– «Домен Леруа»! Вот это чудо! – восклицает Лахлэн. – Я пробовал это вино, когда гостил в Холькхэм-Холле у графа Лестера. Ты с ним знакома? Нет? О, его винный погреб был просто невероятным. Легендарным!

Лахлэна понесло. Он говорит выпучив глаза. Граф… Господи боже. Он настолько прозрачен, что я просто поражаюсь, как Ванесса ему верит. Но я улыбаюсь и киваю, как будто бы тоже понимаю, что это значит, хотя для себя вино покупаю в ближайшем магазине в том отделе, где стоит выпивка не дороже десяти долларов. Ванесса ставит на стол графин и тарелки и наливает всем по бокалу вина.

Лахлэн театрально раскручивает вино в бокале и делает маленький глоток:

– Ах, Ванесса. Мы не заслуживаем такого роскошного вина.

– Конечно же заслуживаете. – Она явно довольна тем, что производит впечатление на Лахлэна. – Если ужин с друзьями недостаточная причина для хорошего вина, то я не знаю, что еще… В том смысле, что иначе мне пришлось бы выпить всю бутылку одной, а это же обидно, правда?

– Нет возражений, – отвечает ей Майкл и приветственно поднимает бокал: – За новую дружбу!

Ванесса смотрит на него. Выражение лица у нее слезливое. Я гадаю, не обрушатся ли на нас снова ее эмоции. У меня слегка кружится голова. Происходящее начинает мне надоедать, хочется вернуться в домик смотрителя. Сегодня вечером у меня нет сил изображать Эшли. Наверное, в моем бокале было слишком много джина.

Чтобы поднять бокал, мне требуется больше усилий, чем должно было бы.

– И за тебя, Ванесса. Порой Вселенная сводит тебя с такими людьми, с которыми тебе словно было предназначено судьбой познакомиться.

Мои слова звучат вполне в духе Эшли – нарочито сентиментально.

Ванесса улыбается мне, в ее глазах дико пляшут отраженные язычки пламени свечей.

– Если так, за Вселенную. И за невероятные встречи. Как тебе вино, нравится?

Может быть, я просто не знаток, но это вино мне кажется на вкус похожим на бензин. Я бормочу что-то невразумительно восторженное, после чего перевожу внимание на тарелку с едой. Курятина, плавающая в соусе, округлая масса картофельного пюре, розовеющего по краям в тех местах, где оно соприкоснулось с маслянистыми соками, остроконечные ростки спаржи, разваренные, тонущие в анемичном желтоватом айоли[94]. Я съедаю немного пюре. Кружится голова, а желудок немедленно протестует.

На лбу у меня выступает испарина. С какого момента здесь вдруг стало так жарко? Свет от ламп, висящих над столом, кажется мне нестерпимо ярким. Я отставляю свой стул подальше от стола. От этого движения мой кишечник сводит спазмом, и я понимаю, что меня вот-вот стошнит.

– Где тут туалет? – еле слышно бормочу я.

Ванесса не спускает глаз с меня. Наверняка я выгляжу ужасно. Она встает и указывает в сторону коридора. При этом она произносит что-то непонятное, и я на ватных ногах ухожу из кухни. Я едва успеваю добраться до туалета и извергаю в унитаз белесые остатки своего ланча. А что я ела? Ах да, я ела сэндвич с тунцом из ближайшего супермаркета. Булка по краям зачерствела, от сэндвича как-то уж слишком сильно пахло рыбой. Надо было посмотреть срок годности… Стены и потолок совмещенного санузла крутятся вокруг меня. Колени упираются в холодный мрамор, щека лежит на холодном фаянсе, кислота жжет пищевод.

Тихий стук в дверь. Возле меня возникает Лахлэн. Он опускается на корточки рядом со мной, бережно убирает волосы с моего лица:

– Что с тобой?

– Сэндвич с тунцом.

Я отворачиваюсь к унитазу, и меня снова тошнит.

– Господи… Не повезло тебе. Хорошо, что я взял сэндвич с индейкой, да?

Сливной бачок находится высоко и снабжен старомодной цепочкой. Дотянуться до нее я не в силах. Я прижимаюсь щекой к мраморному полу и закрываю глаза.

– Сегодня у меня ничего не получится, – бормочу я. – Давай отложим.

Лахлэн отрывает от рулона квадратик туалетной бумаги и промокает им мой лоб.

– Ничего страшного, – говорит он. – Я сам справлюсь. Ты только камеры мне отдай. Возвращайся в коттедж, а я останусь тут.

– Она подумает, что это странно: я уйду, а ты останешься, не пойдешь со мной, чтобы обо мне позаботиться. Так себе бойфренд. Неправдоподобно.

Лахлэн скатывает туалетную бумагу в тугой шарик и бросает в мусорное ведро:

– На самом деле, Ванесса будет рада провести со мной время один на один. Просто скажи мне сама, чтобы я с тобой не ходил. Ну, прояви заботу – скажи, что не хочешь портить ей вечер. Ты же у нас такая внимательная и участливая, бла-бла-бла.

– Ладно, давай так.

Я приподнимаюсь и встаю на ноги. Меня знобит, голова кружится. Лахлэн ведет меня в кухню. Ванесса ждет нас, сидя за столом, обеспокоенно вытаращив глаза. К бокалу вина она не притронулась. Похоже, так встревожилась за меня, что даже выпить не смогла.

– Эшли нужно отдохнуть, нам придется вернуться в коттедж, чтобы она могла прилечь.

Мы останавливаемся у края стола, и Лахлэн бережно опускает руку, которой он обнимал меня за талию, и незаметно похлопывает меня по спине, словно бы подсказывая: «Ну давай».

А я боюсь рот открыть – как бы не заблевать весь стол.

– Нет-нет, – выдавливаю я. – Ты оставайся. Нельзя же, чтобы пропала вся эта прекрасная еда, приготовленная Ванессой. Было бы обидно.

Ванесса качает головой:

– О нет-нет. Майкл, все в порядке. Ты нужен Эшли.

– Со мной все нормально, – выдыхаю я, хотя со мной все далеко не нормально. – Мне просто надо поспать.

Лахлэн смотрит на меня, драматично выгнув бровь:

– Ну, если ты так настаиваешь… Я задержусь ненадолго. Ты права. Будет жаль, если все это пропадет.

Я уже у входной двери. Мне хочется как можно скорее оказаться на свежем воздухе и совсем не хочется видеть, как Ванесса отреагирует на все это – то ли радостно улыбнется, предвкушая вечер наедине с «Майклом», то ли встревоженно нахмурится, переживая за меня. Сейчас это волнует меня меньше всего на свете. Я ухожу в темноту. Дождь кажется мне прикосновением прохладной руки матери к моему лбу. Я бреду к домику смотрителя, и годы слетают с меня один за другим, и вот я снова дитя в темноте, ищу спасения и зову маму.



Вернувшись в коттедж, я забираюсь в постель, но заснуть не могу. Меня сотрясает озноб, кишечник сводит спазмами всякий раз, как только я подношу к губам стакан с холодной водой, чтобы прогнать жуткий вкус во рту. Я курсирую от кровати до туалета и обратно раз шесть, и вот наконец что-то обрывается внутри меня, и я начинаю плакать. Я обезвожена, опустошена, мне так одиноко. Зачем я вообще приехала сюда? Я нащупываю телефон в складках постельного белья. Он тут же становится липким от пота на моих ладонях. Я набираю номер матери.

– Мама, – произношу я.

– Моя деточка! – Ее голос подобен теплой ванне с лавандовой солью. Он прогоняет всю дрянь из моей головы. – У тебя все хорошо? Какой-то у тебя странный голос.

– Все нормально, – говорю я. И тут же добавляю: – На самом деле нет.

Из-за волнения голос мамы становится более резким:

– Что случилось?

– Я чем-то отравилась.

Пару секунд моя мать молчит, потом тихо кашляет.

– Ох, моя милая. Дело в этом? Это не так уж страшно. Выпей немного имбирного эля.

– Тут его нет, – говорю я и позволяю себе погрузиться в детскую обиженность – как все несправедливо! Я соображаю, что моя мама не знает, где это – «тут», но она только утешающе воркует и лишних вопросов не задает. – Я поправлюсь. Просто мне захотелось услышать твой голос.

Я слышу тихое звяканье. Это льдинки качаются в стакане. – Я рада, что ты позвонила. Я скучаю по тебе.

Я немного медлю, опасаясь своего вопроса:

– Полицейские еще приезжали?

– Один раз, – отвечает мать. – Я не стала открывать дверь, и они уехали. Городской телефон звонит то и дело, но я трубку не снимаю.

Мысли начинают бешено вертеться в моей голове. «Что у них есть на меня? А вдруг они выследят меня и найдут здесь? Смогу ли я вообще когда-нибудь вернуться домой?» Но нет, домой я конечно же вернусь. Я просто обязана вернуться домой.

– Как твои дела? – спрашиваю я. – Как ты себя чувствуешь?

Мать снова кашляет – приглушенно, так, словно бы прикрывает рот рукавом.

– Нормально. Но вот аппетита нет, и снова меня пучит. И я все время какая-то жутко усталая. Знаешь, как будто бы пробежала марафон, выдохлась полностью, а видишь перед собой стартовую линию нового марафона, и у тебя нет другого выбора – надо снова бежать. Понимаешь?

Кишечник у меня снова сжимает спазмами, но я стараюсь не обращать на это внимания, думая о том, что это полная ерунда в сравнении со страданиями моей матери.

– О мама, – шепчу я. – Надо бы мне сейчас быть рядом с тобой.

– Ни в коем случае. Хоть раз позаботься о себе, ладно? – говорит моя мать. – Доктор Готорн был очень любезен. Он хочет, чтобы я начала лечение после Дня благодарения. Первый курс облучения. Потом будет какой-то новый протокол. Но честно говоря, я даже не знаю, надо ли мне…

– Господи, мама, да почему же не надо?

– Но, Нина, это же так дорого! Я не знаю, где ты, и спрашивать не собираюсь, милая. Мне известно все насчет правдоподобного отрицания, но ведь ты не можешь отрицать, что владеешь антикварным магазином здесь, поэтому… Как же мы решим вопрос с деньгами? Лечение обойдется в пятьсот тысяч долларов, если сложить стоимость сеансов облучения, дорогущих лекарств и визитов к врачу, услуг сиделки и пребывание в больнице. Я снова говорила со своей страховой компанией, и они опять отказываются покрывать что бы то ни было, кроме базовой химии. Говорят, что экспериментальное лечение они «не одобряют». – Снова приглушенный кашель. Голос матери становится слабее, словно разговор ее утомил. – Но я могу просто снова пройти курс химиотерапии. Наверное, все будет хорошо.

– Нет, – возражаю я. – Химия и в первый раз не сработала. Поэтому ты будешь делать все, что рекомендует врач. К концу года у меня будут деньги. Может быть, даже скорее. Вся нужная сумма. А ты просто делай все, что говорит доктор. Начинай лечение по протоколу.

Моя мать какое-то время молчит.

– Детка, я надеюсь, ты ведешь себя осторожно, чем бы ты ни занималась. Надеюсь, этому я тебя научила. Ты всегда должна думать на три шага вперед.

Я пробую сказать что-нибудь жизнеутверждающее, но с моим кишечником происходит нечто ужасное, поэтому я торопливо прощаюсь с матерью и плетусь в санузел, где меня снова тошнит. Потом я падаю на кровать и погружаюсь в лихорадочный сон.



Мне снится, что я на дне озера Тахо и отчаянно плыву наверх, к тусклому свету над моей головой. Мои легкие горят огнем, а поверхность воды все дальше от меня. Кто-то плавает надо мной – какая-то темная тень на фоне синевы. Я пытаюсь позвать на помощь, но понимаю, что этот «кто-то» мне не поможет. Он здесь для того, чтобы не дать мне всплыть. Когда я резко просыпаюсь, я вся мокрая от пота и не могу понять, где нахожусь. Но мой живот больше не сводит спазмами, хотя я все еще слаба и голова у меня кружится.

Я лежу в кровати и слушаю, как бушует гроза за стенами коттеджа. Моросящий дождь стал проливным. Его струи с такой силой бьют по стеклам, что я боюсь, как бы они не треснули. Я беру телефон, смотрю на экран и понимаю, что прошло три часа. Где же Лахлэн? Чем они там занимаются?

Минуту спустя до меня доходит мысль о том, что я легко могу это проверить. Я встаю с кровати, бреду в гостиную и нахожу лэптоп Лахлэна. Плюхнувшись на диван, я включаю лэптоп.

Когда компьютер оживает, я вижу, что в Стоунхейвене установлено уже одиннадцать скрытых видеокамер. Их иконки находятся на рабочем столе. Одна камера, как я понимаю, установлена в кабинете на нижнем этаже и спрятана где-то позади огромного письменного стола. Еще одна камера размещена в холле второго этажа – так, что с ее помощью можно видеть коридоры. Другие камеры показывают библиотеку, игровую комнату (вид поверх бильярдного стола), а также парадную гостиную и еще несколько комнат, которые мне незнакомы. Последняя камера показывает, по всей вероятности, хозяйскую спальню. К изображению с последней камеры я присматриваюсь особенно тщательно. Я никогда не видела хозяйских покоев в этом особняке. Спальня такая же темная и величественная, как все остальное в этом доме. Кровать с балдахином застлана алым бархатным покрывалом, диван обтянут таким же бархатом, шкаф размером с танк. По обе стороны от каменного камина бронзовые фигуры грейхаундов. Молчаливые сторожевые псы молча взирают на кровать, стоящую у противоположной стены. Это комната для высокопоставленного олигарха с претензией на то, что в его жилах течет королевская кровь.

Эту картину, эту готовую музейную экспозицию нарушает один странный диссонанс – штабель коричневых картонных коробок для переезда у дальней стены. Он высотой в три коробки и шириной коробок в двенадцать, не меньше. Я увеличиваю изображение и разглядываю аккуратные надписи от руки черным маркером: «Нарядные пальто – от „Селин“ и „Валентино“», «Клетчатые юбки», «Клатчи и портмоне», «Легкие свитера», «Разное», «Лубутен», «Шелковые блузки». Ко мне одновременно приходят две мысли: гардероб Ванессы запросто мог бы занять пространство целого модного бутика, а продав все эти вещи через интернет-магазин, можно было бы сколотить немалое состояние. Это первая мысль, а вторая вот какая: Ванесса живет здесь уже несколько месяцев, а судя по всему, вещи еще не распаковала.

С минуту я смотрю на экран, ожидая, что в поле зрения камер покажутся Лахлэн или Ванесса. Но они не появляются. Видимо, сидят в кухне. В остальных комнатах дома пусто, как в гробнице. О чем Лахлэн может разговаривать с Ванессой три часа подряд? Я ловлю себя на сожалении о том, что мы не додумались снабдить камеры аудиосвязью – тогда бы до меня доносилось хотя бы эхо того, что творится в большом доме и не попадает в объективы камер.

Через какое-то время я засыпаю на диване. Сколько я проспала – не знаю. Просыпаюсь я от того, что надо мной склоняется Лахлэн. От него пахнет дрожжами, сладостью и вином.

– Все расставил. Все камеры, – сообщает он, слегка пошатываясь, и я понимаю, что он пьян.

– Я видела, – говорю я. – Как я посмотрю, ты хорошо провел время.

– Не ревнуй, дорогая. Тебе это не идет.

Лахлэн отправляется неровной походкой в спальню, по пути он задевает разные предметы мебели.

Я сажусь. Лэптоп Лахлэна все еще у меня на коленях.

– Не хочешь взглянуть?

– Утром! – кричит Лахлэн. – Я никакой.

Я слышу, как он на что-то налетает и грязно ругает мебель. Потом звук падения. Значит, он приземлился на кровать. Почти сразу из спальни доносится басовитый храп. Дом поскрипывает и стонет, ночь становится все холоднее. Я думаю о надвигающейся буре.

Лахлэн разбудил меня, и теперь я не могу снова заснуть, поэтому открываю крышку лэптопа и вывожу на экран изображение с камер. Ванесса ходит по своей спальне с таким видом, будто бы что-то ищет. Она исчезает в ванной, потом выходит оттуда, останавливается около кровати и долго на нее смотрит. На что она глядит – я понять не могу. Она в нижнем белье и комбинации – такой тоненькой, что я могу пересчитать ее ребра. Под глазами Ванессы белеют полумесяцы ночного крема. Из-за этого она выглядит страшновато. Наконец она забирается на кровать, берет с прикроватной тумбочки телефон и начинает скролить экран. Но вскоре она выключает свет, ложится на спину и лежит неподвижно, глядя в потолок.

Она кажется такой маленькой на этой огромной кровати – наверное, на обычной кровати так бы выглядела кукла. Мне интересно: чувствует ли она всех Либлингов, которые спали здесь до нее? «Ей бы стоило купить себе новую кровать», – думаю я. Я смотрю, как медленно вздымается и опускается ее грудь. Потом она начинает дышать быстрее, потом вдруг закрывает руками лицо, и я догадываюсь, что она плачет. Звуки мне не слышны, но, судя по всему, сначала она плачет тихо, а потом ее тело начинают сотрясать рыдания. Светлые волосы Ванессы разметались по подушке. Она в тоске катается с боку на бок, думая, что ее никто не видит. Я никогда не видела такого неприкрытого отчаяния.

И тут меня охватывает отвращение, но не к Ванессе. Я представляю себе, как смотрю на себя со стороны – вернее, как кто-то смотрит на меня с помощью скрытой камеры. И что я вижу? Жалкую шпионку, подсматривающую за женщиной в самые личные моменты ее жизни. Эмоционального вампира, питающегося чужими страданиями.

Как я превратилась в человека, живущего в тени, смотрящего на мир и видящего только цели и потенциальных жертв? Почему я цинична, а не оптимистична, почему предпочитаю брать, а не давать? Почему я так мало похожа на Эшли? Я вдруг проникаюсь ненавистью к себе, к тому жалкому, мелкому существу, в которое я превратилась. Эта ненависть намного сильнее той, какую я когда-либо питала к Либлингам.

«Не они это сотворили с тобой, – думаю я. – Это ты сама с собой сотворила».

Я выключаю изображение с камер и даю себе слово, что больше никогда не буду смотреть эти трансляции. Хочу, чтобы все это поскорее закончилось. Хочу вернуться домой в Эхо-парк, к маме. Хочу получить от этой работы столько денег, чтобы больше никогда ни за что подобное браться не пришлось. Я хочу этого, но я хочу намного больше – мне хочется стать тем человеком, которым я мечтала стать когда-то. Человеком, у которое впереди яркое, большое будущее.

Как раз перед тем, как прерывается трансляция изображения с видеокамеры, Ванесса опускает руки, и я вдруг вижу ее лицо – бледное, покрытое тенями – на фоне алого покрывала. В темноте я едва различаю ее черты, но что-то в лице Ванессы заставляет меня замереть. Я готова поклясться, что в эти считанные секунды до отключения трансляции Ванесса вовсе не плачет.

Она смеется.

Глава двадцать первая

Нина

За ночь дождь сменился снегом. Когда я просыпаюсь и подхожу к окну в гостиной, я вижу, что все вокруг засыпано слоем снега толщиной в полфута. Из-за этого вид за окнами стал спокойнее и приятнее для глаз. Снег падает густо и бесшумно, снежинки идеальной формы, все величиной с мелкую монетку. Большая лужайка исчезла, она похоронена под знакомым мне с детства белым покрывалом.

Много лет я не видела такого снега. Я выхожу на крыльцо, открываю рот и высовываю язык. Лахлэн встает у меня за спиной с чашкой чая в руках. У него на плечах стеганое одеяло. Он растрепан, у него явно похмелье, под глазами набухли мешки, лицо в морщинках. В кои-то веки он выглядит на свой возраст – как мужчина, которому под сорок, – и для меня это шок. – Ты сквозняк устроила, дом выстудишь, – ворчит он и смотрит, как я одета. – Господи, Нина, ты же насмерть замерзнешь, с ума сошла?

Он затаскивает меня под одеяло и прижимает к своему теплому телу. От него пахнет кислым потом и перегаром.

– Как думаешь, нас засыплет снегом? – спрашиваю я.

– Будем надеяться, что нет. – Лахлэн крепче закутывает себя и меня в одеяло и поеживается. – После того как я уехал из Дублина, я дал себе слово, что больше никогда не стану жить там, где так же холодно. В детстве я все время мерз. Мои родители не могли позволить себе отопление, у нас всегда было холодно зимой. Наверное, они надеялись, что одиннадцать детей в трех спальнях каким-то образом сами друг дружку согреют. – Он угрюмо смотрит на падающие снежинки. – Мне приходилось делать уроки в перчатках, чтобы не замерзнуть в гостиной. Учителя всегда снижали мне отметки за плохой почерк.

А мне хочется сказать Лахлэну, что мне снег дарит надежду своей чистотой. Что я помню этот самый вид со школьных лет и сейчас мне кажется, что я оказалась в сказочной стране. Что, сложись все иначе, я могла бы стать счастлива здесь. Но ничего этого я не говорю. Я выскальзываю из-под его руки и ухожу внутрь теплого дома.

– Нет времени на сантименты, – говорю я. – Пора за работу.



Немного погодя я иду через белое поле к Стоунхейвену. Мои ботинки с хрустом проламывают снежную корку, под ней лежит примятая трава. На оставленных мной следах тают снежинки. Я поднимаюсь к парадному крыльцу. Мне приходится трижды постучать в дверь, прежде чем Ванесса наконец подходит к двери. Она сонно моргает, глядя на меня, глаза у нее красные и припухшие, к губам приклеена дежурная улыбка. Можно не сомневаться: она вчера тоже злоупотребила спиртным.

– Тебе уже лучше? – с нескрываемым удивлением спрашивает она. – Ты быстро поправилась.

– Да, все скоро прошло, – говорю я. – Тело порой – настоящая тайна, верно? Даже когда посвящаешь жизнь стараниям понять его, оно все равно способно тебя удивить.

– О! – Ванесса хмурит брови, пытаясь постичь смысл сказанного мной. – Думаешь, это было пищевое отравление?

– Скорее всего, я отравилась сэндвичем с тунцом, который съела в супермаркете у шоссе.

– О господи, если бы ты меня спросила, я бы тебя предупредила насчет этих сэндвичей. У них там очень подозрительные холодильники. – Ванесса смотрит на меня так, будто не может поверить, что я жива и стою на ногах. – Ну… А нам не хватало тебя во время ужина.

– Мне ужасно обидно было пропустить ужин, ведь ты столько сил вложила в его приготовление. Надеюсь, ты сможешь что-то такое устроить еще раз.

Ванесса смотрит за мое плечо, в сторону домика смотрителя, и я чувствую, что она производит в уме некие подсчеты – радость от вечеринки в нашей компании против стараний, которые на это потребуется затратить в самое ближайшее время.

– Конечно, – говорит она.

– А когда?

Ванесса часто моргает. Я обескуражила ее своей неожиданной настойчивостью.

– Пожалуй, завтра.

– Отлично. – Я ставлю ногу на порог. – Послушай, можно мне войти? Хочу немного обсохнуть и кое о чем тебя попросить.

Кухня выглядит как место тяжкого преступления. Повсюду стоят грязные кастрюли и сковородки, кафельные плитки на стене забрызганы красноватым соусом, в винных бокалах на дне засох алый осадок. На столе тарелки с остатками еды, вилки с засохшей корочкой на зубцах, белые салфетки, испачканные губной помадой, увядшие листья зеленого салата, утонувшие в лужице заправки.

– Похоже, вы вчера неплохо повеселились, – говорю я.

Ванесса с любопытством обозревает кухню. Вид у нее такой, словно ей кажется, что весь этот беспорядок оставил кто-то другой.

– Утром должна была прийти уборщица и навести тут порядок, но она пока не появилась.

Она говорит это таким тоном, будто уборщица и в плохой погоде виновата. Затем Ванесса берет за ножку полупустой бокал с вином и придвигает его на несколько дюймов ближе к раковине. Похоже, в плане наведения чистоты на кухне она способна только на это.

– Пожалуй, пришлю Майкла мыть посуду, – говорю я. – Он ведь участвовал в создании этого беспорядка.

Меня бесконечно радует мысль о том, до какой степени эта просьба будет ненавистна Лахлэну.

– О боже, пожалуйста, не делай этого. Снег скоро перестанет идти, я уверена. Приедет бульдозер.

Она смотрит в окно в сторону озера и щурится от белизны снега, а потом садится на стул.

– Ты хотела меня о чем-то попросить.

Я сажусь на стул рядом с Ванессой, делаю вдох и превращаю себя в Эшли.

– Понимаешь… я не знаю, сказал ли тебе уже об этом Майкл. Он порой так скрытен. – Я изображаю смущенную улыбку. – Но… он сделал мне предложение. Мы помолвлены.

Долю секунды Ванесса тупо смотрит на меня. Она словно бы отдалилась от меня во времени. Но тут же ее лицо озаряется светом, и она издает пронзительный визг. Звук настолько чрезмерен, что Ванесса выглядит пародией на себя. Ну не может быть, чтобы такая новость ее настолько взволновала.

– Потрясающе! Просто фантастика! А мне он ни слова не сказал! Как это чудесно!

Она наклоняется ближе ко мне, прижимает руки к груди и обдает меня несвежим утренним дыханием. Нет, это определенно чересчур.

– О, расскажи мне все! Где это случилось и как… и покажи мне кольцо!

– В первую ночь, как только мы сюда приехали. На крыльце коттеджа. Мы стояли там и ждали, когда выйдет полная луна и озарит озеро, и он опустился на одно колено и… ну, вот так. Можешь себе представить.

Я медленно снимаю теплую перчатку и протягиваю Ванессе левую руку для осмотра. Мой безымянный палец отягощен помолвочным кольцом в стиле арт-деко. Изумруд размером с ноготь на моем большом пальце, ограненный в форме подушечки, в окружении мелких бриллиантов. Будь камни настоящими, кольцо потянуло бы на сотню тысяч долларов. Но это подделка. Великолепная подделка, которую моя мать однажды много лет назад сняла с руки очень пьяной дамочки в «Белладжио». С тех пор кольцо валяется в моей шкатулке с украшениями, и я надеваю его в подобных случаях.

Ванесса сжимает мою руку и издает тихое воркование:

– Винтаж! Фамильное?

– Оно принадлежало бабушке Майкла.

– Элис.

Ванесса бережно проводит пальцем по фальшивому изумруду.

Я не сразу соображаю, что за Элис.

– Да-да, оно принадлежало Элис. Мне оно очень нравится. То есть оно роскошное. – Я поднимаю руку повыше, любуюсь блеском камней, а потом опускаю руку, и кольцо съезжает по пальцу вниз. – Видишь? Оно мне великовато, не держится на пальце. Боюсь, я не смогу носить его до тех пор, пока не удастся уменьшить размер. Но даже тогда – это между нами, конечно, – я все равно буду стесняться носить такую драгоценность открыто. – Мне удается смастерить смущенный румянец. – Честно говоря, я ужасно стеснительна. Вряд ли я сумею надевать это кольцо во время занятий с учениками. Если бы я могла решать, я бы его подарила какому-нибудь благотворительному фонду, а себе купила бы что-то поскромнее.

– О да, конечно, – кивает Ванесса с таким видом, будто вправду понимает меня, но я-то отлично знаю из Инстаграма, что для Ванессы Либлинг слишком дорогих драгоценностей не бывает.

– Но держать его в коттедже мне страшновато. Наверное, у меня паранойя, но коттедж мне кажется небезопасным.

Я и сама понимаю, как мала вероятность того, что сюда в темноте по заваленному снегом берегу озера потащатся грабители, однако Ванесса хмурится – похоже, принимает мои опасения всерьез. Хочется верить, что я не подтолкнула ее к мысли об усовершенствовании системы сигнализации.

– В общем, я подумала… У тебя здесь есть сейф?

Ванесса отпускает мою руку:

– Сейф? Да, конечно есть.

– Пожалуйста, я тебя очень прошу… Ты могла бы убрать мое кольцо туда на хранение на то время, пока мы здесь?

С этими словами я снимаю кольцо с пальца и кладу на ладонь Ванессы, не дав ей времени отказаться. Она инстинктивно сжимает кольцо – так ребенок сжал бы понравившуюся ему игрушку. Я накрываю ее кулак ладонью и легонько сжимаю в знак признательности:

– Мне вправду будет спокойнее, если я буду знать, что кольцо лежит в надежном месте. У меня никогда не было ничего настолько дорогого. И мне просто кажется… – я немного медлю, – мне кажется, что тебе я могу доверять.

Ванесса опускает глаза, смотрит на наши руки, сжавшие, как она думает, невероятную драгоценность:

– Я тебя очень хорошо понимаю…

Когда мы с ней встречаемся взглядом, я с удивлением обнаруживаю, что ее глаза полны слез. «Ну, начинается, – думаю я. – Почему она плачет на этот раз?»

Но тут я вспоминаю о помолвочном кольце, которое Ванесса публиковала в Инстаграме, на своем канале «Победная жизнь», и как она вся сияла, глядя в объектив камеры сквозь свои пальцы: «Ребята, у меня новость!» Теперь этого кольца нет. Это еще один пункт в перечне личных трагедий Ванессы. «Что же случилось?» – гадаю я – возможно, из-за того, что я в данный момент пребываю в образе Эшли, а может быть, потому, что какая-то гуманность внутри меня хочет, несмотря ни на что, соединиться с чем-то человечным внутри Ванессы.

Так или иначе, что-то побудило меня спросить:

– Ты ведь была помолвлена в этом году, верно?

Мой вопрос явно удивляет Ванессу.

– Откуда ты знаешь?

– Из твоего Инстаграма.

Ванесса разжимает губы. Похоже, она погружается в раздумья и готовится произнести заранее заготовленную речь, вдохновенную цитату, которая покажет, какая она стойкая и мудрая. Но почему-то этого не происходит. Она разжимает пальцы. Мое кольцо лежит на ее ладони, она катает его из стороны в сторону, чтобы камень поймал свет. Довольно странное поведение – она ведет себя с моим кольцом так, будто оно принадлежит ей.

– Он был не в восторге от моего образа жизни, – наконец произносит Ванесса, глядя, как искрится кольцо. У нее голос изменился, зазвучал тише, глуше. – Он собирается пойти в политику, по стопам своей матери и решил, что я стану помехой в его карьере. У меня, по его мнению, плохое «видение». Общественному деятелю не к лицу появляться на фотографиях в салоне частного самолета, особенно в нынешней политической ситуации. Выглядит паршиво, мелко. – Ванесса пожимает плечами. – Не могу сказать, что я его виню.

Не это я ожидала услышать. Я думала, речь пойдет об измене, может быть, о проблемах с наркотиками. О чем-то неприятном и позорном. Удивляет меня и то, что Ванесса оказалась довольно самокритична. «Мелко»? Вот не думала, что услышу от нее такое слово.

– Он ждал помолвки, чтобы сказать тебе об этом?

– Он решил бросить меня через две недели после смерти моего отца.

Я не настолько бессердечна, чтобы не почувствовать варварство такого поступка. Я наклоняюсь ближе к Ванессе:

– Любой, кто способен на такое, не заслуживает твоего внимания. Вряд ли это станет для тебя утешением, но, судя по всему, ты рассталась с подлецом. – Это я говорю абсолютно честно и откровенно. – Так ты поэтому уехала из Нью-Йорка?

– Поэтому я перебралась сюда, – уточняет Ванесса и обводит взглядом беспорядок в кухне. – Мне нужна была перемена мест, и я вспомнила о Стоунхейвене и решила, что для этого самый удачный момент. Отец завещал дом мне, и я подумала… может быть, я утешусь, если поживу здесь, в нашем старом фамильном доме. Я представила себе, как безмятежна будет жизнь здесь. – Ванесса смотрит на меня, и я вижу, что ее глаза стали неподвижными и холодными, как озеро за окнами. – Оказалось, что я забыла, как сильно ненавижу этот дом. – Слова падают с ее губ, словно льдинки. – Стоунхейвен – это нечто наподобие святилища трагедии моей семьи. Все, что случилось с моими матерью, отцом и братом, началось здесь. Ты знаешь, что мой брат – шизофреник? Это началось здесь. И моя мать здесь покончила с собой.

Я лишаюсь дара речи. Передо мной новая Ванесса. Не плаксивая, капризная и депрессивная, какой она была в библиотеке, и не радушная хозяйка, старающаяся угодить гостям, а совсем другая – холодная, сердитая, до горечи трезвая. И… ее мать покончила с собой? Вот это новость.

– Боже мой. Самоубийство?

Ванесса с интересом смотрит на меня холодными зелеными глазами. Она словно бы ищет что-то в моем лице. Сейчас мне совсем нетрудно проявить сочувствие.

Она опускает глаза и пожимает плечами:

– В газетах об этом не писали, конечно. Отец об этом позаботился.

«Несчастный случай на озере» – вот как было сказано в газете. А я уже стала задумываться о том, как могла женщина средних лет погибнуть на яхте при каком-то столкновении. Мне хочется спросить: «Почему она сделала это?», но я понимаю, что этот вопрос недопустим. Эшли не задала бы его.

Наверное, она была чем-то очень расстроена, – тихо говорю я, вспоминаю чопорную великосветскую даму на диване в библиотеке. И вдруг меня охватывают смутные сомнения. Чего я не заметила в тот день?

– Мне так жаль. Я не знала.



– Откуда же тебе знать? – Ванесса резко, нервно пожимает плечами. – Откуда кому-то об этом знать? Я – Ванесса, черт бы меня побрал, Либлинг. Я – хэштег баловень судьбы, и да будет всем об этом известно. Мне не позволено жаловаться или чувствовать боль, нельзя не ценить того, что мне дано. По идее, я должна всю жизнь расплачиваться за свое везение. Что бы я ни делала – даже если бы я отказалась от всего этого, – некоторым даже этого будет мало. Они всегда найдут причину ненавидеть меня. – Ванесса смотрит на мое кольцо и снова поворачивает его так, чтобы камни поймали свет. – И может быть, они правы. Может быть, я и вправду фатально порочна и не заслуживаю сочувствия.

Помимо воли и несмотря ни на что, я чувствую прилив искренней жалости к Ванессе. Возможно ли, что я сужу ее слишком строго? Что моя недоброжелательность к ней несправедлива и на этот раз мы с Лахлэном выбрали неправильную цель? В конце концов, не она была тем Либлингом, который вытащил меня голую из постели, не она была тем Либлингом, который выгнал меня и мою мать из города. Ванесса вообще едва знала о моем существовании. Может быть, несправедливо было мстить ребенку за грехи родителей?

Она смотрит на меня так, словно бы ждет каких-то утешительных слов, какого-то рецепта в духе Эшли, который безмятежностью излечит ее от трагедии. Но я не могу заставить себя сделать это.

– Брось ты все это, – говорю я, и мой голос звучит грубее, с хрипотцой. Потому что это я говорю, а не Эшли. – Это место тебя отравляет? Ты устала оттого, что о тебе сплетничают и осуждают тебя? Ну так уезжай от всего этого. Тебе вовсе не нужно это место. Откажись от Стоунхейвена и начни все сначала где-нибудь, где тебе не будет тяжело. Выключи камеры и поживи в покое. Господи боже, тебе просто надо собраться. И перестань просить других людей, чтобы они тебе говорили, чего ты стоишь. И почему тебя вообще волнует, что о тебе говорят? Пошли они все куда подальше.

– Пошли они все подальше? – Я вижу, как лицо Ванессы озаряется надеждой. Она встречается со мной взглядом: – Ты же шутишь, да?

Я осознаю, что подошла слишком близко к провалу своей легенды. Что я пытаюсь ей доказать?

– Шучу, конечно. – Я перехожу к обезболивающей банальности – к тому, что могла бы сказать Эшли: – Послушай, у тебя выдался на редкость трудный год. Тебе стоит позаботиться о себе. Если хочешь, я могу дать тебе несколько упражнений по глубокой медитации. Есть такая особая медитация – майндфуллнесс.

– Майндфуллнесс… – повторяет Ванесса и смотрит на меня с удивлением и легким испугом. – А что это такое?

– Это вроде духовного очищения. – Я понимаю, что это звучит слишком пафосно. Дай мне кто-то такой совет, я бы вспылила. – Ну, понимаешь, осознание себя.

Ванесса отводит свою руку от моей. Я вижу: она сожалеет о том, что пооткровенничала со мной.

– Я себя осознаю, – произносит она отрывисто и резко поднимается со стула. – В общем, положу это кольцо в сейф. А шкатулка есть?

– Шкатулка? – Я осознаю свою ошибку. Конечно же кольцо должно было бы лежать в бархатной шкатулке. – Черт, я ее в коттедже оставила.

– Ну ладно, ничего страшного, – говорит Ванесса. – Подожди меня здесь.

Она уходит из кухни, и я слышу, как она идет по дому. Я внимательно прислушиваюсь к ее шагам, но дом глотает звуки ее движений. Я даже не могу понять, поднялась ли она наверх. Я сижу за кухонным столом, мое сердце бешено колотится. Я надеюсь, что мы расставили камеры в правильных местах. В этом доме сорок две комнаты, а камер всего двенадцать.

Через несколько минут Ванесса возвращается и встает передо мной.

– Сделано, – говорит она.

Похоже, она успела прийти в себя. Волосы у нее лбу немного влажные – значит, она умылась.

Я встаю:

– Даже не знаю, как тебя благодарить.

– О, ну что ты, пустяки. Самое малое, что я могла сделать для подруги. – В ее голос вернулась легкая патрицианская певучесть. – Просто скажи мне, когда кольцо тебе понадобится.

Мне хочется вернуть назад подругу. Ванессу – избитую жизнью до синяков, циничную, которую я только что видела за этим мелочным, тщеславным фасадом. Я тянусь к Ванессе и беру ее за руку.

– Серьезно, – говорю я. – Мне жаль, что ты здесь несчастлива. Тебе точно стоит подумать о том, чтобы уехать отсюда.

Ванесса часто моргает и аккуратно высвобождает руку:

– О, я думаю, ты меня не совсем верно поняла. Я уверена, что оказалась здесь не просто так. Я это точно знаю, – говорит она и демонстрирует двадцать два идеально белых зуба.



Когда я возвращаюсь в коттедж и стряхиваю снег с волос, я вижу, что Лахлэн сидит за обеденным столом. Перед ним стоит лэптоп, на рабочем столе которого идет трансляция изображения с наших скрытых камер. Увидев меня в дверном проеме, Лахлэн водружает ноги на соседний стул и довольно ухмыляется.

– Бинго, – сообщает он. – Сейф за картиной в кабинете.

Глава двадцать вторая

Нина

Трое взрослых – блондинка и темноволосая пара – сидят в столовой горного особняка. Одинокое трио, разместившееся у одного конца стола, рассчитанного на двадцать персон.

Стол накрыт для торжественного ужина из нескольких блюд. Тарелки из костяного фарфора с золотым ободком громоздятся, словно матрешки: каждый уровень ожидает своего блюда. Хрустальные бокалы на тонких ножках рассеивают по скатерти маленькие радуги, отражая свет люстры над столом. В комнате пахнет древесным дымом и розами, букет которых стоит в вазе на буфете.

Блондинка, хозяйка дома, расстаралась не на шутку.

На ней зеленое шифоновое платье от «Гуччи». Почти наверняка она надела его под цвет глаз. А вот парочка, чувствующая себя неловко, явилась к ужину в джинсах. Они никак не ожидали такого роскошного угощения. Не думали, что из столовой в кухню будут сновать официанты, что женщина в ресторанной униформе будет разливать вино, а служанка будет убирать со скатерти крошки. Что-то изменилось за прошедшие сорок восемь часов, после того как гостей тут принимали в последний раз, но ни брюнет, ни брюнетка не знают, с какой стати блондинка решила произвести на них такое впечатление.

Между тем они ведут дружелюбную и оживленную беседу и избегают таких тем, которые могут оказаться болезненными, – разговоров о политике, семье, деньгах. Вместо этого они говорят о том, что им всем знакомо и имеет отношение к духу времени, – о недавних раскритикованных сериалах, разводах знаменитостей, качестве диеты «Whole30». Пьется вино, приносят суп, и снова вино, а потом подают салат. Все трое немного под хмельком, но если вы присмотритесь повнимательнее, то заметите, что парочка пьет вино гораздо более умеренно, чем блондинка. Время от времени брюнет с брюнеткой переглядываются через стол, но быстро отводят взгляд.

Главное блюдо – лосось с лаймом – только что поставлено на стол, как вдруг трапеза прерывается звонком мобильного телефона. Темноволосая женщина сует руку в карман джинсов, вынимает смартфон и смотрит на экран, сдвинув брови. Застольная беседа на время прерывается. Женщина отвечает на звонок. Одними губами она произносит «мама». Брюнет и блондинка понимающе кивают. Она встает из-за стола, беспомощно пожимает плечами и выходит из комнаты, начав разговор со своей собеседницей.

Блондинка и брюнет, оставшиеся за столом, смущенно улыбаются друг другу. Блондинка смотрит на безупречно сервированное блюдо – стоит ли подождать? – а мужчина набрасывается на лосося с такой страстью, будто смертельно проголодался. Чуть погодя и блондинка расслабляется и берет вилку. Лосось в лаймовом соусе на тарелке брюнетки остывает.

Она тем временем быстро шагает по особняку, через холодные, темные комнаты, которые кажутся все темнее и холоднее по мере того, как женщина удаляется от тепла, света и звуков в столовой. Она громко говорит по телефону, но, удалившись на безопасное расстояние, она вдруг перестает разыгрывать спектакль. Звонок был фальшивым, конечно. Для этого существуют особые приложения.

Женщина оказывается в парадной гостиной особняка, где на нее с портретов неодобрительно смотрят умершие плутократы. Затем она срезает путь и проходит через малую гостиную в кабинет. Кабинет находится в основании круглой башни, находящейся в самом центре особняка, поэтому в плане это помещение круглое, и по всему периметру здесь разместились деревянные книжные шкафы, украшенные резьбой. В нишах рядом с каждым из шкафов разместились какие-нибудь предметы – большая ваза цвета морской волны, фарфоровая корова, лампа с шарообразным плафоном, затейливые будуарные часы. Письменный стол, крышка которого из красного дерева блеском напоминает поверхность озера, пуст, за исключением старомодного чернильного прибора и старой фотографии в серебряной рамке, на которой запечатлена мать с двумя маленькими детьми.

Женщина подходит к столу и медленно поворачивается на месте по кругу, изучая взглядом кабинет. Она пристально смотрит на картину на стене напротив письменного стола. Это пейзаж маслом, изображающий сцену охоты в Британии: стая собак гонится за лисой по вересковой пустоши. Женщина подходит ближе к картине и рассматривает ее более внимательно. Картина чуть заметно отстает от стены. В одном месте на раме потемнела позолота. Женщина достает из кармана пару латексных перчаток, надевает их и берется за раму в этом самом месте. Она осторожно тянет картину на себя, и та уходит в сторону. За ней обнаруживается дверь сейфа.

Женщина замирает и внимательно прислушивается, но в доме тихо, лишь время от времени издалека доносятся приглушенные взрывы смеха. Они, словно иглы, пронзают тишину. Женщина изучает взглядом дверцу сейфа. Она размером с экран телевизора, не больше картины, маскирующей ее, и более или менее современная – с электронной клавиатурой. При всем том сейфу явно пара десятков лет.

Затянутыми в перчатки руками женщина осторожно набирает комбинацию цифр – дату рождения, недавно позаимствованную из размещенных в Интернете свидетельств о рождении: 062889. Она ждет щелчка и открытия замка. Но ничего не происходит. Женщина пробует другие варианты – 061989, 280689, 198906, но по-прежнему ничего получается. Она прижимается ухом к металлической дверце сейфа, словно взломщица сейфов из старомодного кинофильма, но даже если бы она знала, к какому звуку нужно прислушиваться, ответом ей безмолвие. Ее пальцы работают с нарастающим отчаянием. Женщина достаточно много прочла о сейфах и знает, что у нее всего пять попыток набора секретного кода – после этого сейф автоматически заблокирует клавиатуру.

Она сосредоточивается и делает еще одну попытку: 892806.

Сейф издает жалобный электронный писк. Сувалды с металлическим лязгом отъезжают внутрь дверцы. Женщина открывает дверцу и смотрит в темное нутро сейфа.

Там пусто. Сейф пуст.

Я вглядываюсь внутрь него, не веря собственным глазам. Вижу свое фальшивое кольцо в стиле арт-деко – Ванесса положила его в маленькую серебряную пиалу. При тусклом свете кольцо выглядит тоскливым мыльным пузырем, забытым в мыльнице. А позади кольца ничего нет. Ни перевязанных ленточками или стянутых резинками пачек наличных, ни бархатных шкатулок с драгоценностями, ни монет из драгоценных металлов.

Мне плохо. Все зря.

Но нет, это не так. Сейф не совсем пуст. У самой дальней стенки небольшая стопка бумаг и несколько прозрачных папок. Я осторожно беру первую папку, открываю и заглядываю внутрь. Но это всего-навсего документы. Многие из них пожелтели от времени. Я быстро перебираю их – деловые бумаги, свидетельства о купле и продаже недвижимости, государственные облигации, свидетельства о рождении, разные правовые документы… У меня нет времени их просматривать, да и неинтересно. Возможно, в этих бумагах есть важные сведения об истории Стоунхейвена и его обитателях, но для меня все это ценности не имеет.

Я кладу папки на место и осторожно перебираю бумаги, лежащие ближе ко мне. И здесь ничего стоящего. Просто старые письма.

И все же я их быстро перебираю – просто на всякий случай, – и одно из писем привлекает мое внимание. Оно написано шариковой ручкой на листке бумаги для скоросшивателя – в линейку, с тремя дырочками. Такой бумагой пользуются школьники по всей Америке. Почерк женский, аккуратный.

Внутри меня что-то замирает. Мне знакома эта бумага. Мне знаком этот почерк.

Я вытаскиваю письмо из стопки бумаг и начинаю читать. У меня такое чувство, будто бы вокруг моей груди обвилась змея и начинает меня душить.

15 октября 2006
Уильям!
Я понимаю, ты решил, что все кончено, когда я уехала из города, но знаешь что? Я передумала. Я поняла, что мое молчание стоило тебе слишком дешево. Я стою больше, чем ты дал мне в прошлом июне.
Как тебе известно, у меня есть доказательства нашей связи – фотографии, чеки, письма, записи разговоров по телефону. Теперь я предлагаю тебе купить у меня все это за пятьсот тысяч долларов. Прилагаю некоторые фотографии, которые у меня имеются, чтобы ты знал, что это не пустые слова. Если ты предпочтешь не платить мне пятьсот тысяч долларов, я пошлю эти фотографии твоей жене. А потом пошлю их копии инвесторам из твоего совета директоров. А потом еще в газеты и на сайты, любящие светские сплетни.
У тебя есть время до первого ноября перевести деньги на мой счет в Банке Америки.
Ты это должен мне и Нине.
Искренне твоя,
Лили

Змея, обвившая мою грудь, сжимает ее с такой силой, что у меня перехватывает дыхание и комната начинает вертеться вокруг меня.

Звенит в висках… но нет, это звон будуарных часов. Почти восемь минут прошло с того момента, как я ушла из столовой. Я быстро убираю письмо в сейф, засовываю его в стопку бумаг, закрываю дверцу и запираю ее дрожащими руками. Ничего не видя перед собой, я возвращаюсь обратно через темные комнаты, иду на звук голосов и пытаюсь в уме сложить кусочки головоломки своей жизни, но у меня ничего не получается. Все потеряло смысл. А может быть, наоборот, вдруг обрело.

Моя мать. Я представляю ее в те годы – секс-бомбу в голубом платье с блестками. Потом вижу ее в дряхлеющих мясистых руках Уильяма Либлинга. И содрогаюсь.

Мне нужно поговорить с ней. Мне нужно ее увидеть.

Через некоторое время я на ватных ногах вхожу в столовую и часто моргаю от яркого света и жара, исходящего от камина. Две пары глаз смотрят на меня. Я изображаю (хотелось бы верить) спокойную, дружелюбную улыбку. Но Лахлэн чувствует: что-то не так. Глядя на меня, он крепко сжимает губы. Он явно сильно встревожен, хотя и старается этого не показывать.

А Ванесса словно бы ничего не замечает.

– Ну, вот и ты! Майкл рассказывает мне о своем романе. Просто до смерти хочется поскорее прочесть его! Можно хотя бы одним глазком взглянуть?

Она улыбается Лахлэну, на ее щеках появляются ямочки.

Лахлэн не отвечает ей сразу, поэтому она поспешно переключает внимание на меня и сдвигает брови:

– Эшли, постой… Все в порядке?

Запах лососины наполняет мои ноздри, я вот-вот задохнусь. Пламя свеч на столе качается, они шипят из-за сквозняка, который я принесла с собой. Я изучаю взглядом Ванессу. Интересно, знает ли она о письме? Я чувствую себя ранимой и уязвимой. Ванесса смотрит на меня широко открытыми глазами. Сейчас она похожа на ухоженную, лоснящуюся домашнюю зверушку. Но тут я вспоминаю: ведь я – Эшли. Даже если Ванесса наткнулась на это письмо в бумагах отца, у нее нет никаких причин связывать подпись «Лили» с женщиной, которая сейчас стоит перед ней.

Я кутаюсь в теплую защитную оболочку Эшли и храбро импровизирую:

– Дело в моей маме. Ее положили в больницу. Мне нужно ехать домой.

* * *

Лахлэн вне себя от злости. Он ходит из угла в угол по гостиной. На его шее вздулись вены, он нервно ерошит кудрявые волосы пятернями.

– Господи, Нина, что это значит – там пусто? Куда же все подевалось?

– Не знаю, – отвечаю я. – Спрятано где-то еще, скорее всего. В другом сейфе. В банковской ячейке. Положено на счет в банке.

– Черт побери! А ты была так уверена!

– Прости, но ведь двенадцать лет прошло. Все меняется. Мы с тобой понимали, что риск серьезный, что дело с дальним прицелом.

– Ничего ты не говорила про дальний прицел. Ты говорила, что дело верное. Наша большая игра.

Мне хочется швырнуть в него стул.

– По крайней мере, код до сих пор работает, поэтому мне удалось заглянуть в сейф и все увидеть.

Лахлэн плюхается на диван с самым мрачным видом:

– И что с того?

– Ну… Я бы не сказала, что в этом доме нет ничего ценного. Некоторые вещи здесь стоят несколько сотен тысяч долларов. К примеру, старинные напольные часы. Я вернусь в дом, проведу инвентаризацию и составлю список вещей, достойных внимания. Мы не уйдем с пустыми руками.

Лахлэн недовольно гримасничает:

– Со всем этим будет куда больше суеты. Надо придумать, как это все отсюда вывезти. Найти еще одного гребаного скупщика краденого. А после сделки мы получим слезы вместо истинной стоимости этих вещей. Предполагалась огромная сумма наличными, а теперь мы говорим о какой-то ерунде. – Он сердито смотрит на меня. – И что еще за чертовщина насчет того, что тебе надо навестить маму?

– Это мне помогло сделать легенду более реальной – был же звонок мне на мобильный.

Я вижу, что Лахлэн мне не верит, но я ни за что не расскажу ему о письме. К тому же какое отношение оно может иметь к тому, чем мы тут занимаемся? Никакого. При всем том я чувствую: что-то изменилось. Словно бы озеро абсолютной уверенности, в котором я плавала все эти годы, внезапно высохло, и я обвожу взглядом пустынные окрестности и гадаю, где же я, черт бы меня побрал, оказалась.

Я сажусь рядом с Лахлэном и кладу руку на его ногу выше колена. Он не обращает на это никакого внимания.

– Послушай, – говорю я. – Я действительно волнуюсь за маму. Мы с ней договорились, что я смогу время от времени приезжать домой и навещать ее. Вот почему мы жили в Калифорнии, ты не забыл? – Лахлэн молчит. – Я уеду всего на несколько дней.

– Ванесса решит, что мне надо ехать с тобой. Я же теперь твой женишок, помнишь?

– Нет, ты останешься здесь и будешь действовать по плану «B». Уверена, ты сумеешь придумать какую-нибудь вескую причину, почему тебе пришлось остаться. Скажи ей, что я не захотела мешать твоему сочинительству. Скажи, что моя мать больна не так уж сильно, в конце концов.

За окнами валит снег и окутывает домик смотрителя безмолвием. Старинный обогреватель тихонько тикает и вдруг обдает нас волной жара. Лахлэн ругается и стаскивает с себя свитер.

– Господи, Нина, – бормочет он. – Что я тут буду делать, когда ты уедешь? Я и так уже с ума схожу.

Я пожимаю плечами:

– Ты большой мальчик. Придумаешь что-нибудь.

Глава двадцать третья

Нина

Утром я уезжаю на машине в Лос-Анджелес. В начале пути я медленно еду через засыпанный снегом перевал. Шины с трудом вгрызаются в дорогу, ветровое стекло то и дело покрывается мягкой коричневатой жижей. Потом дорога идет по залитой дождями долине. Кучки машин пробиваются сквозь туман. Южнее этих мест я долго, милю за милей, движусь вдоль фермерских полей, погрузившихся в зимнюю спячку. Но вот наконец я проезжаю по бархатным холмам зоны виноградников, покрытых мягкими тенями. На весь путь у меня уходит девять часов, но впечатление такое, будто бы я только что моргнула около озера Тахо, а моргнув второй раз, остановила машину возле моего бунгало в Лос-Анджелесе.