– Я просто думала…

Всхлипнув, она закрыла глаза.

Добровольский печатал и на секунду перестал, когда она всхлипнула.

Я бросаю взгляд на часы над дверью. Всего пять часов вечера, а за кухонными окнами не видно ничего – только тьма. Даже озера не разглядеть, даже падающего снега. Толстые каменные стены дома поглощают все звуки снежной бури. В кухне такая тишина, что я слышу даже жужжание индикаторной лампочки на плите.

– Давай я положу тебя спать!

– Я просто подумала: может быть, нам стоит на какое-то время отдалиться друг от друга? Наши отношения сложились невероятно быстро и при таких гнетущих обстоятельствах. Может быть, мы не успели понять, что…

– Нет.

Майкл прерывает меня:

– Тогда, может, чаю дать? С ромашкой?

– Ты просто подумала. Вот как. А я думаю вот что: может быть, ты всегда несчастна, а? И еще я думаю, что твои проблемы связаны не со мной. Они связаны с тем, что у тебя в голове творится. – Он выразительно стучит кончиком пальца по виску. – На самом деле ты не хочешь, чтобы я уходил. Ты просто не в состоянии поверить в то, что не заслуживаешь одиночества. И я никуда не уйду, потому что знаю: ты об этом пожалеешь. Я не позволю, чтобы твои сомнения в себе диктовали, какими должны быть наши отношения. – Майкл ведет рукой по мраморной столешнице. Его рука повернута ладонью вверх. Он словно бы ждет, что я протяну к нему руку. – Это ради тебя, Ванесса. Ты станешь так одинока, если я уйду. Ты возненавидишь себя, отказавшись от того, что у нас было. Я – единственный из живущих людей, кто действительно видит тебя.

– Нет.

– Как хочешь.

Я стою, не в силах сдвинуться с места, и обдумываю его слова. Потому что… о, да, он прав. Он действительно видит меня, он всегда меня видел. Я поверила, что он полюбил меня невзирая на все мои недостатки (или из-за них!), но теперь-то я хорошо понимаю, что на самом деле он увидел мои слабости, которые затем смог умело эксплуатировать. А я из-за этого себя ненавижу еще сильнее. Он не любит тебя, потому что тебя любить невозможно. Просто-напросто он только тем и занимался, что пытался тебя обмануть.

Сбоку она видела его щеку, заросшую черной разбойничьей щетиной, на ней лежал молочный свет от компьютерного яблочка. Рукава он опять закатал, словно приготовляясь к черной работе, а сам сел печатать на компьютере!

Но он стоит около стола и пронзительно смотрит на меня голубыми глазами – ну просто воплощение участия и заботы.

Майкл обходит кухонный островок и останавливается передо мной:

Он ей так нравился, что было перед собой неловко. Вот так бы сидела и рассматривала его, если бы то большое и неудобное не давило на нее, мешая вдыхать и выдыхать.

– Я могу сделать тебя счастливой, Ванесса. Тебе только нужно позволить мне сделать это. Ты должна просто перестать сомневаться во мне.

Но когда он сел рядом, дышать стало легче, как будто он сразу разделил с ней тяжесть. На двоих не так тяжело.

– Не смотри на меня, – буркнул Добровольский, не оборачиваясь. – Ты меня смущаешь.

Он протягивает руку и сжимает в пальцах бегунок «молнии» на моей парке. Похоже, хочет притянуть меня к себе. И на краткий миг мне кажется, что это и есть путь наименьшего сопротивления – просто прижаться к нему, и будь что будет! Отказаться от моего главенства, принять собственную слабость и дать Майклу взять управление на себя. Ведь он – отец ребенка, растущего внутри меня. Разве не проще будет растить малыша вместе с ним, вместо того чтобы пытаться все делать самой? Попробовать перевоспитать Майкла, чтобы мы стали настоящей семьей? Продолжать купаться в теплой лжи удобства?

Олимпиада покорно отвернулась и стала смотреть в телевизионное озеро.

Я могла бы попросту дать ему все, что он хочет, вместо того чтобы дожидаться, что он это все у меня отберет. Да и зачем мне все это? Почему бы просто не отдать все ему и не избавиться от лишнего барахла?

Нет, в пруд. В телевизионный пруд. Озеро не может быть правильной формы, а пруд может. В парке Екатерининского дворца в Царском Селе именно такие пруды – прямоугольные, гладкие, с темной водой, будто перетянутые гладким шелком.

Но я упираюсь руками в грудь Майкла и с силой отталкиваю его от себя.

Вот настанет май, и можно на несколько дней поехать в Питер.

В это самое мгновение со стороны дальней стены кухни раздается звук, который ни с чем не спутаешь. Хриплые дверные петли сопротивляются, стонет дерево, царапающее пол. Только что кто-то открыл одну из дверей, ведущих в кухню. Мы с Майклом одновременно оборачиваемся и смотрим на самую дальнюю дверь, за которой находится игровая комната. Этой дверью почти никогда не пользуются…

Там будет ветрено и очень просторно, как бывает только в Санкт-Петербурге, даже когда по улицам слоняются толпы туристов. Над Петропавловской крепостью будет сиять холодное северное солнце, и голуби на ступеньках Казанского собора будут, треща крыльями, расплескиваться в разные стороны, когда мимо проедет мальчишка на велосипеде. Такси повезет ее, Олимпиаду, по Московскому проспекту, длинному и широкому, таких проспектов почему-то нет в Москве! Когда машина остановится на светофоре, Олимпиада станет таращиться в разные стороны, каждый раз с новой радостью узнавая этот город, его серый камень, его шпили и башни, его сдержанную строгость и простор проспектов и тесноту подворотен и дворов. Когда бы Олимпиада ни приехала в Питер, она каждый раз почему-то обязательно видела целующуюся парочку, словно город так подмигивал ей и говорил, что тут у нас ничуть не хуже, чем в Париже! В прошлый раз парочка целовалась у проходной Кировского завода. Было хмурое холодное утро, прохожие с замкнутыми питерскими лицами спешили по делам, пахло морем и автомобильными выхлопами – немыслимое сочетание!.. Парочка целовалась под дождем – очень юные, наивные птенцы, которым дико не хотелось расстаться даже на полдня. Люди выходили из проходной и старательно и участливо обходили парочку, и в этом тоже было какое-то особое питерское ощущение – молодости, скрытого огня, близости небес.

На пороге стоит Нина. Ее джинсы мокрые до колен, щеки покраснели на морозе, мешковатая парка темная от снега. В одной руке она держит один из дуэльных пистолетов, снятый со стены в игровой комнате. Пистолет нацелен в нашу сторону, хотя я не могу с точностью понять, в кого именно целится Нина – в Майкла или в меня.

Она будет гулять там одна, совершенно одна, наедине с городом и рекой и…

У меня подкашиваются колени, пол уходит из-под ног. Последняя мысль: «Ну, вот и все. Наконец».

По правде говоря, было бы значительно лучше, если бы там с ней гулял Добровольский.

– Не трать время напрасно, – говорит Нина Майклу. – Она знает. Она все знает про тебя.

– А? – спросил он рядом. – Что ты сказала?

Она ничего не говорила, но он, наверное, услышал ее мысли.

Глава тридцать четвертая

Нина

– Ты любишь Петербург? – бездумно спросила Олимпиада.

Мы ведь не родимся чудовищами, верно? Разве при рождении мы все не наделены потенциалом, возможностью стать хорошими людьми или плохими или просто превратиться в нечто туманное между этими двумя крайностями? Но жизнь и обстоятельства делают свое дело с тем, что предначертано в наших генах. Наше плохое поведение вознаграждается, наши слабости остаются безнаказанными, мы вдохновляемся идеалами, достичь которых невозможно. Будучи не в силах добраться до этих целей, мы становимся все более злобными. Мы смотрим на мир, мы оцениваем себя внутри него и все более и более застреваем на месте.

Мы превращаемся в чудовищ, даже не осознавая этого.

– Да, – ответил Добровольский, не отрываясь от клавиш. – Очень. А что? Мы туда уезжаем?

Вот как это происходит, когда ты просыпаешься, а тебе двадцать восемь лет и в руках у тебя пистолет. И ты гадаешь, где же кнопка перемотки – той перемотки, которая может вернуть тебя к самому началу, чтобы все попробовать сделать заново, – и вдруг тебе действительно суждено совсем другое?..

У противоположной стены кухни Ванесса и Лахлэн замерли в неподвижности. Они всего в нескольких футах друг от друга, и у обоих губы безмолвно раскрыты в форме буквы «О».

Олимпиада промолчала.

– Она знает, – говорю я Лахлэну. – Она все знает про тебя.

Лахлэн отводит глаза от Ванессы и смотрит на меня. Пожалуй, впервые в жизни я вижу в его глазах настоящее удивление.

Телевизионный пруд залился ярким светом, и в нем открылась сцена, а на сцене появились какие-то беспечные люди в блестящих нарядах. Олимпиада стала смотреть на людей.

– Откуда ты взялась?

Добровольский снял с груди телефон – мотнул бычьей шеей – и положил его рядом с компьютером, и опять застучал по клавишам. Мобильник протестующе пискнул.

– Из тюрьмы, – отвечаю я.

– Ну? – спросил Добровольский у телефона. – Чего тебе не хватает?..

– Мне? – удивилась Олимпиада, поглощенная зрелищем блестящих девушек. Они громко пели, махали гривами и почему-то то так, то эдак оглаживали свои бюсты, хотя песня была вовсе не про бюсты, а про часики и стрелочки. Олимпиада все пыталась понять, при чем тут бюсты, и это ей никак не удавалось.

– Нет, телефону, – задумчиво сказал Добровольский и опять застучал по клавишам.

Олимпиада вдруг заинтересовалась:

Брови Майкла сходятся на переносице. Просто пародия на смятение.

– А что ты делаешь?

– Отправляю файл. Помощнику, в Женеву.

– Вот как?

Он вдруг засмеялся и крепко потер ладонями лицо, на миг оторвавшись от компьютера.

Пару секунд он молчит, а потом хохочет:

– Он, бедный, уже три раза спрашивал, чем я занимаюсь в России! Он швейцарец, и ему кажется, что мои русские корни наконец-то проявились и я сошел с ума.

– Сильно сказано. Ну и как же ты оттуда выбралась?

– Почему сошел?

– С помощью выплаты залога, естественно.

– Потому что я приехал, чтобы тихо и без лишнего шума закончить дело. Мы готовили его три года! Три! А я вместо этого занимаюсь уголовными преступлениями!

Майкл что-то просчитывает в уме и явно не понимает, в чем дело.

– Дело? – переспросила Олимпиада. – Ах да! Ты же сыщик!

– Твоя мать это сделала?

– Я не сыщик, я бухгалтер. Ну, почти бухгалтер.

– Нет. – Я указываю дулом пистолета на Ванессу. Между прочим, сделать это не так-то просто. Пистолетик, украшенный золотыми пластинами и драгоценными камнями, весит не меньше десяти фунтов, и держать его вспотевшими руками тяжело. – Это она разыскала меня и вытащила из-за решетки.

– Как?! А ты же говорил, что нарком или командарм!

– Да? – Майкл резко поворачивается к Ванессе. – Вот это да, мать твою… Никак не ожидал, что ты на такое способна.

– Нет, не командарм, – сказал он и засмеялся. – Я комиссар финансовой полиции. Я занимаюсь безопасностью счетов, банковских операций и всякое такое. Очень скучно.

А я не понимаю, ко мне относятся его слова или к ней. Возможно, к нам обеим, если задуматься. Ирландский акцент Майкла, который, как мне теперь известно, тоже фальшивка, действует мне на нервы.

– А что за дело?

Лахлэн – нет, Майкл, напоминаю я себе – шарахается назад от Ванессы. И тут мне приходится сделать выбор – кого держать под прицелом? И я замечаю облегчение во взгляде Майкла, когда он видит, что дуло пистолета нацелено на Ванессу. На нашу изначальную жертву. На привилегированную принцессу, которую мы вместе с Майклом решили ограбить и ради этого явились сюда. Я вижу, как его взгляд перескакивает с меня на нее, но затем он вперивает глаза в меня и едва заметно усмехается. Явно решил снова записать меня в союзницы, чтобы я ему опять поверила. И в этот момент только на это я и могу уповать.

Он разговаривал с ней, и Олимпиада совершенно забыла о том, что не могла дышать, и забыла, что надо делать над собой усилия и еще как-то соотносить себя с тем большим и неудобным, что было теперь в ее жизни.

– У вас в России был такой бизнесмен, Дмитрий Белоключевский. Он очень известен во всем мире. Помнишь?

Я смотрю на Ванессу, держа ее на мушке. Она дрожит и нервно смотрит на меня. В ее глазах вопросительные знаки. Я призываю к себе все годы ненависти к Либлингам, даю им всплыть на поверхность. «Кто ты такая?» Я пристально смотрю на Ванессу. Она втягивает голову в плечи, и очень скоро от нее остаются только глаза – две зеленые лужицы страха. Того и гляди прольются на пол.

Конечно, она помнила! Несколько лет назад его посадили за какие-то грехи, то ли за уход от налогов, то ли за открытие подпольных счетов, то ли за политические амбиции, а компанию «Черное золото», которой он владел, моментально раздергали на мелкие части и растащили. Кажется, это называлось – борьба с олигархами. Он сидел не слишком долго, его пожалели и выпустили, но с тех пор Олимпиада о нем ничего не слышала.

Когда я перевожу взгляд на Майкла, он мне улыбается. Это выжидательная улыбка, натянутая и фальшивая. Он ждет, что я покажу свои козыри.

– У него были счета, в том числе и в Швейцарии, с которых в один прекрасный день исчезли все деньги. Мы искали его деньги и восстанавливали схему, по которой они были уведены.

– Она знает, – повторяю я. – Она знает, что мы с тобой задумали. Она знает, что ты не тот, кем притворяешься.

Майкл даже не смотрит на Ванессу. Она для него будто бы перестала существовать.

– И ты нашел? Его деньги?

– Ладно. Давай поговорим. Что ты замыслила, Нина? И зачем вернулась сюда? Почему бы тебе попросту не смыться в Мексику, пока есть такая возможность?

– С обвинением в мошенничестве и краже в особо крупных размерах? Далеко ли я смоюсь? И кстати говоря, мне нужны деньги. Куча денег, чтобы заплатить хорошему адвокату для ведения дела в суде. А все из-за тебя, мой милый. Большое тебе спасибо.

Добровольский пожал плечами.

– Давай без обид, ладно? – Майкл улыбается, демонстрируя чуть ли не все свои зубы. Я вижу, что он напряжен. – Просто я увидел перспективу получше. Ты всегда мыслила слишком мелко. Вечно переживала, как бы не взять слишком много. Для меня это больше не годится. Мы с тобой пробежали свою дистанцию, или тебе так не кажется?

– Нашел. А что толку? Вместо того чтобы сдать русской… российской прокуратуре всю схему и ее создателей, я думаю, кто мог убить тетю Верочку!

Ванесса начала медленно пятиться назад, крошечными шажками. Она занесла руку за спину – видимо, ищет дверную ручку.

– А… он жив?

– А ну сядь вот тут! – рявкаю я на нее и указываю пистолетом на стол, стоящий у противоположной стены.

– Кто?

Ванесса таращит глаза, но идет и садится, куда приказано, как послушный домашний зверек.

– Белоключевский.

– Уговор будет такой. Всем, что ты собрался содрать с нее, – я указываю на Ванессу, – поделишься со мной. Иначе я иду в полицию. Уверена: они с радостью пойдут со мной на сделку, если я тебя сдам. Ты рыбка покрупнее меня.

– Нина, ну что ты, ей-богу… – Майкл опускает глаза и словно бы снимает невидимую соринку с кашемирового свитера. – Конечно, конечно. Поделимся. Но только вот беда – ты вломилась и все испортила, верно? Что же мне делать теперь? Ты сама сказала: она все знает. К тому же, как выяснилось, никаких денег у нее нет.

– Конечно. С ним все в порядке, у него, по-моему, сын родился. Когда мы виделись в последний раз, он был озабочен именно этим сыном, и мои умозаключения его не интересовали.

– У меня есть деньги, – негромко возражает Ванесса.

– А на что он живет?

Пряди волос вылезли у нее из хвостика и занавесили лицо, так что я не вижу его выражения. Она сидит, твердо положив руки на стол, словно пытаясь уцепиться за это место.

Майкл поворачивается к ней, презрительно скаля зубы:

Добровольский пожал плечами:

– У тебя только этот здоровенный домина. И всякое старье. Это не деньги.

– Понятия не имею. Но он не бедный человек. Почему тебя интересует его финансовое положение?

– Раз так, заберем антиквариат, – говорю я Майклу. – Придумаем, как все это сбыть.

Но Ванесса качает головой и смотрит на меня из-под занавеса волос:

Олимпиаду решительно не интересовало финансовое положение бывшего олигарха. Ей просто хотелось разговаривать с Павлом Петровичем, неважно о чем. Можно о финансах и олигархах.

– Нет, есть. У меня есть наличные. Много наличных. Не меньше миллиона. И драгоценности, мамины украшения. Они еще больше стоят. Я вам все это отдам, если только вы уйдете. Оба.

Она придвинулась к нему и заглянула в компьютер.

Майкл в растерянности:

– А что ты отправляешь?

– И где все это?

– В сейфе.

– Обычный видеофайл. Я хочу, чтобы мой помощник все выяснил про вашего соседа Володю и еще, служил ли писатель в саперных войсках.

Майкл вскидывает руки:

– Володя?! – поразилась Олимпиада Владимировна. – При чем тут Володя?! Да его и дома ни разу не было с тех пор, как все началось.

– Любовь моя, ты ужасная лгунья.

– Откуда ты знаешь, что его не было дома?

– Сейф оказался пуст, – замечаю я. – Я туда заглядывала. Ванесса с такой силой давит руками на крышку стола, что ее пальцы белеют. Белки глаз у нее порозовели, она в слезах.

– Да он не вышел ни разу!

– Я не про сейф в кабинете говорю. А про сейф на яхте.

– Вот именно. А дома он был, – сказал Добровольский и потянулся, – я точно знаю. Его мотоцикл каждый день исправно появлялся на стоянке рядом с твоей «десяткой». Я проверял.

– На яхте? На какой еще, к черту, яхте?

Олимпиада медленно моргала.

– На яхте моей матери. Яхта в сухом доке. В лодочном сарае.

– Конечно, теоретически у него может быть где-то здесь еще одна квартира, но вряд ли. И в окнах свет горел. Сложно зашторить окна так, чтобы с улицы не был виден свет. В ту ночь, когда мы лезли с крыши, я осмотрел окна твоей подруги, там действительно щиты, а окна Володи как раз над ними. Там горел свет, совершенно точно.

– За каким… зачем вообще ставить сейф на яхте?

– Володя? – переспросила Олимпиада. – Быть такого не может!

– На яхтах всегда есть сейфы. Ты разве на яхте никогда не бывал? – Ванесса немного выпрямляет спину и почти возмущенно расправляет плечи. – Где же еще хранить ценности, совершая круиз вокруг Сан-Тропе?

– Больше никто не подходит, – произнес Добровольский задумчиво. – По крайней мере, на роль партнера господина Племянникова. Должен быть кто-то, имеющий свободу передвижения и свой! В квартире Племянникова разговаривали в день убийства, а из чужих никто не приходил. К нему вообще никто не приходил, так сказали Парамоновы, а от них вряд ли что-то укрылось бы. Они же… общие… я забыл, как это называется по-русски.

Майкл косит глаза на меня в поисках поддержки.

– По-русски это называется общественники, – растерянно подсказала Олимпиада, – ты что, думаешь, это Володя всех убил?!

– Тахо – это никак не Сан-Тропе, – цедит он сквозь зубы.

– А сейф у нас на яхте все равно есть. Вот где отец хранил ценности, потому что считал, что люди вроде вас ни за что не додумаются заглянуть туда.

– Про всех я не знаю, но Племянникова – вполне возможно. Тогда понятно, как слесарь оказался возле твоей двери и в ботинках, а не в домашних тапочках, если после разговора они из квартиры Племянникова спустились к Володе. – Он опять потянулся. – Сейчас мой помощник на него посмотрит, отправит запросы, и все станет ясно. Если Племянников работал на него, а не на писателя или на тетю Верочку, к примеру, значит, он должен быть где-то засвечен.

Она снова говорит на манер своего отца. В ее голосе звучит холодная надменность, и из-за этого у меня противно сосет под ложечкой. Я изучаю лицо Ванессы, не врет ли, но глаза у нее не бегают, и дышит она ровно, и ничто не подсказывает, что она лжет. Она уверенно смотрит на меня и вдруг становится собранной и спокойной.

Олимпиада замотала головой. Она ничего не понимала.

– А разве не проще было завести депозитную ячейку? – спрашиваю я.

– При чем здесь тетя Верочка?

– Отец не доверял банкам, – качает головой Ванесса.

Я перевожу взгляд на Майкла:

– Послушай, не мешало бы сходить и посмотреть. Если это правда, то будет попроще, чем со всем этим старьем возиться.

Взгляд Майкла скользит к окну. Он словно бы надеется разглядеть яхту, причаленную к пирсу, но конечно же там нечего видеть, кроме снега, вертящегося клубами в черной ночной тьме.

– Хочешь выйти сейчас?

– Ни при чем, – буркнул Добровольский. – Шутка.

– Но это просто снег, – возражает Ванесса. – Если мы сейчас сходим и заберем деньги, вы уберетесь отсюда? Прямо сейчас?

– А что значит – засвечен?

Майкл смотрит на меня. Я пожимаю плечами. Почему бы и нет?

– Липа, так не бывает, чтобы люди не оставляли следов! Или бывает, но только в детективах. Если кто-то связан с террористами или подрывниками, значит, он должен быть в базах, в разработках и так далее, особенно если это не рядовой исполнитель, а, к примеру, заказчик. Это совершенно нормальная практика.

– Конечно, – говорит Майкл. – Пойдем.



– Да, но как твой помощник станет его искать, если он его никогда не видел?

И вот мы бредем по снегу через большую лужайку, вниз по берегу, в темноте. Снег уже такой глубокий, что попадает в ботинки и мочит носки. Мы то качаемся, то оступаемся, то тонем в сугробах. Позади нас остается широкий неровный след. Ванесса идет первой, на несколько футов впереди меня. Она хорошо знает дорогу.

Радостно ощущать холод. Мороз заглушает лихорадочные голоса, звучащие у меня в голове. Мне больно делать вдох, но чувствуя боль, я хотя бы ощущаю, что дышу.

– Почему? Видел, – сказал Добровольский невозмутимо. – То есть еще не видел, но сейчас, наверное, уже смотрит. Я отправил видеоролик.

Майкл идет за мной, наступая в мои следы. Снег идет густо и быстро, но ветра нет. Такая тишина, что я слышу хруст при каждом шаге – под свежим снегом прячется ледяная корка.

– Да где ты его взял-то?!

Чтобы удержаться на ногах, в какой-то момент Майкл хватает меня за руку, останавливает меня и шепчет на ухо:

– Не хотелось тебя огорчать, но эта штуковина не заряжена.

– Записал в телефонную память. В телефонах есть видеокамеры, ты что, не знала?

Идти по снегу с пистолетом в руке тяжело, поэтому я засунула его за пояс намокших джинсов, чтобы держать равновесие с помощью обеих рук.

– А вот и нет, – отвечаю я. – Пистолет заряжен, я проверила.

Олимпиада сказала, что знала.

Майкл морщится:

– Как только он появился на площадке, я надел на шею телефон и включил камеру. Камера снимала. Вряд ли, конечно, получился шедевр, но выбрать картинку для того, чтобы по ней найти человека, можно запросто.

– Хм… Интересно, когда она успела… – Он проваливается в сугроб по колено и грязно ругается. – Думаешь, яхта там действительно есть? Или она пытается затащить нас в ловушку?

– Ну, ты даешь, – пробормотала Олимпиада. – Я думала, что такие штуки проделывают только в фильме про Джеймса Бонда.

– В какую ловушку? Она не опаснее котенка. Кроме того, нас двое, а она одна. Что она нам сделает?

– Джеймс Бонд фотографирует при помощи булавки для галстука, – сказал Добровольский. – У меня в булавке нет камеры, ты не поверишь!

– Да вообще все это дико. – Майкл вздыхает. – И какая треклятая врушка, надо же. Брехала, что денег у нее нет.

Он задумчиво посмотрел на компьютер, как будто ждал, что тот сейчас заговорит человеческим голосом и ответит на все вопросы.

Я ступаю в такой глубокий сугроб, что у меня с ноги соскальзывает сапог-«луноход». Я наклоняюсь, достаю сапог из снега и напяливаю на промокший носок.

– Я пока не понимаю до конца, но или первое убийство никак не связано с остальными, или…

– А у тебя что было на уме? Мог бы теперь уже со мной поделиться.

– Или что? – не удержалась Олимпиада.

Майкл скалится:

– Или есть какое-то совсем уж невероятное объяснение, – закончил Добровольский. – К примеру, все живущие в этом доме сотрудничали с террористами. Баба Фима идеолог. Люба придворный астролог. Люся королевский менестрель, развлекает членов шайки песнопениями.

– Да развестись я планировал, ясно? Брачного-то контракта не было. Так что самое простое из всех мошенничеств. И главное, все даже по закону! В Калифорнии действует закон о совместном имуществе, ты в курсе? Я рассчитывал так: может, мне и не удастся захапать половину ее имущества, но, по крайней мере, она даст мне как минимум пару миллионов отступных, чтобы я убрался. И тут она наконец объявляет, что настоящих денежек у нее нет, а есть только этот треклятый дом. И все становится куда сложнее с точки зрения развода, понимаешь? Вряд ли ее адвокаты дали бы мне уйти с ключами от Стоунхейвена. И тогда я так решил: прикинусь добропорядочным муженьком, и она перепишет завещание и оставит все мне. Оставалось только немножко подождать, а потом… – он пожимает плечами, – убить ее.



Олимпиада развеселилась:

Мне не удается скрыть отвращение.

Майкл искоса смотрит на меня:

– А я кто?

– Ну не так чтобы прямо… И потом, разве ты сама не это задумала? Явилась и начала пистолетом размахивать! Потому что, милая моя, теперь-то мы уж точно не сможем просто дать ей уйти. Она пойдет прямиком в полицию.

– Это я понимаю.

Добровольский посмотрел на нее.

Однако Майкл недоверчиво пожимает плечами. Похоже, не слишком верит в меня в роли убийцы. И я гадаю, охваченная паническим страхом, не станет ли это зияющей дырой в моем плане: вдруг я не смогу хладнокровно убить человека, если придется?

– А ты… Ты бедная Гретхен, которую все обманывают, а она ни о чем не догадывается.

На брови Майкла садятся снежинки. Он сердито вытирает влагу с лица рукавом куртки:

– Я не бедная Гретхен! – рассердилась Олимпиада Владимировна.

– Господи, треклятый снег! – Он спотыкается, но удерживается на ногах. – Так вот, чтоб ты знала: просто пристрелить ее тоже нельзя. Нет, все должно смахивать на самоубийство, понимаешь? Хорошая новость: у них в семье все чокнутые. Мамаша покончила с собой, а братец – законченный псих, шизофреник. Ни у кого вопросов не возникнет.

– Ну, конечно, нет, – согласился Добровольский, с силой притянул ее к себе и поцеловал. Дал отдышаться и еще раз поцеловал.

– Так ты, выходит, все уже просчитал. Как поступишь с ней.

Что-то она должна была вспомнить, но забыла об этом.

– Снотворное в мартини, она вырубится, а потом останется только привязать ее за шею ее к лестнице. И столкнуть. Бум. Она повесилась. Черт, я даже думал, что мне, может быть, даже удастся уговорить ее сделать это. Она ведь на полпути к этому делу, психичка. – Майкл решительно пробирается через очередной сугроб. – Но теперь этот план не сработает. Нужно что-то другое придумать. Типа несчастного случая. Упала в озеро и утонула, что скажешь?

Он глубоко и ровно дышал, и, положив руку ему на грудь, она рукой почувствовала его дыхание. Она никогда не чувствовала так дыхание другого человека, как свое собственное.

В это самое мгновение перед нами возникает озеро – черный провал. Ванесса ждет нас на берегу. Она стоит, засунув руки в карманы парки. Ее бледное лицо в темноте похоже на луну. Ее волосы покрыты таким толстым слоем снега, что на них начинает замерзать ледяная корка, а по краям уже висят сосульки.

От того, что они были вдвоем в пустой квартире, и Люсинда не бренчала на гитаре за дверью, и ночь уже давно протиснулась в Москву, как в плохо открывающуюся дверь Липиной квартиры, потеснив ненадолго машины, огни, электрический свет, суету, все оказалось по-другому.

– Здесь, – говорит Ванесса и указывает на каменный лодочный сарай, стоящий совсем рядом, на берегу.

Совсем, совсем по-другому.

Постройка прячется в снегу среди сосен и ждет нас.



Она почувствовала опасность сразу, как будто на Великой Китайской стене, окружавшей ее внутренний мир, зажглись сигнальные огни.

Майкл ботинком сбивает невысокий заледеневший сугроб у двери лодочного сарая, чтобы мы могли войти. Он тянет за дверную ручку, и старые доски трещат. Мы переступаем порог и оказываемся внутри. Наконец мы ушли от снегопада. Внутри лодочный сарай напоминает пещеру, отсыревший каменный храм. В доке, у нас под ногами, негромко плещется вода озера. Наверху, в стропилах, что-то шелестит. В темноте проступают контуры какой-то громадины. Это яхта, загнанная сюда на зиму. Серебристая надпись на борту: «Джудиберд».

«Когда зажгутся сигнальные огни Гондора, Рохан станет готовиться к войне», – вспомнилось ей из фильма про кольцо, которое правило миром.

Огни зажглись. Кто будет править моим миром после того, как они зажглись?

Мы с Майклом стоим неподвижно и смотрим на это странное зрелище. И тут раздается жуткий скрежет и эхом отлетает от каменных стен. Я инстинктивно хватаюсь за рукоятку пистолета. Но как только под потолком сарая загораются лампы, я вижу, что звук издает всего лишь старая гидравлическая лебедка, с помощью которой яхта медленно опускается на воду.

Это намного, намного опасней, чем раньше. Поцелуй на кухне не в счет. Тогда он был снисходителен к ее женской слабости, нежен, и ему хотелось ее утешить.

Ванесса стоит у стены, держа руку на кнопке пульта, и смотрит, как «Джудиберд» скользит все ниже и ниже, и вот наконец дно яхты касается поверхности воды, и она начинает покачиваться на легкой волне.

Сейчас невозможно даже представить себе, что он ее… утешает. Великая Китайская стена содрогалась от напора стенобитных орудий, которые лупили по ней.

– Как насчет… – бормочет Майкл.

Вкус. Запах. Тепло. Цвет. Звук.

Я вынимаю пистолет из-за пояса и навожу его на Ванессу. Она обходит вокруг яхты и снимает с ее кормы защитный брезент. Надо сказать, при этом она демонстрирует силу рук.

Наконец она отбрасывает брезент к одному борту, стирает грязь со щеки и поворачивается к нам:

Стон.

– Идете?

Мы всходим на яхту.

Олимпиада Владимировна тихонько застонала и осторожно положила раскрытую ладонь ему на затылок. И притянула его к себе, хотя невозможно быть ближе!



«Джудиберд» – не грандиозная яхта, они ведь бывают колоссальных размеров, но когда-то она явно была впечатляющим судном. Всюду отполированное до блеска дерево и хромированная сталь. Однако многие годы за яхтой не ухаживали, и это сделало свое пагубное дело. На верхней палубе «Джудиберд» из дыр в кожаной обивке торчит наполнитель, краску на мостике покрывают желтые пятна. Алюминиевые рейлинги на носу стали серо-зелеными и шершавыми от коррозии. Ненадутый оранжевый спасательный плотик лежит на нижней палубе, деревянные весла валяются на корме.

Или еще возможно?

«Что же за люди просто бросают свою яхту и дают ей гнить в темноте? – гадаю я. – Какое расточительство и упадок!» Знакомая спираль протеста разворачивается у меня в груди, и я хватаюсь за нее: «Дай выход своей злости!» Я поднимаю пистолет выше. Рука у меня высохла и уже не скользит по рукоятке.

Добровольский открыл глаза, очень темные и блестящие, и посмотрел на нее серьезно. Она вся лежала у него в руках, словно перетекала, менялась, как вода в ручье, а ему хотелось сильно сжать ее, сделать ей больно, завлечь поглубже, так, чтобы точно не было пути назад. Ищи не ищи, не найдешь. Он не хотел ее пугать, но и слишком осторожничать не мог – прав, прав его швейцарец! Русские дикие и необузданные, скифы, азиаты, и восточная кровь, тысячелетиями вливавшаяся в славянскую, сделала ее гораздо более темной, чем добропорядочная европейская.

В нескольких футах от того места, где мы стоим, есть дверь. Когда Ванесса открывает ее, мы видим лестницу, спускающуюся в темноту. Там каюты. Из открытой двери распространяется затхлый запах – пахнет плесенью, гнилью, лежалой одеждой.

– Там, внизу, две спальни, гостиная и туалет, – говорит Ванесса. – Большая спальня справа. Там и находится сейф. Прямо над зеркалом. Надо нажать на деревянную панель, и она откроется.

О нет, нет. Я независим. Я не отвечаю ни за кого, кроме себя, и не попадаю в ситуации, в которых от меня ничего не зависит.

Майкл поворачивает голову к Ванессе:

– Какой код?

Но странно было даже представить, что он сам, по собственной воле, сможет сейчас все остановить или повернуть вспять.

– Ноль девять семь четыре семь, – отвечает она. – Дата рождения моей мамы.

Майкл смотрит на лестницу, прищуривается:

Он ничем не управлял – по крайней мере, в себе самом. Он еще сдерживался, но понимал, что все уже решено, и решено не им.

– Темно. Там освещение есть?

– Выключатель у подножия лестницы.

Кто-то привел его в дедовский дом, в маленькую и не слишком удобную квартирку, как приводил уже десяток раз, но тогда приводил за чем-то другим, не за Олимпиадой, а теперь привел именно за ней. Кто-то уложил ее прямехонько ему в руки, и теперь он очень старался не слишком сжимать их, чтобы не сломать ей ребра и не повредить жизненно важные органы.

Майкл смотрит на меня:

– Пойду гляну. А ты с нее глаз не спускай.

Никто никогда не укладывал женщин ему в руки. Всегда они появлялись потому, что он прилагал определенные усилия в этом направлении, и они тоже, и плодом совместных усилий становился роман или романчик, постелька, иногда более, иногда менее зажигательная, и финал, тоже более или менее зажигательный.

Он делает первый шаг по ступеням, наклоняет голову, чтобы не стукнуться об низкую притолоку, и поднимает смартфон на вытянутой руке. Фонарик льет тусклый голубоватый свет в глубь яхты. Майкл осторожно делает еще один шаг. У меня бешено колотится сердце. Еще шаг… Он отходит от двери, и в этот момент я даю ему хорошего пинка под зад.

Все было более или менее рассчитано, более или менее перспективно и более или менее понятно – в прошлом, настоящем и будущем.

Он клонится вперед и катится по оставшимся ступенькам. Я успеваю на краткий миг заметить его лицо, перекошенное ужасом и озаренное скачущим светом от экрана смартфона. И тут со мной рядом возникает Ванесса, захлопывает дверь, поворачивает защелку и сдвигает вправо засов.

Сейчас, целуясь с Олимпиадой на неудобном угловом диване, где и прижаться-то друг к другу не было никакой возможности, Добровольский точно знал, что ничего не рассчитано, ничего не понятно, а с перспективами большой вопрос. В смысле, с его собственными перспективами.

Мы с ней неподвижно стоим на палубе, смотрим друг на друга и прислушиваемся.

Эта женщина может с ним сделать все, что пожелает. То есть решительно все – например, исчезнуть из его жизни, и выбираться из-под обломков он будет долго, трудно, мучительно, и, вообще говоря, неизвестно, выберется или нет.

Слышится стон, а потом злобный вопль:

Он думал, что все за нее уже решил сам, что его возраст дает ему массу преимуществ перед ней, и самое, самое главное преимущество – независимость.

– Сучки!

Голос Майкла звучит приглушенно. Мне слышно, как он взбегает вверх по лестнице неровным шагом (наверное, лодыжку подвернул) и бьется о дверь изнутри:

Преимущество не было реализовано, говорят комментаторы на спортивных соревнованиях. Независимость растаяла в огне, который был в девушке, лежащей у него в руках.

– Выпустите меня, мать вашу!

Наконец он перестал говорить с фальшивым ирландским акцентом.

И он еще изо всех сил старался не тискать ее, не трогать ее грудь, не гладить ее коленки или локти, потому что за коленками и локтями начиналась пропасть, в которую страшно было заглянуть.

Я смотрю на Ванессу. Она тяжело дышит и впивается ногтями в кожу на тыльных сторонах ладоней с такой силой, что выступает кровь.

Я боюсь, понял Добровольский. Так боюсь, что сейчас заплачу.

– Дверь выдержит?

– Думаю, да, – отвечает она не слишком уверенно.

Я боюсь сделать ей больно – не в том смысле, что придавлю с медвежьей силой! Но я могу не справиться с жизнью, чего-нибудь не учесть, запутаться, и она останется одна, без меня, а я за нее отвечаю!

Какое облегчение наконец опустить пистолет, расправить плечи и размять онемевшие пальцы.

– Ладно, – говорю я Ванессе. – Вперед.

Отныне и во веки веков.

Ванесса находит на стене еще один пульт, нажимает кнопку, и подъемная дверь в дальней стене лодочного сарая со скрежетом и стоном ползет вверх. На половине пути она застревает – то ли мешает лед, то ли за годы бездействия дверь заржавела. Ванесса от испуга таращит глаза, а я в страхе думаю: «О боже, что же теперь будет?!», но тут дверь содрогается и поднимается до самого верха. Через минуту перед нами предстает озеро. Снег падает так густо, что почти ничего не видно уже футах в пяти впереди.

Она шевельнулась, и Добровольский все-таки аккуратно пристроил руку, не на грудь, а рядом, и от этой аккуратности на лбу у него выступил пот. Недешево она ему давалась.

Еще одна причина испугаться: Ванесса достает ключ из ящичка в кокпите, поворачивает его в зажигании, но ничего не происходит. Но вот она делает вторую попытку, и тут мотор оживает и ревет. «Джудиберд» вся дрожит от возбуждения, будто пес на поводке.

Ванесса включает освещение на яхте, и мы медленно выходим из эллинга под снегопад.

Целовать ее не было сил, и не целовать не было сил, и он никак не мог понять, в чем дело, почему она просто принимает его и ничего не делает… в ответ?.. Тоже боится пропасти?..

Я слышу, как Майкл мечется по каютам под палубой и сыплет проклятиями. Потом он начинает стучать в потолок, и стеклопластик содрогается у нас под ногами.

Он подышал некоторое время, а потом спросил:

– Все нормально? – спрашиваю я у Ванессы.