. – Оратор из меня никакой. По крайней мере, я постараюсь быть кратким.

– Хорошо, значит, решено.

Они миновали Лахен, оставался последний перегон, но ослепительный горный вид, представший их взорам, не вызвал никаких комментариев у священника. Зато Мори с каждой секундой все больше убеждался, что его спутник, забившись в угол, страдает от нового приступа озноба, несмотря на то что в салоне было чрезмерно тепло. Бросив на мгновение следить за дорогой, Мори повернулся и перехватил виноватый взгляд чересчур блестящих глаз.

– Не обращайте на меня внимания, – сказал Уилли. – Я еще в самолете почувствовал, что накатывает. Всего лишь небольшой приступ лихорадки.

Скосив глаза на дорогу, Мори протянул руку и нащупал костлявые пальцы Уилли. Они были сухие и горячие.

– Святые небеса, да у тебя температура. Как приедем, сразу ляжешь в постель.

Воспользовавшись передышкой в приступе, Уилли улыбнулся.

– Если бы я ложился каждый раз, когда у меня поднимается температура, то я вообще не вылезал бы из постели.

– Что у тебя? – спросил Мори, помолчав немного. – Малярия?

– Может быть, и малярия. Но у меня внутри засело столько всякой заразы – амебы, кокки, трипаносомы и другие, – что ничего не известно.

– Неужели действительно трипаносомы?

– Ну да, так что у меня была сонная болезнь. Вот тогда я по-настоящему отоспался.

– Остановимся у аптеки, купим тебе хотя бы хинина.

– Спасибо, Дэвид, вы добрый друг. Однако я так долго сидел на хининовой диете, что он перестал действовать. Я иногда принимаю акрихин и палудрин, хотя на самом деле лучше оставить эту заразу в покое, она сама разберется между собой. Если ничего не принимать, различные штаммы начинают противоборство и отправляют друг друга в нокаут.

Боже правый, подумал Мори, хмуро глядя на дорогу, да этот человек – герой или святой; если нет, то, значит, он немного не в себе.

К этому времени они добрались до Шванзее, и, повернув у озера на холм, на извилистую аллею из акаций, Мори подкатил к своему дому. С крыльца быстро сбежала Кэти – она больше часа ждала, не послышится ли шум мотора.

Глядя на встречу дяди и племянницы, Мори почувствовал укол ревности, столько любви было в этих двух родных людях. Но он повел себя как мужчина, тут же отмел недостойное чувство – Кэти, как он хорошо знал, принадлежала только ему. Он многозначительно ей улыбнулся.

– Покажи Уилли его комнату, дорогая. Уверен, вам многое нужно сказать друг другу.

Умывшись и восстановив силы рюмкой сухого хереса «Амонтильядо», он отправился в библиотеку, чтобы подождать Кэти. Она не спешила спускаться, и хотя он занял себя составлением списка людей, которых намеревался пригласить на лекцию, – Артуро обзвонит их позже, – но все равно начал беспокоиться, когда дверь распахнулась и на пороге появилась Кэти, с разгоряченными щеками, и полетела к нему в объятия, как голубка, вернувшаяся домой.

– Я все объяснила. Дядя Уилли сейчас спустится поговорить с тобой, поэтому я не останусь. Думаю, все в порядке. Уверена, ты ему нравишься… И знаешь, дорогой Дэвид, я снова счастлива.

Когда она ушла, он принялся ждать с легким опасением, сознавая, что ему, наверное, придется ответить на многие вопросы. Но когда пришел Уилли, его лицо, излучавшее терпение и доброту, вовсе не было грозным. Сутулый, с безвольно повисшими руками, худой, с тонкой и сухой, как пергамент, кожей, под которой перекатывались кости. Он посмотрел на Мори исподлобья яркими блестящими глазами, в которых сквозило смущение из-за обострившегося тика.

– Кэти мне рассказала, – произнес он. – Мне порадоваться бы за нас за всех. Вы ей нужны. Вы нужны мне. Но… – Он смешался. – Вы на самом деле хотите поехать? Думаю, вам следует хорошенько подумать, прежде чем на что-то решиться.

Мори, надеявшийся на теплую реакцию, возможно даже на поздравления, уставился на Уилли в разочаровании и растерянности.

– Я все обдумал. И я действительно хочу поехать. Конечно… – он потупился, – у тебя есть весомая причина не доверять мне.

– Нет-нет, дело не в этом, Дэвид. Просто я чувствую, что вы сильно привязаны к своему образу жизни. Возможно, эта жизнь позовет вас обратно, несмотря на все ваши старания, и вам не удастся окончательно порвать с ней.

– Ты неверно обо мне судишь, – запротестовал Мори, искренне негодуя. – Моя жизнь, моя прежняя жизнь стала для меня отвратительной. Уже давно, еще до того, как увидел Кэти, я чувствовал, какой пустой и банальной она была – бесполезное существование. Теперь я знаю, что совсем не обязательно быть рабом прошлого, я могу делать то, что хочу. Я намерен построить новую, счастливую жизнь.

– Счастливая жизнь, – повторил Уилли, словно задумавшись над словами. – Когда вы говорите это, вы не думаете только о себе? Такая жизнь не вяжется с нашей работой. Счастье нельзя считать самоцелью – его обретают только при полном отсутствии заботы о самом себе. Если вы поедете с нами, от вас потребуется выполнять многое из того, что нельзя назвать приятным или радостным.

– Я сознаю это, – сказал Мори обиженно, однако не без достоинства. – Но рядом со мной будет Кэти, да и ты поможешь. Я уверен, что сумею заслужить доверие. По крайней мере, попытаюсь.

Наступила тишина, во время которой Уилли внимательно всматривался в Мори. Взгляд священника был простодушен, но в его глубине скрывался какой-то вопрос. Наконец он улыбнулся и протянул руку.

– Я верю вам, – сказал он с неожиданной веселостью. – Если вам все удастся, поверьте, награда превысит все ваши ожидания. Я твердо уверен, Дэвид, что тот, кому дарованы таланты вроде ваших, должен посвятить их служению другим людям. И тогда он достигнет высшей цели человеческого существования. В противном случае его поглотят несчастья и рано или поздно настигнет ужасная кара. Поэтому я радуюсь не столько за себя, сколько за вас, что вы приняли такое решение. Значит, все улажено. И теперь я могу сказать вам, как много значит для меня ваша помощь. Вы и Кэти, врач и медсестра, команда из мужа и жены – да это дар от самого Господа.

Глава XIV

Любовь к театральным эффектам была у Мори в крови даже в те давние дни, когда он так тщательно спланировал потрясающий сюрприз для Мэри, продемонстрировав ей больницу Гленберн и маленький домик, занять который, увы, им так и не довелось. Став другим человеком, и при других обстоятельствах, но с тем же энтузиазмом он решил сделать из своего прощального вечера с лекцией Уилли целое событие, которое долго будут помнить в Шванзее даже после его отъезда. Приготовления были сложные, и вот теперь заветный день, час и минута настали. Вот они, его друзья, сидят в ожидании аккуратным полукругом в гостиной, где на закрытых створках дверей развернут белый экран. В другом конце комнаты на низком столике установлен взятый в аренду проектор и уже подключен к электрической розетке.

С самого начала, когда прибыла в новой шляпке Леонора Шуц с доктором Альпенштюком, за которыми сразу появились маленькая Галли и Арчи Стенч, подвезший старушку, затем мадам Лудэн с мужем и, наконец, после тревожной паузы, Фрида фон Альтисхофер, вечер проходил хорошо, гости все больше оживлялись благодаря отличному буфету и превосходному шампанскому. Леонора была в веселом настроении и все время звонко хохотала; Стенч, бродя по гостиной с бокалом в руке, без устали повторял: «Роскошно, старина. Говорю тебе, роскошно», в то время как маленькая Галли, держа наготове сумку, все время улыбалась самой себе той таинственной сдержанной улыбкой, которая присуща очень глухим людям. Никто не ожидал хоть какой-то реакции от тихоней Лудэнов, но даже они поддались общему настроению радостного предвкушения. Мори остался доволен – возможно, Арчи проявил излишнюю прыткость и, по своей привычке, не удержался от намеков, но их было недостаточно, как надеялся хозяин, чтобы испортить финальный сюрприз. Раз или два, бросив взгляд на мадам фон Альтисхофер, которая почти не притрагивалась к угощению, он задавался вопросом, догадывается ли она о его решении, а потом необъяснимым образом понял, что она обо всем знает, хотя откуда – он понятия не имел. Тем не менее она держалась дружелюбно, особенно по отношению к Кэти, не проявляла признаков беспокойства – временами он даже перехватывал ее вопросительный взгляд – и вообще никак не выдавала своего разочарования, которое он мог бы от нее ожидать. Ему оставалось только воздать ей хвалу за воспитанность и надеяться из соображений милосердия, что воспоминания об их дружбе останутся ничем не замутненными.

Но что особенно его порадовало – так это успех, заслуженный, пусть и неожиданный, обоих своих гостей, но Кэти особенно, хотя он мог бы пожелать ей чуть меньше нервничать и быть более общительной. Мадам Лудэн и оживленная Леонора превосходно отзывались о ней, а вездесущий Арчи кружил, пошатываясь, и сыпал комплиментами, заставляя дам хихикать. Уилли тоже вскоре оказался центром сочувственного интереса, хотя поначалу из-за своего несоответствия духовному лицу был воспринят довольно странно. Наблюдая за ними обоими, Мори испытывал теплое чувство братства. Он никогда не был счастливее. Словно школьник, дождавшийся начала каникул. Последние три дня прошли в атмосфере радостного ожидания и уютной доверительности: они долго беседовали, обсуждали планы, выстраивали партнерские отношения. Радость от присутствия милой Кэти и от сознания, что она его любит, в обществе Уилли лишь усиливалась. Только рядом с этим человеком он проникся ценностью работы, за которую ему предстояло взяться. Да, поразительно, что за такой короткий срок Уилли сумел так сильно на него повлиять своей неподдельной жизнерадостностью и даже молчанием. Воодушевленный, Мори то и дело твердил себе, как он рад, что связал свою жизнь с человеком предельно простым и в то же время сильным – и при всем при том таким хорошим. Почему-то складывалось такое впечатление, что Уилли любил все человечество.

И вот теперь пришло время лекции. Мори выступил вперед и, взяв Уилли за руку, повел в центр полукруга. При этом он снова почувствовал глубокую искреннюю симпатию, и даже больше, к этому худому, болезненному человеку в выцветшем костюме хаки. По пути Мори постукивал костяшками пальцев по столешницам, так что гости прекратили разговоры и вежливо повернули головы.

– Дамы и господа, или, вернее, мои добрые друзья, преподобный Уилли Дуглас сейчас обратится к вам с речью. После я, возможно, добавлю несколько слов.

Глядя на эту публику, собравшуюся главным образом из любопытства, с тайным желанием развлечься, как на представлении какого-нибудь экзотического исполнителя вроде фокусника, вытаскивающего из шляпы кроликов, Уилли неловко переминался, долговязый, нескладный, сутулый, с болтающимися худыми руками, и дергал шеей чаще, чем обычно. Но его мягкая, задумчивая улыбка облагораживала все странности.

– Не тревожьтесь, – ласково сказал он, – я не собираюсь читать вам проповедь или лекцию, если на то пошло. Вместо этого, мне кажется, вам будет интересно услышать, как с Божьей помощью буквально из ничего в отдаленной дикой местности Центральной Африки была создана маленькая христианская колония. И пожалуйста, смело меня перебивайте, если возникнут вопросы или я буду излагать не совсем ясно.

Перейдя к проектору, он прокашлялся и продолжил в неофициальной разговорной манере:

– Начать с того, как мы туда добрались? Двадцать лет назад сделать это было довольно трудно. Обычно миссионеры разъезжаются из нашего штаба в Мелопо по два или три человека, но в данном случае это было невозможно. Мне выделили только местного помощника из новообращенных, отличного человека, крещенного именем Даниэль, – я вам сейчас покажу его фотографию. Итак, мы отправились в путь, держа курс на Квибу, крайний северо-восток, один из самых диких районов на границе между Анголой и Конго. Так как мы хотели взять с собой несколько голов скота, а дороги там тяжелые и каменистые, было решено использовать в качестве транспорта старую повозку, запряженную быками, вместо грузовика. Это было благословение Божье, что мы так поступили, иначе нам никогда туда не добраться бы. Я совершил несколько коротких поездок вокруг Мелопо, набираясь опыта, изучая диалекты, но таких испытаний на мою долю еще не выпадало. Позвольте мне продемонстрировать вам фотографии, чтобы вы имели какое-то представление о той земле, по которой мы ехали. Африку не ассоциируют с тропиками, болотами, душными джунглями и тому подобным, но там есть свои проблемы. Разумеется, эти снимки, как и многие другие, были сделаны позже.

Он показал на экране серию слайдов: глубокие высохшие русла рек, заваленные камнями, отвесные склоны острых черных скал, поросших желтым кустарником, плотные заросли колючек, при виде которых публика изумленно зароптала.

– Да как же вы продрались сквозь них, старина? – выразил общее мнение Арчи. – Они ведь должны были порвать вас на полоски.

– Мы лишились нескольких лоскутов кожи, – улыбнулся Уилли. – Зато нам удавалось проходить в среднем по пятьдесят ярдов в час. Однако это было не самое худшее. Сразу после того, как мы преодолели этот последний участок, который я вам показал, из-за моей глупости мы лишились компаса и сбились с пути – сошли с северного плато в пустыню Казар. Это была серьезная ошибка – пески, кругом глубокие пески с низкорослым кустарником, безводная пустошь. Терпя жару и слепящие пыльные бури, мы израсходовали всю воду, и нам пришлось бы туго, если бы не встреча с тремя бушменами, которые отвели нас к источнику воды – грязной яме, вырытой прямо в песке.

– Бушмены – это не такие отвратительные маленькие аборигены с лицами, сплошь заросшими волосами? – задала умный вопрос Леонора.

– Они были невелики, всего четырех футов росту, – по-доброму ответил Уилли. – Но конечно, не отвратительные, ибо если бы они гуманно не поделились с нами своими скудными запасами воды, мы с моим компаньоном вряд ли выжили бы. Мы с ним действительно оказались на грани смерти: вскоре мой добрый помощник слег с дизентерией, три наших быка заболели и подохли, а я… в общем, к этому времени мы оба были покрыты болячками от укусов клещей и комаров, поэтому у меня началась малярия. Мало того, у нас сломалась повозка, так что, когда мы все-таки прибыли на место, это было настоящее чудо. Квибу – главная деревня этого района, штаб племени народности абату. У меня есть старая фотография, которую я сделал вскоре после прибытия. – Он вывел на экран очередной слайд. – Как видите, это всего лишь разрозненные конические лачуги, слепленные из грязи и крытые пальмовыми листьями, никакой культивации, на заднем плане можно разглядеть несколько голов отощавшего скота – бедные, измученные голодом создания, вечно покрытые мухами, ходят, несчастные, кругами по растрескавшейся почве. Так вот, мы прибыли очень довольные собой, но нас ждал неприятный сюрприз. Вождь племени абату не позволил мне войти в деревню. Вот он, весь раскрашенный по случаю. Думаю, вы согласитесь, что мне не стоило оказывать на него слишком большой нажим.

– Боже мой, – сочувственно заверещала Леонора, – какой страшный старый грешник!

– Иногда самые большие грешники становятся святыми, – улыбнулся Уилли. – А старик Тшоса не самый худший, как вы еще увидите. Однако в то время он не был переполнен братской любовью, поэтому мы были вынуждены собраться, отойти подальше от деревни и устроиться на склоне, где росла небольшая рощица африканского падука и бил родник. Прежде всего мы построили маленькую хижину. Нелегко она мне далась. Я пока не привык к такой устрашающей жаре, а сама древесина падука оказалась такой твердой, что затупила мой топор. Материала на крышу у нас не было, да и продуктовые припасы к тому времени истощились.

– Я как раз хотела спросить вас об этом, – вмешалась мадам Лудэн. – Чем вы питались? Я занимаюсь банкетным обслуживанием, поэтому мне было бы интересно узнать.

– Нашей единственной пищей была своего рода овсянка. Я кипятил воду и заливал ею горсть овсяной муки. Никаких изысков, как видите, но это хорошее питательное шотландское блюдо, и оно нас выручало.

– Только не меня! – воскликнул Арчи. – Лично я голосую за жидкое шотландское виски.

– Как бы то ни было, – продолжал Уилли, присоединившись к общему смеху, – мы начали разбивать сад и копать каналы для ирригации земли. Должным образом увлажненная, трава там растет поразительно быстро, мы высадили маис, картофель и пшеницу, и наш оставшийся скот начал прибавлять в весе. Все это время никто из племени и близко к нам не подходил. Нашими гостями были лишь гепарды, львы и временами носороги.

– О боже! Вы их стреляли? – спросила Леонора.

Она была очарована Уилли, его странностью, его тиком, чудесным добрым выражением лица. В ее затуманенном мозгу промелькнула мысль: если там была дичь, почему бы ей не отвезти Германа на сафари, по дороге заглянув в миссию, подобно какой-нибудь героине Хемингуэя? Но Уилли уже отвечал на ее вопрос.

– Нет, – произнес он. – Там у нас нет оружия. Звери подходили очень близко, но я отпугивал их, швыряя камни.

– Святые небеса, и вы не боялись?

Он покачал головой:

– Мне кажется, мы не испытывали к ним страха, потому что были ужасно слабы и оба пали духом, особенно когда начался сезон дождей, грозы не прекращались, следуя одна за другой, а затем пришла новая напасть – термиты. Нас с Даниэлем подкосила лихорадка. Мой помощник был так слаб, что приходилось кормить его с ложки. Да и я был не лучше. Было похоже на то, что наш Небесный Отец совсем о нас забыл. Я уже почти готов был сдаться, как вдруг к нам заявился вождь Тшоса и привел с собой целую вереницу своих лучших воинов, вооруженных копьями. Зрелище устрашающее, я очень испугался, решив, конечно, что с нами все кончено. Но нет, он пришел с подношением. – Уилли умолк, слабо улыбнувшись. – Хотите угадать, что это было?

Никто так и не выдвинул никакого предположения, но все слушали очень внимательно.

– Так вот, – сказал Уилли, – это была миска крови с молоком – символ дружбы племени абату. Я выпил этот ужасный напиток, хотя и с трудом, и установил таким образом контакт. Оказалось, что туземцы давно внимательно следили за моими садоводческими усилиями и теперь хотели, чтобы я показал им, как разрабатывать иссушенную землю. Что ж, мы начали возделывать их поля и вскоре получили в обмен нескольких помощников – в основном женщин, ибо они выполняют самую тяжелую работу, бедняжки, – чтобы построить маленькую церковь из высушенных на солнце глиняных кирпичей. Вот она. – На экране появилась нищенская хибарка с пальмовой крышей и затянутыми мешковиной окнами и дверью. – Здесь я провел свою первую службу, стараясь посеять зерна Евангелия в умы бедных дикарей. Затем я часто отправлялся на дальние пастбища и пытался объяснять христианские принципы мужчинам, а особенно обучать детей. Это было нелегко, нам приходилось сталкиваться с примитивным невежеством и врожденными суевериями. Кроме того, всегда существовала опасность внезапных массовых волнений, спровоцированных теми, кто боялся слова Господа, способного подорвать их престиж и разрушить языческий фетишизм, лежащий в основе многих племенных обычаев. Например, у меня была небольшая стычка вот с этим типом. – На экране появился следующий слайд.

– О, какой жуткий старик! – воскликнула Леонора. – Он еще хуже вождя.

– Это колдун и заклинатель дождя. Когда наступила засуха, что для тех мест не редкость, он должен был рассеять ее с помощью магии. Но бессмысленное бормотание не сработало, и он обвинил во всем плохое воздействие новой религии. На второй год моего пребывания там засуха так затянулась, что ситуация для нас сложилась очень серьезная. Не помню, чтобы я когда-нибудь так упорно молился, прося дождя, – я чуть не расколол небеса.

– И дождь пришел, – мечтательно вздохнула Леонора. Она уже чувствовала, что чуть-чуть влюбилась в священника.

– Нет, ни капли, – спокойно отреагировал Уилли, после чего сделал паузу. – Но меня неожиданно осенило, озарило, если хотите, что мой родник, исчезавший на вершине холма, быть может, стекает вниз под землей. Я в жизни не искал воду с помощью лозы, но пришлось срезать ветку, напоминавшую орешник, попросить у Господа помощи, если Он не хочет видеть Своего слугу обезглавленным, и начать спуск с холма по направлению к деревне. К тому времени, когда я дошел до нее, вокруг меня собралось все племя, они следили за мной, включая нашего друга, которого вы видите здесь на экране. Внезапно, как раз у лачуги вождя, веточка дрогнула. Я подумал, что дело, быть может, в моих расшатавшихся нервах, но все-таки рискнул и велел копать там. Прорыв двадцать футов в глубину, мы наткнулись на подземный ручей, протекавший ровно по центру деревни. Не могу описать дикую сцену, что последовала затем, ибо я, стоя на коленях, читал четырнадцатый псалом, но с тех пор мы никогда не испытывали недостатка в воде, и в тот же день у меня появились мои первые новообращенные.

Публика заинтересованно зашелестела, одобрительно загудела, и эта спонтанная реакция отозвалась теплом в душе Мори. Почувствовав себя полноправным участником всей этой блестящей затеи, он обменялся многозначительным взглядом с Кэти.

Тем временем Уилли возобновил свой рассказ, описывая дальнейшие успехи миссии, медленный и болезненный переход от тьмы к свету, совершенный диким, обособленным племенем. Разумеется, на этом пути не обошлось без неудач и даже катастроф. Первую церквушку сожгли дотла, а когда Уилли, овладев языком племени в достаточной мере, попытался изменить их обряды инициации, в которых юноши и девушки подвергались неописуемым унижениям, ему пришлось особенно трудно. Если бы не вмешательство Тшосы, от всей миссии не осталось бы и следа. Погибли трое из новообращенных, и несколько раз совершались покушения на него самого. На следующий год погиб шведский миссионер, его ближайший сосед, до которого было девяносто миль. Его вместе с женой и двумя маленькими дочерьми обезглавили. Так трудно было добиться перемен в сердцах мужчин, приученных к зверству и кровопролитию, что Уилли решил сосредоточиться на детях; раннее обучение могло дать положительные результаты, и по этой причине он построил школу, а затем и сиротский приют. Уилли продемонстрировал несколько слайдов, на которых малыши обступили его помощника Даниэля, теперь уже глубокого старика, – трогательные фотографии, заставившие Леонору воскликнуть:

– Надо же, какие у всех них белки глаз – получается божественно-жалостный взгляд!

– Они глядят так жалостно потому, что у многих трахома. И как видите, некоторые лица изрыты оспой.

– Так что же, в этих краях существует опасность для здоровья? – задал кто-то вопрос.

– К сожалению, да. Малярия там распространена повсеместно, как и сонная болезнь, также там часто встречается заражение нематодами и филяриатоз, даже время от времени проказа.

Следовательно, первая необходимость сейчас – больница, и он надеется в скором времени ее получить – тут он слегка улыбнулся, глядя на Мори. Надлежащая медицинская помощь принесла бы огромную пользу. При этом спустя почти двадцать лет непрерывных трудов Уилли не стыдился результатов: прекрасная каменная церковь, школа и сиротский приют, достойное здание миссии – он показал снимки на экране, – все это не напоминало первую глинобитную лачугу. В настоящее время у него более трехсот членов паствы, четыре помощника и несколько отдаленных миссионерских пунктов, которые он объезжает по очереди каждый месяц на своем джипе. Нет необходимости говорить, что у них до сих пор не все благополучно. В частности, он обеспокоен ситуацией, которая может развиться в соседней провинции Касаи. Если местные власти не смогут справиться теперь, когда бельгийцы уезжают, то, возможно, возникнут беспорядки. А территориально провинция Касаи расположена очень близко, фактически два его новых миссионерских пункта находятся на границе. Пока ничего не случилось, по крайней мере ничего серьезного, но из-за возможности возникновения беспорядков он должен вернуться в миссию как можно быстрее.

– Ну вот, – сказал Уилли, виновато глядя на часы, – пожалуй, и все. Я лишь надеюсь, что вы не устали и простите меня за то, что занял у вас столько времени.

Раздались дружные аплодисменты, настроение публики было лишь слегка омрачено ноткой опасения, прозвучавшей в конце лекции. Воодушевленный общим одобрением, которое относилось в какой-то мере и к нему, раз речь шла о медицинских нововведениях, Мори воспользовался подходящим моментом и поднялся с места. При иных обстоятельствах он уверенно выступал на публике, но сейчас испытывал чуть ли не робость. И все же слова нашлись.

– Думаю, что выражу общее мнение, если самым сердечным образом поблагодарю нашего доброго друга за его волнующую, интересную речь. Он проявил себя как настоящий храбрец и бескорыстный гуманист, добившись грандиозного достижения. Кстати, – протянул Мори, пытаясь переключиться на иронию, – если кто-то пожелает выразить свое восхищение в более ощутимой форме, то для этой цели в холле помещен поднос. А теперь, – поспешил он добавить, – позвольте мне еще минутку вашего внимания, я хотел бы произнести личное послесловие к тому, что было сказано. – Он помолчал, не в силах справиться с наплывом чувств. – Дело в том… Я пришел к решению, которое, быть может, вас удивит… но надеюсь на ваше понимание.

По гостиной пробежал шумок, публика явно взволновалась.

– Вы, наверное, сочтете мое решение внезапным. Но это не так. Хотя я был счастлив здесь, меня все время не покидало ощущение, даже больше – уверенность, что я должен вести более активный, полезный образ жизни, использовать свои медицинские знания, но не для личной выгоды, а для добра. И вот теперь мое скрытое желание осуществилось самым замечательным образом. В начале прошлого месяца так случилось, что я почувствовал зов родины. Я связался с семьей, которую знал и любил в юности, иными словами, с семьей, представители которой – Кэти и Уилли. Кэти я увидел впервые, но радость знакомства с ней была тем больше. С Уилли мы давние приятели. В те далекие дни он был еще совсем маленьким мальчиком, а я легкомысленным, но не безнадежным типом, и частенько во время наших длинных бесед он удивлял и восхищал меня своим мальчишеским энтузиазмом по поводу миссионерской жизни. И вот теперь колесо сделало полный оборот. – Мори замолк, сказывалось волнение. – Друзья мои, не хочу наскучить вам историей душевного возрождения. Скажу просто: я еду с Уилли в миссию в качестве доктора, а Кэти, моя дорогая Кэти… – он подошел к девушке, которая стояла у проектора, и обнял ее за плечи, – будет с нами в качестве моей жены.

Вот теперь действительно последовала заметная реакция: после мгновенно наставшей тишины произошел взрыв. Все вскочили с мест и заговорили разом. На Мори посыпались поздравления, каждый хотел пожать ему руку, а дамы обступили плотным кольцом Кэти.

– Еще шампанского! – выкрикнул Стенч. – Тост в честь жениха и невесты.

Принесли шампанское, выпили, и казалось, вечеринка начнется заново. Больше всего Мори вдохновила мадам фон Альтисхофер, сдержанно принявшая свершившийся факт. Он опасался неприятностей, какой-нибудь некрасивой выходки, проявления уязвленного самолюбия или недовольства, но нет, ее поведение оставалось безукоризненным – она поздравила его с улыбкой, слегка окрашенной печалью, и поцеловала в щеку Кэти.

Более того, когда через полчаса гости начали расходиться и он, стоя в холле, придавал им ускорение, она остановилась на секунду для последнего слова.

– Дорогой друг, я радуюсь вашему счастью. Такое милое дитя. И ко всему прочему, перспектива блестящего нового дела.

– Вы сама доброта, Фрида.

– О, у меня было предчувствие, что мы вас потеряем, еще когда я находилась в Бадене, а вы перестали писать.

– Я никогда не сомневался в вашей интуиции, – настороженно произнес он.

– К несчастью, вы правы. Но все это в прошлом. Теперь настала пора на деле доказать, что я ваш истинный друг и тоже не лишена практичности. Организовать ваш отъезд за такое короткое время будет нелегко. Вам понадобится помощь, и если хотите, я могу ее оказать. Ваша крошка сказала мне, что уезжает со своим великолепным Уилли завтра. Я приехала бы сразу, но вы, вероятно, будете в аэропорту… Да?.. Тогда лучше мне приехать послезавтра?

– Вы очень внимательны, – сказал он, поняв после секундного раздумья, что она говорит дельные вещи. Дама она весьма расторопная, а он действительно уже начал беспокоиться, что на него свалится слишком много дел перед отъездом. – Я буду вас ждать. И большое спасибо.

Она улыбнулась и вышла за дверь.

Мори сразу заспешил в гостиную к Кэти и Уилли, не забыв захватить из холла серебряный поднос.

– Ну как, успешно? – весело поинтересовался он.

– Просто превосходно, – ответила Кэти, раскрасневшаяся и счастливая.

– Тебе тоже так показалось, Уилли?

– Они были все очень добры, – кивнул священник, с усталым видом опускаясь в кресло.

– Давайте посмотрим насколько, – хитро предложил Мори.

Он пребывал в превосходнейшем настроении. С видом заговорщика вручил поднос Кэти и, пока она его держала, начал считать деньги. Среди внушительной горки пятидесяти- и стофранковых купюр лежала одна монетка в два франка.

– Бьюсь об заклад, это от маленькой Галли, – рассмеялся Мори.

– В таком случае это очень большая сумма, – внезапно произнес Уилли.

– О да, – подхватила Кэти. – Старушка мне понравилась больше всех. – Наступила пауза, после которой Кэти вновь заговорила: – А ты не забыл тот листочек на дне?

– Разве? Бог мой, только не говори, что кто-то подложил необеспеченный чек. Взгляни, Кэти.

Она уставилась на чек, потеряв дар речи, затем передала его Уилли. По-прежнему не говоря ни слова, девушка взглянула на Мори, а потом внезапно обняла его за шею и поцеловала.

Глава XV

На следующий день около двух часов Мори вернулся из Цюриха, все еще пребывая в унынии после расставания с Кэти, вылетевшей с Уилли на двенадцатичасовом самолете в Эдинбург, и тем не менее обуреваемый жаждой деятельности. Всего одиннадцать дней оставалось до того, как он присоединится к ним в лондонском аэропорту, и за этот короткий период предстояло завершить очень много дел; так что действовать нужно было оперативно. Войдя в дом – после отъезда гостей он предоставил Артуро и Елене выходной, – он понял, что поступил правильно, не отвергнув помощь мадам фон Альтисхофер, оставалось надеяться, что она его не подведет, приедет, как обещано, на следующее утро.

Однако едва он приступил к разбору почты в кабинете, как на подъездной аллее затарахтел ее маленький «дофин», что немало его удивило. Оставив неоткрытым «Журнал тропической медицины», на который он недавно подписался, и бандероль с легким нейлоновым туристским снаряжением, обещавшим быть интересным, он отправился встречать гостью.

– Я не слишком рано? – отрывисто осведомилась она, готовая взяться за дело. И одета она была соответствующим образом: серая льняная юбка и вязаный серый кардиган. – Случайно увидела, как вы проехали мимо на своем «хамбере», и подумала, что не стоит попусту тратить остаток дня.

– Вы абсолютно правы, – радостно согласился он, провожая ее в библиотеку. – Дел невпроворот, и чем раньше мы начнем, тем лучше.

– Тогда расскажите мне в общих чертах, каковы ваши планы? – Она присела, но не в кресло, а на подлокотник, выражая мгновенную готовность приступить к работе.

– Вилла, разумеется, будет выставлена на продажу. Артуро и Елена переедут во флигель и будут исполнять обязанности сторожей, пока не совершится сделка.

– А как же ваши вещи?

– Картины и серебро временно побудут в банке. Их последующим размещением займется мой юрист – Штигер весьма надежный человек. Мебель и книги могут остаться пока здесь – под замком они никуда не денутся.

– Ваши чудесные книги! – воскликнула она, оглядывая длинные двойные ряды в прекрасных переплетах Сангорского[75]. – Нельзя оставлять их тут, в закрытом доме, иначе они отсыреют. Каждую книгу нужно завернуть, этим я и займусь.

– Артуро… – начал он.

– Нет. – Она поднялась, улыбаясь. – Ему и без того хватит дел. К тому же он так огорчен вашим отъездом, что просто не способен справиться с дополнительными поручениями. Кроме того, я люблю книги; у моего отца была знаменитая библиотека в Келленштайне. А сейчас занимайтесь своими делами и предоставьте это мне. – Он двинулся к двери, а она добавила тактично и одобрительно, но не без иронии: – Кстати, я полагаю, вы уже прочли статью мистера Стенча в «Тагеблатт».

– Я не видел сегодняшних газет. Что за статья?

– В ней рассказывается о вашем вечере в пользу миссии, но многое говорится и о вас, о вашем мужественном решении отправиться туда, несмотря на последние события. Вам должно польстить.

Он покраснел, главным образом от удовольствия, при мысли о друзьях в Мелсбурге и многочисленных знакомых в кантоне, кто прочтет о нем.

– Арчи бывает таким надоедливым, – сказал он, – хотя в глубине души он хороший человек. Надеюсь, он не перестарался. А какие последние события вы имеете в виду?

– Там вспыхнуло какое-то восстание. Похоже, обычные беспорядки, о которых рассказывал в лекции ваш друг. А теперь скажите, где мне взять оберточной бумаги, да побольше?

– В кладовке. Елена хранит целые залежи в шкафу.

Когда она ушла, он встряхнулся и взялся за первое важное дело: составление инвентарного списка антиквариата. Это было близко его сердцу, и, бродя по дому с листком бумаги и карандашом, отмечая то одну вещь, то другую – красную лакированную горку эпохи Карла II, купленную на ярмарке антиквариата в Лондоне, изумительной работы бюро эпохи королевы Анны, занесенное в классический каталог Маккойда «Век орехового дерева», кресла в стиле Людовика XVI, за которые он сражался на аукционе «Парк-Бернет», – он испытывал горько-сладкую ностальгию. Трудно было расстаться с этими дорогостоящими игрушками, однако никогда прежде он не испытывал такого душевного подъема, не был столь убежден в безошибочности принятого решения. Арчи Стенч прав. Он действительно совершал стоящий поступок.