– Хорошо, – отвечаю я. – У меня к тебе серьезный вопрос. И не такой уж приятный.

– Но ведь она сказала правду…

– Валяй.

– Какую правду? Девчонка за соседним столом весь вечер держит своего парня за руку, отгадать ее мысли проще простого. У тебя физиономия восторженной дуры, а моя хмурая, и взгляд недоверчивый. Так что с нами тоже проблем не возникло.

– Как ты понял, что ты… психически болен?

– А Илья?

– Что Илья?

– Я-то этого не понял, – говорит Бенни. – Это вы поняли. Меня запихнули в психушку, но даже тут я не был уверен в том, что это я псих, а не все вокруг.

– Ты же слышала, она прочитала его мысли.

– Значит, я тоже могу быть шизофреничкой и не догадываться об этом?

– Я не знаю мыслей Ильи, но если ты думаешь…

Бенни довольно долго молчит, а когда начинает говорить, его голос звучит яснее и разумнее, чем за многие годы:

– Я думаю, а ты нет? – усмехнулась Сонька. – Да ты сама в этом уверена. Но из-за своего упрямства не хочешь признать, что она их вправду прочитала. Вместо этого ты решила, что они с Ильей договорились.

– Ты не псих, сестренка. Ты, может быть, порой зануда страшная, но ты не псих.

– Возможно, – не стала я спорить. – Хотя Илья, по моему мнению, не такой дурак, чтобы устраивать балаган. А его любовь ко мне не выдерживает критики. Мы и раньше были просто друзьями, и сейчас влюбляться ему в меня и вовсе глупо. Но я скорее поверю, что он спятил и разыграл спектакль, чем соглашусь…

– Но у меня такие… дикие скачки настроения, Бенни. Меня просто из стороны в сторону бросает. И чем старше я, тем с этим хуже. Я словно бы мчусь с огромной скоростью по гоночной трассе, и мысли у меня в голове путаются, скручиваются между собой несколько дней подряд, а то и несколько месяцев, а потом я вдруг на что-то налетаю, и моя машина горит, а мне на себя в зеркало страшно посмотреть.

– Вот-вот, – фыркнула Сонька. – Если ты что-то вбила себе в голову, тебя не переубедить.

Бенни тихо говорит:

– Хорошо, девица читает мысли, Илья не устраивал спектакль, а все, что сказала Эсмеральда, относится вовсе не ко мне, а к его спутнице. Довольна?

– Это как у мамы было.

– Иди ты к черту, – обиделась Сонька.

– Как у мамы?

На сцене девицы из кордебалета сменяли друг друга, я начала откровенно скучать. Сонька лезла с разговорами, но я их игнорировала. Присутствие в зале Ильи действовало мне на нервы. Я пересела так, чтобы не видеть его физиономии, но легче от этого не стало. Я чувствовала его взгляд и, поворачиваясь время от времени, видела, как он поспешно его отводит. Эта игра в прятки выглядела по-дурацки, я выдержала еще минут сорок, после чего сказала Соньке:

Снова долгая пауза.

– Ты как хочешь, а я отправляюсь домой.

– У мамы была маниакальная депрессия. Может быть, легкое биполярное расстройство. Но не шизофрения. Я знаю, что такое шизофрения, у тебя ничего похожего. Ты же голоса не слышишь?

– О господи, – закатила она глаза. – В кои-то веки выбрались в ресторан…

– Нет.

– Оставайся, если хочешь.

– Это хорошо. Послушай, сходи к психиатру, пусть тебе назначат какие-нибудь мягкие препараты, и все будет хорошо. Только ради бога, ни к каким лодкам не подходи, ладно. Ради меня, хорошо?

– Одна? Спасибо большое. Ладно, идем. Но тогда платишь ты.

– Я люблю тебя, Бенни. Не знаю, что бы я без тебя делала.

Я засмеялась, кивнула официанту, который поспешно приблизился, расплатилась, и мы направились к выходу. Сонька продолжала ворчать, косясь на меня.

– Ладно, забудь. Может, ты все-таки вправду псих?

– Если тебе здесь не нравится, поехали в ночной клуб, – внесла она предложение. – Время детское, и мне совершенно нечего дома делать. Тебе, кстати, тоже.

* * *

– Меня отец ждет.

С утра до ночи приходят приступы тошноты, сжимается глотка, мне страшно задохнуться.

Сонька фыркнула и отвернулась. К этому моменту мы оказались на стоянке, той, что сбоку от ресторана. Напротив был жилой дом, трехэтажный, с единственным подъездом, дальше начинался небольшой сквер, который сейчас тонул в темноте. Стоянка была неохраняемая, и моя машина находилась почти в самом ее конце, ближе к скверу.

Мне становится все яснее, что я совершенно не знаю этого человека, моего мужа. В собственном доме я чувствую себя заложницей. Что же мне делать? Продолжать ходить вокруг него на цыпочках, боясь его спровоцировать, и при этом возвращаться в жизнь, наполненную одиночеством и неуверенностью? Или ссориться с ним, рискуя разозлить его, но ведь тогда все станет еще хуже, притом что у меня нет никаких реальных доказательств ни для чего?

– Давай хоть прогуляемся, что ли, – ворчливо сказала Сонька.

А вот у него на все есть ответы, это я уже поняла. Он так меня доводит, что я начинаю сомневаться в своей умственной полноценности, а не в его.

– В сквере будем прогуливаться? – съязвила я.

Мне хочется одного: забраться на кровать и никогда не вылезать из постели. Но я думаю, что это очень опасно. Это будет означать, что я сдалась, а этот голос (ее голос) продолжает твердить мне, чтобы я держалась. Поэтому я каждое утро встаю, улыбаюсь и смеюсь, слушая рассказы Майкла об Ирландии. Я готовлю для него изысканные французские ужины (а у меня самой совсем нет аппетита) и массирую его плечи, когда он сидит в кухне. Я гуляю с ним до пристани в сумерках и сижу рядом с ним на скамейке около лодочного сарая. Мы держимся за руки и молчим. А когда он тянется ко мне в постели, я закрываю глаза, отдаюсь телесным ощущениям и стараюсь подавлять все сомнения, дергающие мои нервы. Если я буду притворяться, будто все по-прежнему хорошо, может быть, все волшебным образом станет хорошо.

Вот только я уже знаю, что ничего не получится. По волшебству не спаслись ни моя мама, ни мой брат, ни даже мой отец. С какой стати по волшебству спасусь я?

– В сквере, пожалуй, не стоит. Прошвырнемся до универмага и обратно, подышим свежим воздухом.

* * *

Но есть кое-что, существующее в уголке моего сознания. Это не дает мне покоя, но уловить это и дать этому определение я никак не могу. На следующий день после разговора с Бенни я смотрю в календарь, и на меня накатывает холодное осознание. Вот почему меня тошнит, вот откуда моя загадочная слабость и необъяснимое припухание грудей.

Я вздохнула, придется прогуливаться, раз уж я умудрилась испортить Соньке вечер.

Я беременна.

– Ладно, пошли, – кивнула я, мы повернули назад с намерением обогнуть здание ресторана и выйти на освещенную улицу, но тут открылась дверь служебного входа, и появились двое охранников, видно, решили покурить. Проводили нас взглядами, о чем-то негромко разговаривая.

* * *

– Это Иркина машина? – донеслись до меня слова одного из них.

Конечно, я могла бы сделать аборт. В моей нынешней ситуации это было бы самое разумное. Придумать что-то, уехать из города, все сделать за день. Но тут я представляю нежный взгляд младенца, смотрящего на меня с обожанием, и во мне что-то яростно поднимается на защиту. Я понимаю, что не смогу этого сделать.

– Ну…

– Она же вроде минут десять как вышла.

Я не могу заснуть. Я лежу, а рядом со мной похрапывает Майкл, а мне кажется, что я слышу, как пауки вьют свои сети в складках бархатного балдахина, как стучат в окна ветки деревьев. У меня ребенок от этого мужчины. Он будет отцом моего ребенка, он навсегда останется в моей жизни. С каждым днем я знаю о нем все меньше. Такое впечатление, что человек, которого я полюбила, исчезает и скоро останется только силуэт, в центре которого пустота.

– И что?

Я лежу и думаю о том, что я могла бы выгнать его. Это ведь мой дом, а не его. Но почему я так боюсь восстать против него? Почему я держу руку на животе так, словно оберегаю ребенка, словно жду удара.

– Чудно, – пожал плечами парень. – В тачке ее нет. Куда она делась?

Кто он?

– Может, прогуляться решила? Она жаловалась, что плохо себя чувствует.

У меня нет брачного контракта. У нас будет ребенок. Он сможет отнять у меня все, чем я владею. Он может отобрать у меня Стоунхейвен!

– Подожди, я все-таки взгляну.

Я так одинока.



Парень направился по узкому тротуару в нашу сторону, до угла дома оставалось совсем ничего. Я забыла об охранниках сразу, как только они замолчали, но Сонька остановилась и схватила меня за руку.

И вдруг я понимаю: есть единственный человек, кто может ответить на этот вопрос.

– В самом деле странно.

– О чем ты? – удивилась я.

Мне хочется громко рассмеяться в темной спальне, потому что я поверить не могу в то, о чем только что подумала. Отчаяние приводит к невероятным вещам. То, что казалось немыслимым, внезапно превращается в лучик единственной надежды, способной спасти тебя.

Сонька не ответила, замерла на месте, вытянув шею, и наблюдала за охранником. Тот как раз достиг второго ряда машин, оказался по соседству с серебристой «Хондой» и тоненько взвизгнул. Звук этот мало соответствовал его габаритам, я нахмурилась, пытаясь понять, что происходит, а Сонька вытянула шею еще больше.

Может быть, это погоня за призраком. Ведь она и вправду может оказаться в Париже, да где угодно. Но в глубине души я знаю, где она. Не зря я запомнила адрес в Лос-Анджелесе, хотя в то время я еще не догадывалась, зачем мне он. Что-то было такое в этом домике, в багряных виноградных лозах, обвивавших его. Я сразу поняла, кто там живет. И я знаю, куда мне нужно отправиться теперь.

– Черт, – выругался парень, наклоняясь и что-то рассматривая у себя под ногами. – Вот черт… Вовка, вызывай «Скорую».

– Чего? – переспросил тот.

– «Скорую» вызывай! – рявкнул охранник. – И ментов. Ну, надо же…

Сонька между тем, все еще держа меня за руку, бросилась к парню, и мне пришлось последовать за ней. Мы протиснулись между двух машин и оказались рядом с серебристой «Хондой». Привалившись спиной к ее крылу, на асфальте сидела женщина в белом костюме, светлые волосы разметались по плечам. На лбу ссадина от удара, левая щека в крови. Глаза закрыты, женщина, судя по всему, была без сознания. В первое мгновение без парика и грима Эсмеральду я не узнала.

– Что с ней? – пробормотала Сонька, охранник повернулся к нам, посмотрел хмуро. – Она что, упала? – не унималась подруга.

Второй охранник между тем скрылся в здании, но через пару минут вновь выскочил на улицу.

– Они спрашивают, что случилось.

– Откуда мне знать? – крикнул ему тот, что был рядом с нами. – Что случилось… труп у нас, вот что.

– Труп? – ахнула Сонька. – Ее что, убили?

– Топайте отсюда, – отмахнулся парень. Вытер потный лоб и, словно жалуясь кому-то, пробормотал: – Ну надо же…

– Это Эсмеральда? – все-таки спросила я.

– Она самая, – кивнул он.



Милиция приехала минут через пятнадцать. Все это время мы с Сонькой находились возле служебного входа, не зная, можно ли нам уехать или необходимо дождаться милиции. Эсмеральду обнаружил охранник, но, может, и с нами захотят поговорить.

К моменту появления милиции из ресторана вышли еще двое мужчин, судя по костюмам и карточкам на груди, кто-то из менеджеров, оба нервно переговаривались, предпочитая держаться подальше от трупа. Один то и дело повторял:

– Кошмар…

Второй был более деятельным.

– Лишь бы никто из клиентов сейчас не появился, – сказал он и посмотрел на нас с большим неудовольствием. – Когда, черт возьми, здесь будет освещение?

– Так ведь… – начал его спутник, тоже покосился на нас и замолчал.

– Вы можете ехать, – вдруг обратился к нам первый. – Вы ведь ничего не видели?

– Не видели, – замотала Сонька головой. – Но, наверное, лучше дождаться милиции?

Мужчина пожал плечами. Тут на стоянку въехала милицейская машина, из нее вышли трое и направились к охраннику, тому самому, что обнаружил труп и до сих пор стоял возле серебристой «Хонды». Говорили они громко, и кое-что из их разговоров мы услышали.

– Видеонаблюдение есть? – спросил один из прибывших.

– У центрального входа, там тоже стоянка, но всего на шесть машин. Камера стоит и возле служебного входа, но стоянку она не захватывает.

– Чудненько. И охраны нет?

– Нет.

– Могли бы хоть фонарь повесить.

– Возле дома два фонаря, обычно света хватало, но сегодня один фонарь почему-то не горит.

– Девушка из ваших клиенток?

– Она у нас работает.

Мужчина в костюме с карточкой на груди вышел вперед и торопливо заговорил:

– Ее зовут Ирина Емельянова, ее номер пользовался большим успехом у публики. Обычно у нее два выхода, заканчивает работу она около одиннадцати часов, но сегодня Ирина чувствовала себя неважно, выступила один раз и ушла раньше.

– Во сколько?

– Примерно в 20.15.

Милиционер взглянул на часы. Я тоже посмотрела. Без пяти минут девять. Если Ирина покинула ресторан в 20.15, а обнаружили ее тело минут двадцать назад, значит, находилась она здесь всего несколько минут до того, как охранник увидел труп.

– Охрана была в здании?

– Да, конечно.

– Выходит, никто ничего не видел?

Я разыщу Нину Росс.

– Мы вышли покурить, – торопливо заговорил охранник, косясь на типа в костюме. – Обратили внимание на машину. Я видел, как Ирина уходила, вот и подумал, чего она до сих пор не уехала? Решил взглянуть, а она… Две девушки появились здесь раньше нас, – он кивнул в нашу сторону. – Может, они кого-нибудь заметили?

Один из приехавших направился в нашу сторону, между тем разговор продолжался:

– Сумка при ней была?

– Да, была. Маленькая такая…

– Осмотрите тут все как следует, может, сумку найдете. Ключей от машины тоже нет.

Глава тридцать вторая

Нина

– Думаете, это ограбление? – подал голос тип в костюме.

Я всегда хорошо спала. Спокойно чувствовала себя во время предварительного заключения. Но в тюрьме у меня началась бессонница. Здесь нужно постоянно быть начеку. К этому добавляется мое чувство виновности, оно не дает мне покоя. То и это держит меня в постоянном сумеречном состоянии: я не сплю, но и не бодрствую. Парю в промежутке.

– Похоже на то. Какой-нибудь наркоман поджидал здесь подходящую жертву, и подвернулась ваша девчонка. Оказала сопротивление и получила по голове. Если бы она закричала, охрана бы ее услышала?

Какофония окружной тюрьмы оглушает: вот что бывает, когда тысячи женщин засунуты в камеры там, где поместиться может только половина. Мы спим на нарах в жилой зоне, там же стоят столы, за которыми мы весь день то играем в карты, то читаем. Мы справляем нужду в немногочисленных туалетах, которые постоянно засоряются. Стоим в очереди в душевые, в столовой, на стрижку, к телефону, за получением лекарств. И круглые сутки по бетонным клеткам разлетаются вопли, молитвы, рыдания и проклятия.

– Думаю, да… смотря как кричать.

Делать здесь нечего – только ждать.

Я брожу по жилой зоне в канареечно-желтом тюремном комбинезоне и посматриваю на стрелки часов на стене. Часы заключены в клетку. Стрелки медленно отсчитывают минуты дней. Я жду обеда, хотя мне совершенно не нравится серая баланда на подносе. Я жду, когда прикатят библиотечную тележку, чтобы выбрать не самый противный роман. Я жду, когда выключат свет, чтобы я могла забраться на самую верхнюю койку в полутьме, а потом лежать и слушать храп и шепот моих сокамерниц в ожидании, когда меня сморит сон.

– Обычно кричат громко.

Но сон не приходит. Но чаще всего я жду, что кто-то придет и поможет мне.



– Моя фамилия Силантьев, – представился молодой мужчина, подошедший к нам. – Охранник сказал, что вы раньше, чем они, здесь появились.

Мой адвокат – измотанная государственная защитница, седая, с химической завивкой, в ортопедических туфлях. Я с ней увиделась всего один раз – перед слушаниями об освобождении под залог. Она сидит напротив меня, берет верхнюю папку из стопки и изучает ее содержимое, глядя через лиловые бифокальные очки, купленные в дешевой аптеке.

– Вас обвиняют в краже в особо крупных размерах, – объясняет мне адвокат. – Ваше имя значилось среди поставщиков склада, битком набитого краденым антиквариатом. По паре стульев детективы выяснили, что именно вы участвовали в ограблении человека по имени Алексей Петров. Он опознал вас по фотографии.

– Да, – кивнула Сонька, я тоже кивнула, но в разговор вступать не спешила, потому что сообщить мне было нечего, и приглядывалась к тому, что происходит рядом с серебристой «Хондой». – Мы вышли из ресторана, – с воодушевлением затараторила Сонька. – У нас машина стоит вон там, – ткнула она пальцем в сторону сквера. – Потом решили немного прогуляться и вернулись. Тут охранники вышли.

Прости-прощай моя теория насчет того, что миллиардеры слишком богаты, чтобы заявлять в полицию об ограблениях.

– Никого на стоянке не заметили?

– Суд скоро?

– Нет. Да мы и были здесь всего пару минут…

– Так. Так. Ну, надеюсь, вы наберетесь терпения, – вздыхает адвокат. – Потому что вам предстоит пробыть здесь какое-то время. Дел накопилось просто безумное количество.

– Ясно. – Мужчина потерял к нам интерес, а Сонька выпалила:

На слушаниях судья устанавливает сумму залога в восемьдесят тысяч долларов. С таким же успехом можно было бы назначить миллион, потому что у меня таких денег нет. Обводя взглядом зал суда, я не вижу ни одного знакомого лица. Лахлэн не приехал, моя мать тоже. Я догадываюсь, что они даже не знают о дате слушания о залоге. На моем тюремном счете нет денег на телефонные звонки, поэтому я не смогла с ними связаться. Втайне я рада, что они не видят меня такой – непричесанной, измученной, страдающей от чувства вины и тонущей в мешковатом желтом комбинезоне.

– Я уверена, ее убили.

Моя государственная защитница сочувственно похлопывает меня по спине и торопится к следующей клиентке – беременной девушке-подростку, пристрелившей своего насильника.

Я возвращаюсь в окружную тюрьму и готовлюсь к новому ожиданию.

Следователь взглянул с недоумением. Мне его недоумение было понятно, разумеется, убили, раз труп лежит возле машины, но, оказалось, Сонька имеет в виду нечто совсем другое.

* * *

– Мы видели ее выступление в ресторане, – продолжала подруга, глаза ее сверкали, а голос взволнованно дрожал. – Эсмеральда, я хочу сказать… то есть Ирина, конечно. Эсмеральда – ее сценический псевдоним. Так вот. Она читала мысли… в общем, она сказала, что в зале находится убийца, то есть не совсем так. Она сказала, кто-то в зале задумал убийство, и она прочитала его мысли.

Дни проползают один за другим, и никто ко мне не приходит. «Где же Лахлэн?» – гадаю я. Он единственный из моих знакомых, у кого могут найтись деньги, чтобы заплатить за меня залог. Наверняка моя мать уже смогла разыскать его и рассказала ему, что случилось, и отправила его искать меня. Но проходит неделя, потом вторая, и еще одна, а он все не появляется, и я понимаю: он не придет никогда. С какой стати ему светиться поблизости от полицейского участка и рисковать, ведь его могут опознать. Очень может быть, что он боится, что я выдам его, чтобы спасти собственную шкуру.

Очень довольная собой, Сонька замолчала, следователь смотрел на нее, ожидая продолжения, а я вздохнула, сообразив, что именно подруга пытается ему втолковать.

– И что? – не дождавшись продолжения, спросил он.

А может быть, и того хуже. Я вспоминаю о том, как зол он был, когда я уезжала из Тахо. Он тогда сказал, что я, видимо, все испортила для нас обоих. А еще я гадаю – каким образом полиция узнала, что я в Лос-Анджелесе? Какое-то очень странное совпадение – то, что копы появились около моего дома меньше чем через час после того, как я приехала в город. Значит, их кто-то навел на меня.

– Как что? Разве не понятно? Она прочитала мысли этого человека, вот он ее и убил.

Только два человека знали о том, что я дома. Моя мать и Лахлэн. Нет, трое, если Лайза заметила мою машину на подъездной дорожке. И я догадывалась, кто из троих, скорее всего, сделал звоночек.

– Она правда мысли читает? – неизвестно к кому обращаясь, спросил дознаватель.

Конечно же это был Лахлэн. Наше партнерство прекратилось, как только я перестала быть ему полезна и стала опасна. В ту самую минуту, когда сейф оказался пуст, моя судьба была предрешена. «Он вообще никогда и ни в чем не был тебе верен, – думаю я, шагая по пыльному квадрату тюремного двора. Колючая проволока поблескивает в лучах бледного декабрьского солнца. – Ты это знала. Он всегда был готов со временем выкинуть тебя, как ненужную вещь. Тебе еще повезло, что он был с тобой так долго».

– Конечно.

Если так, то… Кто еще мог прийти за мной? Мама? Лайза? Владелец моего заброшенного антикварного магазина в Эхо-Парке? Да нет, он наверняка уже давно выбросил мои вещи на улицу. Я чувствую себя воздушным шариком с оборванной веревочкой. Я абсолютно отрезана от мира за стенами тюрьмы. Лежу на бугристом матрасе с синтетическим наполнителем и стараюсь сделаться невидимой для всех, кто ищет скандала и драки. Я впервые вижу, как я одинока, как мала сфера моего существования.

– Я-то думал, это что-то вроде фокуса.

* * *

– Ничего подобного, – возмутилась Сонька. – Она прочитала его мысли, и он ее убил. Понимаете?

Наконец, после трехнедельного заключения в окружной тюрьме, меня вызывают, поскольку ко мне пришел какой-то посетитель. Я прихожу в помещение, где стоит множество складных стульев и столов, покрытых исцарапанным пластиком. Возле ящика с поломанными игрушками на стене красуется кричащее, безвкусное панно с изображением пляжа. В помещении кипит жизнь: здесь и дети, и бабушки, и дедушки, и бойфренды, многие из которых одеты весьма приблизительно (за исключением татуированных рук), но некоторые нарядились в самое лучшее, по-воскресному. Я не сразу нахожу глазами свою посетительницу. Это мама. Она сидит одна за столом у дальней стены. На ней ярко-зеленое платье с высоким воротом, туго облегающее бедра. На голове у нее чалма из яркого шарфа. Краешки век у нее покраснели, она смотрит в одну точку на противоположной стене. Похоже, пытается сосредоточиться, уберечь себя посреди царящего вокруг безумия.

– Не очень, – честно сказал парень, я опять вздохнула и легонько пнула Соньку, чтоб она не увлекалась, не то нас в сумасшедший дом отправят.

Увидев меня, мама негромко вскрикивает и выскакивает из-за стола. Она машет руками, как птенчики машут крылышками, когда выпадают из гнезда:

– Ну, чего же тут не понять? – всплеснула подружка руками, досадуя на чужую бестолковость. – Он задумал преступление, потому и поспешил от Эсмеральды избавиться. Она же все знала.

– Ох, детка. Ох, моя девочка!

– Ах, вот как.

Охранница смотрит на нас ледяными глазами. Обниматься не положено. Я сажусь напротив мамы, кладу руки на стол и тянусь к ее рукам:

– Надо срочно переписать всех, кто был в ресторане, потом выяснить, кто в момент преступления выходил из зала. И все. Убийца у нас в кармане.

– Почему ты так долго не приходила?

– Подождите, когда она говорила о предполагаемом убийстве, обращалась к кому-то конкретно?

Мама часто моргает:

– В том-то и дело, что нет. Сказала только, что человек этот находится в зале.

– Я же не знала, где ты! Не знала, как тебя разыскать. Всякий раз, когда я звонила на горячую линию по вопросам местонахождения осужденных, я слышала автоматическое меню, а не живых людей. Существует база данных в Интернете с указанием возможных часов посещения, но я смогла найти тебя там только на прошлой неделе, а потом еще надо было зарегистрироваться… и еще… Ты прости меня.

Между тем возле серебристой «Хонды» появились новые действующие лица. Прибыли они на белых «Жигулях» без надписи на борту. Двое что-то разглядывали на земле, третий без конца щелкал фотоаппаратом со вспышкой. Еще один мужчина из тех, что приехали раньше, подошел к нам. Он выглядел старше, хмурился и смотрел вокруг с недоумением.

– Все нормально, мама.

Руки у нее легкие и костлявые, и я боюсь крепко их сжимать. Я смотрю на ее яркую чалму и гадаю – не потеряла ли она волосы из-за облучения? Она похудела, лицо у нее осунулось, а ее голубые глаза стали еще ярче.

– Ну, что? – спросил он Силантьева, тот пожал плечами и кивнул на нас.

– Как ты себя чувствуешь? Лучевую терапию уже начали?

Мать прикрывает лицо рукой, расставив пальцы. То есть не надо об этом.

– Послушай, что говорят девчонки.

– О, детка, давай не будем об этом говорить, пожалуйста. У меня все под контролем. Доктор Готорн настроен очень оптимистично.

Старалась в основном Сонька, а я все больше помалкивала и сейчас решила рта не открывать. Я бы предпочла, чтобы и подружка не особо увлекалась, но это вряд ли возможно. Энтузиазм переполнял ее, и появление еще одного слушателя так воодушевило, что она рассказала о сеансе чтения мыслей с новыми, весьма красочными подробностями, помогая себе мимикой и жестами, и, должно быть, горько сетовала, что сольный номер пришлось в конце концов закончить. Ответного энтузиазма ее рассказ не вызвал, более того, подошедшим дядькой он был воспринят весьма прохладно.

– Но как же ты собираешься платить за лечение?

– Что скажешь? – на всякий случай спросил у него Силантьев.

– Нина, я же попросила – не надо об этом. У тебя своих забот хватает, чтобы ты еще об этом переживала. Тебе ведь сейчас главное – о себе думать, правильно? – Она подводит пальцы под мой подбородок. – Выглядишь ужасно.

– Мам…

– Да чушь все это, – поморщился мужчина. – Сумку не нашли, думаю, убийцу интересовала как раз она. Эти чертовы наркоманы уже достали.

Глаза у нее стали такие водянистые, что я опасаюсь, как бы они не вытекли.

Она шмыгает носом и вынимает скомканный платочек из-за края рукава:

– А с ними что делать? – кивнул на Соньку парень. – В протокол их показания заносить?

– Невыносимо на тебя такую смотреть. Это все я виновата. Если бы я не заболела… Если бы у меня была страховка получше… Не надо было заставлять тебя возвращаться в ЛА и заботиться обо мне.

– Ты не виновата.

– Ну, занеси.

– Нет, виновата. Лучше бы ты дала мне умереть три года назад.

– Мама, прекрати. – Я наклоняюсь к столу. – Послушай… Лахлэн не звонил, не писал?

Мужчина задал несколько вопросов, которые ранее нам успел задать Силантьев: когда именно мы вышли из ресторана, не заметили ли кого на стоянке. Сообразив, что на бурные аплодисменты рассчитывать не приходится, Сонька погрустнела и потеряла интерес к беседе, так что отвечать на вопросы пришлось мне. Силантьев вместе с нами вошел в здание ресторана через служебный вход и устроился за столом в комнате охраны. Там уже были двое его товарищей, просматривали видеозапись. Протокол составили быстро, Сонька его подписала, потом пришла моя очередь.

Мать качает головой:

– Я пробовала до него дозвониться, но у него телефон все время выключен. Господи, зачем я только вас познакомила? Это ведь он придумал, верно? А теперь его ищи-свищи, а тебе все это разгребать.

– Фамилию, имя, отчество назовите, пожалуйста.

– Ильина Анна Борисовна, – сказала я, парень поднял голову от листа бумаги, посмотрел на меня и спросил:

Она пристально смотрит на меня, будто ждет, что я примусь вместе с ней ругать Лахлэна, но у меня нет настроения сваливать на него вину в случившемся. Я отлично знаю, почему я оказалась здесь. Просто чудо, что меня не поймали на более серьезном деле. Я думаю о Ванессе. Что было бы, если бы меня схватили, когда я вынимала миллион долларов из ее сейфа? «Хорошо, что он оказался пуст», – со странным облегчением думаю я теперь.

– Жаль, что у меня нет денег, чтобы внести за тебя залог, – бормочет мать. – Послушай, но у нас на счету есть восемнадцать тысяч. Я понимаю, этого мало, но, может быть, я кое-кому позвоню… Может быть, я смогу съездить в Вегас на выходные и попытать счастья за покерным столом или…

– Ильин Борис Викторович, ваш…

У нее такие огромные и далекие глаза… Я пробую себе представить ее около барной стойки казино, пытающуюся работать официанткой – в ее-то нынешнем состоянии. Я вижу ее в отделанной мраморными плитками ванной комнате отеля, падающую от изнеможения и умирающую…

– Отец, – закончила я. Парень вроде бы собрался еще что-то сказать, но передумал.

– Ради бога, не делай этого. Я справлюсь. Все не так плохо, – лгу я. – Теми деньгами, которые у тебя остались, плати по медицинским счетам. Это сейчас важнее. Когда я выберусь отсюда, я найду легальную работу, обещаю. Найдется какой-нибудь дизайнер интерьера, который возьмет меня в помощники. Или пойду работать в «Старбакс». Да куда угодно. У нас все получится.

Через десять минут мы с Сонькой побрели к моей машине.

Мать прижимает кончики пальцев к уголкам глаз. Я едва различаю ее шепот:

– Я не заслуживаю такой хорошей дочери.

– У меня просто в голове не укладывается, – заныла подруга, как только мы покинули здание.

– Мама, – говорю я тихо, – когда лечение закончится и ты поправишься, найди хорошую работу. Ради меня, ладно? Такую, чтобы ты сидела за столом и регулярно получала зарплату. Со страховкой и прочими льготами.

Она непонимающе смотрит на меня.

– Что не укладывается?

– Поговори с Лайзой. Думаю, она сможет тебе помочь.

Где-то вверху звучит сигнал, возвещающий о том, что часы посещения закончились. Он еще не успевает отзвучать, как охранницы уже кричат – велят нам встать и построиться у стены. Мать смотрит на меня со страхом.

– Я же им ясно объяснила, что делать. Послушали бы меня и нашли убийцу в три счета.

– Я скоро вернусь, – кричит она мне, когда я, пятясь, отхожу от стола.

Она посылает мне воздушные поцелуи, оставляя при этом розовые пятна помады на ладонях.

– Скажи, Софья Сергеевна, ты всерьез веришь, что Ирина сумела прочитать чьи-то мысли?

– А то… ты, конечно, не веришь, – хмыкнула она. – Тогда скажи, с какой стати девушку убили?

– Не надо, – говорю я. – Мне тяжело видеть тебя здесь. Просто… думай только о своем здоровье. Это самое лучшее, что ты можешь сделать для меня. Не умирай, пока я здесь, ладно?

– Ты же слышала, грабителю нужна была ее сумка.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть, как она плачет. А я становлюсь в строй, и меня обдают запахи пота, масла для волос и мыла c дезодорантом, исходящие от других женщин. Я понимаю, что сама пахну примерно так же. Я закрываю глаза и иду за этими человеческими ароматами в жилую зону, где мы все потом будем сидеть и гадать, что с нами будет потом, и надеяться, что о нас не забудут.

– Я тебя умоляю… говори что хочешь, но моя версия значительно интереснее. И вообще, кабак этот – сборище подозрительных типов.



– Кто тебе не приглянулся?

Я возвращаюсь к ожиданию, но теперь я сама не знаю, чего жду.

– Один дядечка. По-моему, он от кого-то прятался.

* * *

– Да ну, – хмыкнула я, хорошо зная, что Сонька способна из чего угодно сделать историю.

Если и есть чем заняться в тюрьме, так это раздумьями. И вскоре я начала ловить себя на частых мыслях о вине. Всю жизнь я смотрела по сторонам и пыталась найти архитекторов, которые воздвигли стены мира, в котором я оказалась. Было время – я во всем винила Либлингов. И мне было очень легко и просто ненавидеть их за то, что у них было все, чего не было у меня, и за то, что они изгнали меня из своего мира. Как будто из-за одной-единственной двери, захлопнувшейся передо мной, все остальное пошло прахом. Но теперь мне все труднее и труднее верить в это.

– Говорю тебе, так и есть. Он вышел из бокового коридора, ну, того, где туалеты… отвернулся и даже поднял руку, вроде волосы поправлял, а на самом деле лицо прикрыл и быстро прошмыгнул к выходу. Между прочим, служебному.

Я могла бы винить мою мать за то, что она тащила меня за собой в шлейфе своих неверных решений, за то, что она не дала мне в жизни пинка, которого я просто жаждала. Могла я винить ее и в том, что она не сумела позаботиться о себе и в итоге это за нее пришлось делать мне.

– Почему ты не сказала об этом Силантьеву? – остановившись, нахмурилась я.

Я могла винить Лахлэна за то, что он втянул меня в свои преступные дела, и за то, что он от меня отвернулся, когда я ему стала не нужна.

– Как не сказала? Сказала. Ты просто меня не слушала. Так вот. Перед этим в том же коридоре появилась баба с темными волосами и в платье с блестками. Спрашивается, откуда она взялась?

Я могла бы винить общество, правительство, треклятый капитализм. Я могла бы потянуть за ниточки социального неравенства и смотреть, как они распутываются до самого начала, а когда увидела бы это самое начало, обрушила бы вину на то, что увидела.

И конечно, все это – причины, почему я оказалась здесь. Но стоит мне начать искать виноватых, я то и дело обнаруживаю единственного человека: себя. Я – общий знаменатель. Нет единственной дороги в жизни, проложенной для тебя, я начинаю в этом убеждаться. И вместо того, чтобы глазеть по сторонам и спрашивать «почему?», пора заглянуть внутрь себя.

– В каком смысле? – не поняла я.

– В зале ее ни до, ни после не было. Так откуда она взялась?

Особенно здесь, в этой тюрьме, где меня окружают действительно падшие женщины, рожденные в среде, которая с неизбежностью привела их к наркотикам, проституции, алкоголизму и отчаянию. У этих женщин никогда в жизни не было ни единого шанса, и я впервые осознаю, как повезло мне. У меня есть университетский диплом, я здорова, я росла без финансовой стабильности и достойных ролевых моделей, но у меня, по крайней мере, всегда были еда и постель. У меня всегда была материнская любовь. Очень многие из тех женщин, которых я вижу вокруг себя, не могут этим похвастаться.

Я как раз открывала дверь машины, Сонькины слова заставили меня задуматься.

И вдруг мне становится трудно кого-либо в чем-то винить. Чаще всего меня охватывает стыд. Мне стыдно за то, что я не сделала в жизни больше при том, что имела. И еще мне стыдно за то, что я столько времени делала вид, будто та дорога, по которой я шла, была единственной.

– У женщины высокая прическа, возраст неопределенный, очень красивая, – уточнила я, вспомнив даму, встреченную возле туалета.



Потому что это было не так. Я сама выбрала эту дорогу. Я сама сделала ее своей. И если эта дорога привела меня сюда, я сама была в этом виновата.

– Точно. Если только змею можно назвать красивой, а та была чистая змея.

Я даю себе слово: если я когда-нибудь выберусь отсюда, я найду дорогу получше.

* * *

Мы сели в машину.

Только через месяц меня снова зовут в зону для встреч с посетителями. Я думаю, что приехала адвокат с новостями о предстоящем суде. Но, войдя в помещение для встреч, я замираю на пороге. За столом сидит и ждет меня… Ванесса Либлинг. Она бледна, вид у нее изможденный, под глазами черные круги. Странно… Она исхудавшая, но при этом одутловатая. Джинсы у нее на талии едва сходятся, а джемпер на груди висит. Но это точно она. Она пучит глаза, стараясь не смотреть по сторонам, и обхватывает себя руками. Похоже, хочет стать невидимкой.

– Я ее видела, – задумчиво произнесла я. – В самом деле, откуда она взялась и куда делась?

Удивительно, но у меня сердце екает. Я рада ее видеть. Неужели мне так отчаянно нужно увидеть знакомое лицо? Я сажусь на стул напротив Ванессы. А она, похоже, боится на меня смотреть.

Тут я вспомнила о подслушанном разговоре. Теперь он казался мне подозрительным. Хотя… теперь все кажется подозрительным. Вроде бы женщина говорила о некоем человеке, который способен создать проблемы мужчине, с которым она разговаривала, и советовала поскорее эти проблемы решить. Вроде бы так, но дословно вспомнить не получается. Может, следовало рассказать Силантьеву об этом разговоре? Я ведь даже не видела говоривших… хотя сейчас уверена, что женщина была та самая брюнетка, встреченная мною. А мужчина, возможно, тот, кого заметила Сонька. Хотя тут наверняка не скажешь. Может, вернуться и поговорить с Силантьевым? Он сказал, что нас вызовут, если в этом будет необходимость…

– Привет, Ванесса, – усмехаюсь я. – Рада тебя видеть. Честно.

– Куда ты едешь? – вдруг спросила Сонька.

– Нина, – произносит Ванесса довольно чопорно.

– К себе домой.

Я не в первую же секунду осознаю, что она назвала меня моим настоящим именем. Но конечно, если она оказалась здесь, значит, она знает, кто я такая. Но как она все разузнала? Не Лахлэн ли ей рассказал?

– Значит, ты знаешь, кто я, – говорю я. – Кто же тебе сказал?

– Вот еще. Нам надо все обсудить и вообще…

Ванесса оборачивает пальцы правой руки краем джемпера. – Бенни это понял, – говорит она. – Он узнал тебя на фотографии в моем Инстаграме.

– Умница Бенни.

Интересно, много ли правды ей известно? И сколько ей хочу рассказать я? Я сижу молча, опутанная сетями лжи, которые соткала сама, и гадаю, хочу ли их распутывать.

Я сижу и гадаю, как быть, а Ванесса не спускает с меня глаз:

– Я спать хочу.

– Ты похудела.

– Еда тут оставляет желать лучшего.

– Да что за наказание! Как хочешь, а я домой не поеду. Давай тогда к тебе.

Ванесса меряет меня взглядом, видит немытые волосы и тюремный комбинезон из жесткой ткани:

– И желтое тебе не идет.