На лестнице пахнет прелью, как и тогда. Может, так же пахло и двадцать лет назад, и сто двадцать. Ну, не сто двадцать – дому поменьше. Начала века, судя по виду. Хотя за эти восемь десятилетий состарился он не меньше, чем человек.

Ага, он явно собирается воспользоваться моим незнанием для того, чтобы преподать очередной урок, прочитать мораль, вывести жизненный принцип, указать Путь, подумал я.

Степаныч здесь – на Ваське – родился и прожил всю жизнь, даже в блокаду. С тринадцати лет работал – с осени сорок первого. Героический вообще-то человек, хотя на вид…

Однако на этот раз Льюис ограничился лишь кратким сообщением:

Так, так, спокойно. Пришел. Будь дома, Степаныч, и не пропей мои несчастные шмотки… Пальто, джинсы, ботинки, шапку… кроличью теплую шапку…

– Очевидно, здесь река протекает по ущелью, или что-то вроде того. Но этот участок можно проплыть за один день, причем запросто. И течение здесь хорошее, особенно вот тут.

Вместо кнопки звонка два провода. Соединяем, и в коридоре раздается дребезжание. А следом – дверь тонкая, со щелями – шарканье и недовольное бормотание.

– Кто?

Я не очень представлял себе, что значит «хорошее течение», но раз Льюис определил его как «хорошее», значит, оно должно было отвечать каким-то определенным стандартам. У Льюиса ко всему, чем бы он ни занимался, было свое особое отношение. И занимался он чем-либо прежде всего потому, что имел возможность проявить это свое особое отношение. Особенно он любил заниматься каким-нибудь исключительно специализированным и трудным видом спорта – обычно таким, который не требовал участия кого бы то ни было еще, «одиночным», – и вырабатывал свой особый подход к нему, изощряясь как только можно. Льюис вовлекал и меня в свои увлечения. Мы вместе занимались стрельбой из лука, спортивной ловлей рыбы, тяжелой атлетикой и спелеологией. Во всем этом он достигал высочайшего мастерства, тайну которого держал в секрете ото всех. А недавно он увлекся плаванием на байдарках...

– Я, Степаныч! – Женька пугается своего голоса, одновременно и тонкого, и хриплого. – Я!..

Хруст, лязг. Дверь отползает.

– Ух, ё-о! Женя!

Два года никто не называл его Женей. Женька, Джон, Жундос… И Женька морщится, мигает, пряча слезы.

– Проходь!

Сели на крошечной кухне. Степаныч потирал руками колени – искал, что сказать, и не находил. Улыбался, чернели остатки зубов… Женька открыл дипломат, вынул водку, колбасу, сыр.

– Ух, бога-ато! – И Степаныч, не вставая, выхватил с полки две стопки. – За возвращеньице?

– Наверно… Рад, что жив…

– Кто? Ты?.. И я рад.

– Рад, что ты жив, Степаныч.

– А, я… Мне-то что сделается… Я долгоиграющий.

Я распрямился и вернулся из плоского мира карты в мир вокруг меня.

Посмеялись. Коротко и натужно.

Напротив меня сидел Бобби Трипп. Прилизанные редкие волосы и гладенькое, розовое лицо. Из всех сидевших за столом я знал его меньше всего, но, несмотря на это, он мне очень нравился. Он был в должной мере циничен, и у меня складывалось впечатление, что он до некоторой степени разделял мое убеждение в том, что нам не стоит принимать Льюиса слишком всерьез.

Побулькало, словно бутылка отмеривала глотки́, сначала в одну стопку, потом в другую. Тускло звякнуло толстое стекло.

– Говорят, что время от времени такое находит на степенных, зажиточных граждан, – сказал Бобби. – Но большинство в таких случаях просто отлеживается, пока не пройдет зуд.

– Да-да, растягиваются на диване и так и валяются, пока их не вынесут ногами вперед, – отрезал Льюис.

– Ну, с возвращением!

– Известное дело – так обычно и говорят себе: вот, ближайшими днями начну приводить себя в порядок, займусь спортом. Вроде как в школе – определят тебя в группу усиленных занятий физкультурой и заставляют заниматься бегом на короткие дистанции, который вышибает из тебя весь дух. Время от времени можно бегать трусцой по утрам – это нормально. Но заниматься спринтом? Или плавать на байдарках по реке?

– Да.

– Вот как раз и предоставляется шанс отправиться по реке на байдарках, – сказал Льюис. – Абсолютно реальный. Мы можем отправиться в пятницу, если вам удастся отпроситься с работы. Мы можем поехать все четверо, а если нет – то поеду я с Эдом. Но я должен знать прямо сейчас, поедете вы со мной или нет. Ведь понадобится еще одна байдарка.

Водка вошла так легко, что Женька решил: разбавлена. Слабее вина градус. Почмокал губами, ища жжение… Нашел. Стало жечь. И во рту, и там, в груди… Наверно, от волнения сначала не почувствовал.

Мне нравится Льюис. Я чувствовал, как меня – в который раз! – захватывает его восторженность, его непредсказуемые увлечения, благодаря которым мне уже доводилось ходить с ним на охоту с луком и стрелами и выслеживать лис. А однажды мы спустились глубоко под землю, в крошечную пещеру, где было чертовски холодно, и там обнаружили одну дохлую, окаменевшую лягушку. Льюис был единственным из моих знакомых, который распоряжался всем в своей жизни именно так, как ему этого хотелось. Он постоянно говорил о том, что собирается переехать жить в Новую Зеландию, или в Южную Африку, или в Уругвай, но так как ему необходимо все время находиться поблизости от земли и дома, которые он унаследовал и теперь сдает внаем, я не думаю, что он действительно когда-нибудь соберется и уедет. Но внутренне он постоянно куда-то отправлялся, постоянно пребывал в иных местах, постоянно делал то, чего не делали другие. Это таинственное умение, так высоко в нем развитое, производило на меня большое впечатление. Он был не просто независим от внешних обстоятельств, не просто действовал лишь по своему усмотрению – он всегда был полон решимости действовать. Он был одним из лучших стрелков из лука во всем штате и несмотря на свои тридцать восемь лет – исключительно сильным человеком физически. Ни у кого я не встречал более крепкого рукопожатия. Каждый день Льюис отводил время для занятий со штангой и с луком, чередуя первое со вторым таким образом, что добился поразительных результатов – двадцатикилограммовый лук при полном натяжении тетивы он мог держать на вытянутой руке не меньше двадцати секунд. Однажды мне довелось увидеть, как он стрелой подстрелил взлетающего перепела с двадцати метров. Стрелял он алюминиевой стрелой для спортивной стрельбы по мишеням. Стрела нырнула в птичьи перья, когда перепел уже взлетал.

– Пошинковать? – кивнул Степаныч на закуску. – У меня помидорки есть. Ты ж голодный… О, супик еще, немецкий!

– В смысле – немецкий?

Обычно я отправлялся с ним повсюду, куда бы он ни звал меня. У меня тоже был лук, который он сам помог мне выбрать, и всякие другие штучки, приобретенные в комиссионном магазине, необходимые для стрельбы. И в хорошую погоду мне доставляло удовольствие, прихватив лук, отправляться с Льюисом в лес. А погода в охотничий сезон в наших местах, на юге Штатов, обычно хороша. Мне очень нравилось бродить по лесу вместе с Льюисом, и я полюбил стрельбу из лука. К тому же, всегда был шанс – хотя, надо признать, весьма призрачный, – подстрелить оленя. В любом случае, это было значительно лучше, чем заниматься игрой в гольф. Но главное, что меня привлекало в этих прогулках – это был сам Льюис. Из всех людей, которых я знал, он был единственным человеком, полным решимости получить от жизни все, что она может дать ему, и который при этом имеет не только желание и волю, но и средства, необходимые для достижения этой цели. И меня очень интересовало, что у него из всего этого получится.

– У нас тут палатку возле рынка поставили и выдают пенсионерам с двух до четырех. Хожу – бидончика на три дня хватает.

– А при чем здесь немцы?

Сам я не очень люблю предаваться досужим размышлениям, и по поводу предлагаемого путешествия по реке у меня возникли лишь самые положительные эмоции. Выпустив столько стрел по бумажным силуэтам, я очень хотел попробовать поохотиться с луком на настоящего, живого оленя.

– Ну, они выдают. Гуманитарная помощь… Хороший супик, густой, с салом…

– Ну, а как ты собираешься добраться до этой самой реки? – спросил Дрю Боллинджер.

– Не, я лучше колбасы.

– Вот здесь, сразу за возвышенностями, маленький провинциальный городишко. – Льюис показал на карте. – Зовется он Оури. Мы можем доехать до него на машинах, потом спустить на воду байдарки и через пару дней доберемся вот сюда, до Эйнтри. Если мы отплывем в пятницу, где-нибудь поближе к вечеру, то к вечеру воскресенья уже вернемся домой. Еще успеем посмотреть бейсбол.

Степаныч хотел подскочить, Женька остановил:

– В этой затее меня беспокоит лишь одно, – сказал Дрю. – Мы толком не знаем, куда отправляемся. Никто из нас ни черта не знает ни о том, что там нужно делать в лесу, ни о том, как вести себя на воде в этих твоих байдарках. В последний раз я залезал в лодку Бог весть сколько лет тому назад. На озере Воуди у моего тестя было что-то вроде катера. Я и грести-то толком не умею. А как управляться с этими байдарочными веслами, вообще не имею никакого представления. К тому же, что мне в тех горах делать?

– Зря беспокоишься, – возразил Льюис, ткнув в воздух кулаком. – Сегодня вечером, когда поедешь домой, ты будешь подвергаться большей опасности, чем в байдарке на реке. Едешь ты на машине, а кто-нибудь выскочит из встречного потока, пересечет разграничительную и прямо лоб в лоб с тобой столкнется. Всякое бывает на дороге.

– Давай сначала еще по одной. Замерз… Сумка-то моя цела?

– Я, кстати, тоже хотел сказать, что вся эта затея кажется мне слегка безумной, – промямлил Бобби.

– А как же! Лежи-ыт. Как было, так и осталось. Ты что?..

– Ладно, – сказал Льюис. – Я вам сейчас все растолкую. Что ты собираешься делать сегодня до вечера?

– Да я так… мало ли за два года…

– Ну... – начал Бобби; потом, немного пораздумав, продолжил: – Скорее всего, надо будет встретиться кое с кем, обсудить финансовые дела. Потом составить кой-какие документы и пойти к нотариусу заверить.

– Два года. И ни слуху, ни духу. Написал бы хоть.

– А ты, Дрю, что будешь делать?

– Беседовать с нашими коммивояжерами. Нам нужно четко определить, кто чем будет заниматься и почему у нас не все ладится. Как всегда, мы пытаемся увеличить сбыт наших напитков. Иногда продаем больше, иногда меньше. Вот сейчас напиток раскупают неважно.

Женька усмехнулся:

– А ты, Эд?

– Да что писать… Служил как мог…

– Я? Буду работать над рекламой для «Киттс Текстайл». Там собираются выпускать трусики с изображением котенка. На рекламе должна быть хорошенькая девушка, которая гладит свою кошечку. Не ту, что у нее между ног – настоящую, живую.

– Отслужил – и слава богу. – Степаныч поднял свою стопку. – Отдал долг родине. Меня вот не взяли – малокровие, рахит, еще разное понаходили…

– Жаль. Тот мех, что между ног, мне больше нравится, – сказал Льюис и осклабился, хотя говорить о себе, насколько мне известно, ему никогда не нравилось.

Он, не прибегая к разъяснениям, тем не менее продемонстрировал нам, что, собственно, хотел сказать. Он обвел взглядом полупустой бар, в котором мы сидели, подпер подбородок кулаком и стал ожидать решения Бобби и Дрю – поедут они или не поедут.

– Ну и ладно. Не хрена там делать.

Я стал склоняться к мысли, что, наверное, не поедут. Они были вполне довольны своей размеренной жизнью и вовсе не маялись скукой, как Льюис и я, а Бобби даже нравилась та жизнь, которую он вел. Насколько мне известно, он был родом из каких-то других мест Юга, кажется, из Луизианы, и с тех пор как перебрался в наш город, – по крайней мере, все то время, что я знал его, – дела у него, вроде бы, шли неплохо. Он был очень общителен, и, наверное, ему бы очень понравилось, если бы кто-нибудь назвал его прирожденным коммивояжером. Он любил общаться с людьми, и многим нравилось общаться с ним – многим совершенно искренне, а некоторым потому, что Бобби был холост и охотно откликался на любые приглашения на ужины и вечеринки. Казалось, он вездесущ. Куда бы я ни отправлялся, повсюду встречал его. Куда ни придешь – там либо ожидают прихода Бобби, либо он, сделав свои дела, только что ушел.

– Не скажи. Тогда это позором считалось – не отслужить. Может, у интеллигенции и по-другому, а у нас…

Едешь по улице, смотришь в окно – идет Бобби; приезжаешь в супермаркет – и он там; думаешь – ага, сейчас встречу Бобби, и действительно встречаешь его; не думаешь о нем – и все равно встречаешь. Он был приятным, уравновешенным, поверхностным человеком. Только один раз он на какой-то вечеринке устроил скандал, и я почему-то запомнил этот случай. Я не помню, из-за чего он разошелся, но помню, что лицо у него исказилось страшной гримасой – такое выражение, наверное, бывает у правителя, охваченного бессильной яростью. Но это случилось только однажды.

– Ладно. – Женька решил не продолжать этот полуспор; тем более день сворачивал к вечеру, нужно было выяснить главное.

Дрю Боллинджер был открытым, спокойным человеком, преданным своей семье, особенно своему маленькому сыну Поупу. У мальчика на лбу был какой-то странный вырост, похожий на вздувшийся кровавый пузырь или на рог, росший прямо из одной брови. Этот вырост жутким образом демонстрировал таинственную непредсказуемость и несовершенство телесного устройства человека. Дрю работал распорядителем по сбыту в какой-то большой компании, производящей безалкогольные напитки, и всей душой верил в высокое предназначение этого дела – прямо как в рекламе. У него дома, на маленьком столике в гостиной, всегда лежала брошюра, в которой излагалась история его компании и цели ее деятельности. Только один раз мне довелось видеть, как его вывели из себя. Он возмущался по поводу рекламного заявления конкурирующей, более молодой фирмы, утверждавшей, что их напиток способствует потере веса. «Подлые брехуны! – восклицал Дрю. – В их продукте столько же калорий, сколько и в нашем! И мы это можем легко доказать!»

Выпили, закурили, и он спросил:

– А комнату сдаешь?

Мы с Льюисом отличались от них, но и друг от друга мы отличались тоже. У меня не было ни его напористости, ни его одержимости. Льюис хотел быть бессмертным. У него было все, что могла дать человеку жизнь, но это не давало ему удовлетворения. Для него невыносима была мысль, что ему придется расстаться с чем-нибудь из того, чем он обладает, включая здоровье и силу, что время отберет у него столь многое. Он боялся, что тогда, когда у него не будет уже ни прежних сил, ни прежнего здоровья, он обнаружит, наконец, то, что ему так хотелось получить, нечто такое, что существует и подчиняется человеческой воле – но будет уже слишком поздно. Он был одним из тех, кто пытается любыми способами – физическими упражнениями, диетой, чтением книг, начиная от пособий типа «как реализовать себя» и кончая руководствами по таксидермии и монографиями по вопросам современного искусства – поддерживать тело и дух в прекрасной форме, все время совершенствоваться, чтобы освободиться от оков времени. Но, одновременно, он любил, риск. Казалось, бремя так тяжело добываемого бессмертия было слишком велико для него, и он хотел избавиться от него с помощью какого-нибудь несчастного случая – или того, что могло бы выглядеть как несчастный случай. Пару лет назад, отправившись на охоту один, он сломал себе ногу в щиколотке. До своей машины ему пришлось три мили добираться, прыгая на одной ноге и ползком. А потом он сам приехал домой, нажимая на педаль газа палкой. Перелом был очень болезненным. Я навещал его в больнице, прежде всего потому, что мне было совестно – на ту охоту он звал меня с собой, но я не смог с ним поехать. Когда я пришел к нему в больницу, и спросил его, как он себя чувствует, он заявил: «Ве-ли-ко-лепно! Сплошной отдых. Не нужно подымать железяки или лупить по груше».

Степаныч покачал головой утвердительно.

Вспоминая о том случае, я бросил быстрый взгляд на Льюиса. В нем было что-то ястребиное. Но это был очень особенный ястреб. Обычно, когда смотришь на чье-нибудь лицо, создается впечатление, что оно формировалось сверху вниз или снизу вверх. Когда же смотришь на Льюиса, то представляешь себе скульптора, который лепил переднюю часть его головы, начиная с боков. Получилось вытянутое вперед лицо, с длинным носом, цвета красной глины; волосы были песочного цвета; на макушке – посветлее, так что получалось почти белое пятно в обрамлении более темных волос.

– Ну а как, Жень…

– Ну что? – спросил он. – Надумали?

– Да я понимаю. Ничего.

Я был рад тому, что поеду с Льюисом. Я подумал о Дрю и его заботах по поводу сбыта прохладительных напитков и зримо представил себе то, что мне самому предстояло делать после обеда. Сами по себе зажглись лампы в фотостудии, раздался шорох газет под ногами. Я вполне отчетливо представил себе, как будет выглядеть фотомодель, хотя видел ее только один раз, да и то на фотографии – она стояла во втором ряду участниц, конкурса красоты, проводившегося в соседнем городке. Мой партнер, Тэд Эмерсон, обвел ее на фотографии красным карандашом. Он связался с ней через газету и контору по найму; потом отвез ее в «Киттс Миллз», и там девушка всем понравилась. В рекламном агентстве, с которым сотрудничала «Киттс», девушка тоже понравилась, хотя финансовый распорядитель и заявил, что она показалась ему «не очень-то профессиональной». А теперь и мы собирались фотографировать ее для нашей рекламы. В ее красоте не было ничего экстраординарного, и только после многих проб и компромиссов рекламу с ее фотографией можно будет поместить в рекламный журнальчик с небольшим тиражом, и вряд ли она будет чем-то выделяться среди других рекламных объявлений и фотографий. Я уже видел, как она будет выглядеть. Мне придется провести много часов над макетом; потом пойдут бесконечные препирательства с рекламным агентством, оформление счетов, записи в книгу расходов и все такое прочее... Я действительно был рад, что отправлюсь с Льюисом! Я снова взглянул на карту, и она представилась мне разложенным макетом страницы журнальной рекламы – несмотря на то, что мысленно я уже плыл на байдарке с Льюисом, предвкушение этого путешествия еще не вырвало меня из моей рутины.

– Можешь у меня первое время – топчан широкий. А я побегаю – может, сдает кто. Или его, ну, жильца нынешнего туда, или тебя… Мне бы с тобой, конечно. Тот такой… кривится всё…

С точки зрения композиции, карта оставляла желать много лучшего. Светло– и темно-коричневые, извилистые пятна, обозначающие возвышенности, соседствовали с различными оттенками зеленого; на карте не было композиционного центра, который бы привлекал или останавливал взгляд. Однако все, взятое в целом, притягивало взор – во всех этих пятнах виделась какая-то гармония. Может быть, подумал я, это от того, что на карте попытались представить нечто действительно существующее. А может быть, и потому, что на ней то, что в скором времени изменится, и изменится навсегда. Вот этот голубой цвет у моей левой руки на новых картах будет покрывать значительную часть листа; я попытался мысленно перенестись в те места – туда и никуда больше, – и вообразить хотя бы какую-то одну деталь реального пейзажа, которую я не увижу никогда, если она не встретится мне во время путешествия на байдарках. Я старался разглядеть глаз оленя среди листьев, камешек на земле. В этом мире все исчезает с такой легкостью...

Водка начала свою работу: тело расслабилось, в голове образовалось легкое теплое колыхание. Хотелось отвалиться к стене, неспешно балякать, покуривать, жевать что-нибудь и время от времени подбрасывать внутрь еще стопочку, чтоб колыхание не прекращалось. Держать его, не думать ни о чем. Тем более о том, что делать завтра, дальше…

– Я поеду, – заявил Дрю. – Взять с собой гитару?

– Домой поеду, – выдавил Женька. – Всё равно не на что жить и за комнату платить. Вот бутылку купил, закусить, и почти пустой. Билет хоть бесплатный оформили…

– Так, погоди! Кого – домой? – перебил Степаныч только сейчас, будто не сразу осознал первую Женькину фразу. – Там-то что? Там, поди, совсем… Везде вон всё закрывают. А Ленинград – он стоит пока. Держимся.

– Конечно, – ответил Льюис. – В той глуши будет даже вроде как приятно послушать музыку.

– Да я увидел…

Дрю всем сообщал, что у него нет никакого таланта, но, благодаря ревностной приверженности своему искусству, он играл отменно. Он занимался игрой на гитаре и банджо уже двенадцать лет – в основном, предпочитая гитару, – и выучился играть сложнейшие композиции, требующие приличной техники. В его репертуаре были вещи Гэри Дэвиса, Дейва Вэн Рока, Мерла Тревиса, Дока Ватсона.

– У меня есть старенькая гитара, мне ее привели в порядок. Купил у какого-то школьника. Она была тогда в плачевнейшем состоянии, – сказал Дрю. – Можете не сомневаться – свой основной инструмент я бы не взял с собой.

Взгляд Степаныча стал строгим. Жестким, скорее. Неожиданно и как-то для Женьки ново.

– Ладно, друзья-аборигены, – решился и Бобби, – уговорили. Но я настаиваю на том, чтобы мы были обеспечены хотя бы минимальным комфортом. Я имею в виду выпивку.

– Ты не кривись. Это так, внешнее. Держимся, понимаешь? И тебя удержим. Люди пропасть не дадут… Так! – осторожно забычковал сигарету и положил в ложбинку пепельницы. – Счас нарежу твоих деликатесов, помидорок, и потолкуем. Без харчей пить нельзя – попадаем просто…

– Тащи с собой все, что твоей душе угодно, – сказал Льюис. – Плыть по быстрой реке в байдарке, немножко на взводе – это прекрасно. Обязательно надо попробовать!

Снял с гвоздя деревянную доску, оглядел близоруко, понюхал, положил на стол.

– Ты берешь свой лук, Льюис? – спросил я.

– Что за вопрос! – воскликнул Льюис. – И если кому-нибудь из нас удастся подстрелить оленя – будем есть прекрасное мясо, а шкуру и голову заберем с собой. Я обработаю шкуру и сделаю чучело из головы, так, чтоб можно было прицепить на стену.

– О, погоди! – повернулся к Женьке. – О тебе ж тут справлялись!

– Ничего не должно пропасть, а? Уметь делать все – это что, один из принципов выживания в ядерной войне? – съехидничал Бобби.

– Что?

– Вот именно.

– Приходила одна месяца полтора назад, спрашивала.

Все это прекрасно – олень, мясо, шкура, – но в сентябре охота еще запрещена. И если нам действительно удастся свалить оленя, то это будет браконьерством. Но я знал, что Льюис вовсе не хвастает и в самом деле сможет сделать все то, что пообещал. Обработка шкур и набивка чучел были теми занятиями, которым он выучился помимо многого другого.

Официантки в сетчатых колготках и сетчатых блузках стали поглядывать на нашу карту. Пора было уходить. Льюис снял кружки с двух углов карты, и она резко свернулась.

Женька повторил:

– Ты можешь взять свою машину, Дрю? – спросил Льюис, когда мы встали из-за стола.

– Что? – но уже понял, о чем и о ком говорит Степаныч, и страх, смешанный с радостью и надеждой, напружинил тело, остановил колыхание.

– Конечно, – ответил Дрю. – У нас две машины, одна в полном моем распоряжении. Мой мальчик еще не такой взрослый, чтобы сидеть за рулем.

Степаныч почти побежал к себе в комнату, чем-то там громыхнул и вернулся. В руке были розовые шерстяные перчатки.

– Встречаемся в пятницу, рано утром, в половине седьмого. Мы с Эдом будем вас ждать у «Вилз Плаза Шоппинг Сентер», там, где начинается шоссе. Сегодня вечером позвоню Сэму Стайнхозеру и спрошу, в порядке ли его байдарка. Почти все остальное у меня уже приготовлено. Да, наденьте теннисные тапочки. И возьмите с собой выпивку и хорошее настроение.

Мы вышли из бара.

– Вот, оставила, – протянул Женьке и с театральным напором добавил: – Забыла, видать.

Женька принял их, мягкие и теплые, будто только что снятые с рук. Помял и почувствовал, что внутри бумага.

Ярко светило солнце. Я возвращался к себе на работу и размышлял. Я немного опаздывал, но это, собственно, не имело значения. Мы с Тэдом ни себя, ни других не заставляли перетруждаться на работе. «Мы же не контора по выжиманию пота», – сказал как-то раз Тэд. И был очень рад, когда это его выражение, погуляв по городу, было принесено к нам одним из посетителей. Мы купили нашу студию лет десять назад у человека – которому тогда уже было около семидесяти, – открывшего ее и основавшего дело. Теперь бывший владелец студии посвящал себя тому, о чем мечтал всю жизнь – рисовал туристов, посещающих Куэрнаваку. В определенном смысле работать в нашей студии «Эмерсон-Джентри» было довольно приятно. По крайней мере, условия работы у нас были значительно лучше, чем в других подобных конторах в нашем городе. Тэд оказался вполне толковым бизнесменом, ну а я – когда старался – в своем деле был немножко выше среднего уровня. Я выполнял функции художественного консультанта и директора конторы. У нас в студии работало много седовласых, приветливых мужчин, которые, проработав какое-то время в Нью-Йорке, переехали на Юг, чтобы доживать здесь свой век и умереть спокойно. Они были достаточно компетентными в своем деле, однако мы и не требовали от них очень многого; когда они не были заняты созданием эскизов рекламной иллюстрации или клейкой коллажей, то сидели, откинувшись на спинки стульев и заложив руки за головы. И смотрели поверх своих чертежных досок в никуда, которое всегда было там, где ему и полагалось быть. Время от времени мы брали на работу ребят, закончивших какое-нибудь художественное училище. У них раз в полгода возникала поразительно хорошая композиционная идея, однако все остальное время они выдавали совершенно никчемные решения, по принципу «авось что-нибудь из этого выйдет». Ни один из них не задерживался у нас надолго. Они либо использовали пребывание у нас просто как возможность получить некоторый опыт, а затем искать более выгодную работу, либо уходили, чтобы заняться чем-нибудь совсем другим. За десять лет нашего компаньонства нам с Тэдом доводилось несколько раз брать на работу людей, которые считали себя настоящими художниками. Эти не скрывали, что работают у нас лишь для того, чтобы иметь возможность по вечерам, субботам, воскресеньям и праздникам заниматься своей «настоящей» работой, а не «этой халтурой». Они являли собой самое грустное зрелище, даже более грустное, чем бывший второй пилот бомбардировщика, который некоторое время работал у нас, врисовывая в рекламу мешки с удобрениями; более грустное, чем выпускник училища дизайна, считавший, что ему нужно подыскивать себе какое-нибудь другое занятие, потому что в нашем деле «ему ничего не светит». Один из таких «настоящих художников» развесил на стенках своей загородки репродукции с картин Утрилло[1]. Он был из нашего города, средних лет; ему хотелось оставить о себе, после того, как он уйдет от нас, какое-то воспоминание, хотя всем своим видом и поведением он показывал, что мы для него – промежуточная станция. Но сам он никогда бы не ушел, если бы ему позволили остаться. Но нам пришлось попросить его уйти. Он перебрался на работу в другую студию, а потом куда-то исчез. Мне не встречались люди более увлеченные искусством, чем он. В отличие от Льюиса, у него в жизни было только одно увлечение, и он считал, что у него есть талант, который позволит ему стать крупным художником. К местным художникам и любителям, балующимся живописью по воскресеньям, он испытывал лишь презрение и категорически отказывался посещать выставки их работ. Он постоянно говорил о том, что нужно применять коллажную технику Брака[2]при создании иллюстраций для брошюр, рекламирующих удобрения или установки по обработке целлюлозы, или чего-нибудь еще в таком же роде. И когда он, наконец, ушел от нас, я испытал большое облегчение от того, что мне не придется больше выслушивать всю эту галиматью.

Вынул сложенный несколько раз лист в клеточку. Развернул, прочитал: «Позвони. Алла». И номер телефона.

14

На своем уровне, мы в нашей студии работали неплохо и дружно. Ощущение этого давало мне радость. Мне вовсе не хотелось, чтобы мы прыгали выше головы или становились прибежищем для гениев, которые прямой дорожкой шли к сумасшедшему дому или к самоубийству. Я понимал, что нам сопутствует удача, и надеялся, что эта полоса везенья продолжится и в будущем. Я отдавал себе отчет в том, что своим успехом мы обязаны прежде всего весьма низкому уровню художественного мышления в нашем городе и вообще в нашей части страны. Мы вполне прилично справлялись со всеми заказами. В целом, мы находились в таком положении – в смысле ведения нашего дела, – при котором все, работавшие на нас, оказывались обеспеченными достаточно хорошо. Даже те, кто проявлял весьма мало способностей, однако выполнял свою работу старательно и вовремя. Солидные агентства нашего города и местные отделения действительно крупных агентств Нью-Йорка и Чикаго обращались к нам редко, а если и обращались, то с мелкими заказами. Мы как-то попытались ухватить от них побольше, но они не проявили особой заинтересованности в наших услугах. И мы – по крайней мере, Тэд и я, – были только рады вернуться к нашим обычным заказчикам, среди которых нам больше всего нравились те агентства, которые в чем-то были похожи на нас – не дергали, не торопили с выполнением заказов, заботились о людях, работающих в них. Мы выполняли небольшие заказы, которые поступали к нам от местных банков, ювелирных магазинов, супермаркетов, радиостанций, хлебопекарен, прядильных фабрик. И намеревались и впредь держаться этих заказчиков.

Последний по алфавиту расписался и сел на место. Майор-пузан оглядел лысые и волосатые головы, подвигал челюстью. Казалось, сейчас рявкнет первую в их армейской жизни команду. Но майор не рявкнул – сказал почти ласково:

Проходя под большим деревом, отбрасывавшим плотную тень, я почувствовал, как поднимается во мне отрыжка после выпитого пива, но у меня было такое впечатление, что выходит она не через горло, а через глаза. Все вокруг болезненно заискрилось, завертелось на какой-то невидимой оси, и сквозь это искрящееся верчение прочертил свой путь лист, упавший с дерева. По краям он уже был тронут цветом осени, и я впервые осознал, что осень действительно близка. Я стал взбираться по последнему подъему на пути у студии.

– Десять минут на прощание с родными и близкими, а потом – в автобус. – И все-таки не удержался, хлестнул громким: – Ясно?

Когда я преодолел половину подъема, то вдруг увидел, что вокруг меня одни только женщины. После того как я прошел мимо автозаправки «Галф» на углу, я не видел ни одного мужчины. Я стал высматривать мужчин в проезжающих машинах, но на всем пути до здания, где находилась наша студия, не увидел ни одного. Женщины были, в основном, секретарши, мелкие клерки, молодые, и не очень молодые, и среднего возраста. Их волосы, уложенные в высокие прически со всякими выкрутасами, покрытые лаком для волос, казались плотными как шапки, и от этого зрелища меня охватила тоска. Я озирался, надеясь увидеть хотя бы одну приличную задницу, и мне это удалось; она была обтянута бежевой юбкой. Но когда девушка повернула ко мне свое пустое, глупое лицо, жуя резинку, всякий интерес к ней мгновенно пропал. Я неожиданно почувствовал себя так, как, наверное, чувствовал себя Джордж Холли, наш работник, почитатель Брака, который повторял про себя все то время, пока у нас работал: я с вами, но я не один из вас. Но на самом деле я такого сказать не мог. Я был один из этих людей, меня окружавших, возвращавшихся на работу после обеденного перерыва, быстро поднимающихся по склону и заскакивающих в свои конторы. Поток служащих обходил с двух сторон модернистский фонтан, в котором поблескивали брошенные туда монеты. И я церемонно присоединился к потоку.

Пацаны ломанулись стадом.

Дверь открылась, и прямо у меня перед носом в прохладный холл с кондиционированным воздухом проскочила девушка небольшого роста с высокой конусообразной прической. Я слышал, как женщины, проходившие сквозь вертящиеся двери, тихо, но протяжно вздыхали – обеденный перерыв закончился, снова начиналась работа. Я вздохнул точно так же. В лифте тихо играла музыка – такая музыка, «Мьюзэк», играет в тысячах и тысячах других лифтов Америки. И под мелодию «Венского вальса», которая исполнялась на струнных инструментах, мы поднимались вверх. В промежутке между двумя музыкальными фразами я почувствовал, что желудок у меня сделался каменным. Я немного распустил ремешок, и пиво осело. Вытер лоб изнанкой пиджачного рукава. К шестому этажу добрались только две женщины и я – остальные работали в больших открытых офисах страховых компаний на нижних этажах. Я вышел из лифта и пошел по чистому коридору к нашей конторе, на стеклянных дверях которой было наклеено изображение головы лошади. Холли сделал для нас единственную стоящую вещь – вырезал из большой репродукции Брака птицу, превратив ее в Пегаса. Лошадь вежливо посторонилась, пропуская меня внутрь.

Женька не торопился. Его провожали ребята из путяги, но все напутствия были сказаны по пути сюда, на призывной пункт, единственная бутылка портвейна распита. Оставалось высосать с ними сигарету, получить хлопок по плечу…

– Кто-нибудь звонил?

В коридоре была толчея. Плакали, смеялись, слипались в объятиях по двое, трое, четверо… Офицеры и сержанты покрикивали:

– Проходим на улицу. – Но не жестко, сдерживаясь: служба еще не началась.

– Звонили, но ничего интересного, мистер Джентри. «Шэдоу-Роу Шелл Хоумз» хотели бы ознакомиться с эскизами на следующей неделе. Звонила молодая женщина насчет работы и спрашивала, не могла бы она прийти на собеседование, но не назвалась, сказала, что позвонит позже. Натурщица, которая должна сниматься для «Киттс», уже здесь.

Женька протискивался к выходу. Хотелось курить, да и просто – на воздух.

– Большое спасибо, Пег, – сказал я. Пег Ваймен работала у нас секретаршей со дня основания конторы, и это чувствовалось во всем. – Я пойду к себе.

– Жень, – голос, тихий и неуверенный, с вопросительной интонацией; знакомый голос.

Я отправился через прихожую к себе в кабинет, на ходу медленно стаскивая пиджак. Почему-то только теперь я обратил внимание на то, что холл нашего офиса представляет собой отгороженную часть холла побольше, вытянувшегося по всему этажу. Однако наше помещение было оформлено со вкусом. У Тэда и у меня были действительно прекрасные кабинеты, оснащенные поворотными лампами направленного света; те из наших сотрудников, которые либо работали у нас достаточно продолжительное время, либо получали более высокую зарплату, имели свои небольшие кабинеты, или по крайней мере свои места, отгороженные с трех сторон. Все остальное большое открытое помещение было заставлено чертежными досками. Я остановился и минуту обозревал студию: седые и лысые головы были на своих местах; обладатели блестящих черных волос, вьющихся волос, гладких и прямых волос только возвращались после обеденного перерыва. Странно, но ведь могло случиться так, что я не имел бы никакого отношения ко всему этому – к созданию этой студии, – сказал я себе внутренним голосом, который отличался от того внутреннего голоса, которым я обычно обращался к себе. Но вышло так, что я имел ко всему этому самое непосредственное отношение. Никогда раньше у меня не было такого сильного ощущения, что я пребываю в том месте, которое сам создал. Если бы не я, Олтон Рождерс не сидел бы здесь и не вспоминал о том, как летал когда-то на своем бомбардировщике. Если бы не я, загородка, в которой когда-то сидел Джордж Холли, была бы все еще полна репродукций с картин Утрилло. Если бы не я, головы были бы тут совсем другие, другие пальцы держали бы карандаши и кисти, на столах стояли бы другие стаканы. Все эти люди работали бы в других конторах, их бы здесь просто не было. Все они – вроде как мои пленники. Их жизнь – небольшая часть жизни для одних и большая часть жизни для других – проходит именно здесь.

Он глянул по сторонам, натыкаясь на близкие спины, затылки, лица чужих людей. Но вот мелькнуло знакомое. Мелькнуло и заслонилось чьим-то туловищем.

Но и моя жизнь проходит здесь, в этой студии. На самом же деле я, конечно, не вспоминал их как «узников» нашей студии, но подсознательно рассматривал как людей, которые принадлежат мне. Я вошел к себе в кабинет и, стянув, наконец, с себя пиджак, повесил его. На секунду положил руку на чертежную доску и принял позу, будто собираясь позировать для рекламы: вице-президент студии «Эмерсон-Джентри» принимает важное решение. Одна из тех поз, которая должна была продемонстрировать, что такие решения, делающиеся ответственными лицами средних лет, являются важным фактором в поддержании на должном уровне экономики и морали всего Западного мира. Забавно, но это действительно могло быть именно так. По крайней мере, мне так тогда казалось. Возможно, так оно и есть.

– Жень!

На столе у меня лежали кучи пробных фотографий, и среди них я увидел свою жену и своего маленького сына, Дина. Кругом стояли стопки рекламных буклетов, уже одобренных к печати, и пробных, присланных нам назад от заказчиков. Я отметил про себя, что следует напомнить Тэду о настойчивых предложениях, поступающих от некоторых заказчиков, – заняться выполнением различного рода художественных и оформительских работ. Но идея такой переориентировки нашей деятельности ни мне, ни Тэду не нравилась. Я позвонил Джеку Вэскоу, фотографу, и спросил, готов ли он к съемке. Он был готов, «но еще не совсем», и я сел за стол и стал обдумывать, что бы сделать из необходимого, но что не отняло бы много времени.

Он дернулся и разглядел Аллу. Стояла, прижавшись к крашенной зеленым стене.

– Ты… – Женька захлебнулся. – Ты откуда?

Прежде чем заняться чем-нибудь, я просидел с полминуты неподвижно, прислушиваясь к биению своего сердца. И хотя мне в тот момент очень хотелось его услышать, я его не слышал. Из самых моих потаенных глубин выползло ощущение ненужности того, что я собирался делать, и того, о чем я собирался думать, того, на что смотреть – и совершенно неважно, что это должно было быть. Как избавиться от этого гадкого ощущения, задал я себе вопрос. Сделать что-то важное прямо сейчас – вот лучший ответ из всех, которые я мог бы дать самому себе. Просто сделать, и никому ничего не говорить об этом чувстве. Но ощущение бесполезности и бессмысленности любых действий, тем не менее, присуще человеку испокон веков. Оно извечно пугает человека, напоминая ему о смертности и беспомощности. Подобное состояние меня уже пару раз охватывало, и именно когда я был на работе. Хотя, по идее, оно скорее должно было бы приходить, когда я был с семьей, а не на работе, в студии, где всегда было чем заняться, или, по крайней мере, притвориться, что чем-то занимаешься. Хотя это последнее было тяжелее, чем выполнение настоящей работы. Но на этот раз меня ощущение бесполезности просто напугало. Оно так плотно заполнило меня, что если бы даже мне удалось подняться со стула, преодолев невероятно огромный вес так неожиданно обрушившейся на меня вялости и апатии, и я бы пошел доставать воду из холодильника, или беседовать с Джеком Вэскоу или с Тэдом, у меня было бы чувство того, что все это делает кто-то другой. Какой-то бедняга, живущий незаметной и никчемной жизнью, невидимый, как привидение, двигающийся, как бессмысленный автомат.

– Тебя жду. Второй день.

Я взял со стола пробный вариант рекламы, которую сделал для «Киттс». Если есть вообще что-нибудь, в чем я достаточно уверен, так это в своей способности привести все элементы макета рекламы в некоторого рода гармоническое соотношение друг с другом. В целом, мне не нравилась слишком традиционная, упрощенная реклама с надписями, сделанными крупными буквами, вопящими: «купите аспирин»; не нравилось мне и холодно-безразличное коммерческое эксплуатирование секса; при этом, не нравилась мне также и излишне «творческая» реклама, со всякими там сумасшедшими штучками-дрючками и выкрутасами. Мне нравилась гармоничность, и поэтому я ценил такие композиции, в которых отдельные элементы не вступали в противоречие друг с другом и не подавляли друг друга. В свое время я получил несколько скромных наград за художественное оформление рекламы, хотя, надо признать, в нашем городе уровень творческого мышления невысок, и конкуренция в этой сфере довольно слабая. Дипломы висели в рамочках на стенах моего кабинета.

– А как узнала где?

Я взял со стола предложенный нами вариант рекламы женских трусиков «Китн Бричиз» из искусственного шелка; обнаженная девушка – только в трусиках – стоит спиной к зрителю, голова повернута так, что виден ее профиль. Мы планировали дать ей в руки котенка, который должен был выглядывать у нее из-за плеча. Но если делать фотографию в полный рост, то голова котенка может показаться слишком маленькой, едва заметной. Мы, конечно, могли бы обрезать снимок снизу, нам не обязательно было показывать ноги девушки во всю длину, так, чтобы были видны ее ступни, как на этом настаивал финансовый распорядитель «Киттс». Но мне хотелось, чтобы ноги были видны полностью. Толком сказать, почему, я не могу. Может быть, потому, что мне просто нравится форма ступни. К тому же, на фотографии человек выглядит, как это ни странно, во много раз более убедительно и эффектно, если он представлен весь, без каких-либо изъятий. Мы с нашими заказчиками долго обсуждали эту проблему. Менеджер по сбыту из «Киттс», этот невероятный жлоб, поначалу предлагает позаимствовать идею, использованную в какой-то другой рекламе: там был изображен здоровенный мужик, стягивающий с девушки купальник, обнажая ее попку. «Мы можем повторить этот трюк, но с кошкой, – предложил менеджер. – К тому же, это продемонстрирует прочность трусиков». Но совместными усилиями его удалось отговорить от этой затеи; ему объяснили, что в респектабельном каталоге одежды такую рекламу никто не поместит. К тому же, нам вряд ли удастся найти девушку, которая была бы хороша собой и при этом согласилась позировать для подобной фотографии. В итоге он уступил, но продолжал настаивать на том, чтобы в этой рекламе было побольше эротики, чего мне как раз и не хотелось. Когда мы расставались, он сказал: «Но кто бы там ни позировал, у нее должна быть приличная задница. Эти трусики должны обтягивать ее до отказа».

До этого вопроса лицо Аллы было растерянно-счастливым, а теперь сделалось злым:

Я стал прикидывать различные варианты композиции, приближая фигуру девушки к зрителю и, наоборот, удаляя от него вглубь фотографии. Наконец, мне удалось достичь, как мне казалось, вполне приемлемого решения. А буквы мы пустим у нее по бедрам... Но что из себя, все-таки, представляет натурщица? Какое тело оживит мою композицию?

– Да вот нашла… Ты же говорил, где училище, посмотрела, какой район, военкомат… – И перевела взгляд выше, улыбнулась. – Какой ты прикольный без волос!

Я отправился в съемочную секцию студии. Там уже распоряжался Тэд. Он, с уверенным видом художника по интерьеру, безапелляционно и споро переставлял с места на место предметы и людей. Натурщица сидела на складном стуле, прикрывая рукой глаза от яркого света. На ней был клетчатый халатик, в котором было нечто карнавальное, – по крайней мере, мне так показалось. Однако в ней самой, слава Богу, ничего карнавального не было. Хотя нас было всего пятеро, включая осветителя, казалось, что вокруг нее толпится много мужчин. Пришла секретарша Тэда – ее звали Вильма, у нее были тонкие злые губы, – она принесла котенка, которого мы раздобыли в Обществе защиты животных. Она держала его, прижимая рукой к груди, и при этом у нее был такой вид, будто позировать должна была она сама. Макс Фрейли, один из наших сотрудников, занимавшихся клейкой коллажей, принес блюдце с молоком. Я сел на край стола и ослабил узел галстука. Безжалостный, ровный, болезненно-голубоватый свет создавал ту особую, противоестественную атмосферу, которую я терпеть не мог – она вызывала у меня ассоциации с тюрьмой и допросами. Она и в этот раз очень неприятно подействовала на меня. Ко всему прочему, сюда примешивался еще и привкус порнографии. Я сразу вспомнил о тех фильмах, которые обычно смотрят в мужской студенческой компании или в офицерских: глядишь на экран и вдруг с ужасом осознаешь, что когда девушка стягивает с себя халат, камера не уйдет застенчиво в сторону, как это делалось в старых голливудских фильмах – камера снимает босые ноги, потом начинает движение вверх, а потом раз – и все исчезает. А тут понимаешь, что камера начнет заглядывать в самые интимные места, как только халатик будет сброшен; такое подглядывание разрушает женственность, грубо срывая покров тайны и не оставляя ничего сокровенного.

– Уху…

– Дай потрогать.

Тэд попросил девушку встать. Пальцы ног у нее были большие и сильные. Благодаря им, возникал образ девчонки-сорванца, пышущей здоровьем. Я мог бы побиться об заклад, что девушка росла на какой-нибудь ферме. У нее было тонкое, открытое, немного веснушчатое лицо с серыми глазами. В такие глаза приятно смотреть. А если позволяют заглянуть в них, то обычно обнаруживаешь большую глубину. И я посмотрел ей прямо в глаза, потому что мне вдруг очень захотелось. В ее левом глазу я увидел необычное светлое пятнышко – и сразу ощутил его странное и сильное воздействие. Такое пятнышко не только тут же запоминается, но и всплывает в памяти само по себе. Одной рукой – которая тоже казалась сильной – она спокойно Сжимала воротник халата, плотно закрывая им шею. Девушка откинула назад голову, и под таким углом, что сразу пришел на ум акробатический этюд; волосы свесились назад, не касаясь плеч. В это время появились еще две секретарши, чем-то напоминавшие сестер милосердия или тюремных надзирательниц, и стали крутиться вокруг натурщицы.

Не дожидаясь, поводила ладонью ото лба до макушки, повторила:

Тэд подвел девушку к отметке, сделанной мелом на участке пола, предварительно очищенном от газет. Натурщица уверенно стала на пробковый пол босыми ногами, и Вильма сняла с нее халат. Судя по ступням, я ожидал увидеть мускулистые ноги, но они оказались длинными, плавно очерченными, красивой, гармоничной формы. Я с сожалением отметил про себя, что ей вряд ли удастся долго поддерживать ноги в таком отличном состоянии, и они скоро станут дряблыми. Ее спина выглядела беззащитной, совсем как у девочки, и оттого девушка казалась еще более женственной и милой. Однако больше всего женственности было в ее глазах. Трусики «Китн Бричиз» сидели на ней очень плотно, однако в этом не было ничего вызывающе сексуального. Ее можно было бы воспринимать как сестру, но как раз такого впечатления в нашей рекламе нам и не хотелось создавать. Еще толком не зная, какую я хотел придать ей позу, не зная даже, можно ли вообще добиться нужного нам эффекта изменением позы, я шагнул к ней и коснулся ее плеча.

– Прико-ольно… Обними.

Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. Теперь, с близкого расстояния, я смог получше рассмотреть и пятнышко, сияющее золотом в ее глазу. В нем было больше золотистости, чем в настоящем золоте. Пятнышко казалось живым, и оно как бы увидело меня. Вблизи девушка казалась совсем другой – в мгновение из молоденькой девушки она превратилась в цветущую женщину. Она, как бы совсем непреднамеренно, скрестила руки на груди, и Макс растерянно примеривался, как бы ей подать котенка. Она взяла котенка одной рукой, прикрываясь другой; при этом се ладонь как чашкой накрыла левую грудь. Глядя на этот жест, я почувствовал, как во мне вспыхнуло исконно мужское, глубинное возбуждение – как будто ласкающие пальцы пробежали у меня в паху. Натурщица поставила ноги в очерченные на полу круги, качнулась – свет соскользнул на мгновение с ее плеч – и, наконец, заняла устойчивое положение. Вокруг нее гудели, заливая светом, нити накала в лампах.

Он обнял, ткнулся в щеку губами, словно целовал младшую сестру. Повел на улицу.

Мы закончили съемку, получив, по мнению Тэда, «вполне приличный материал». Однако он сказал, что девушка не очень-то нам подходит и мы вряд ли будем прибегать к ее услугам в будущем. Я вернулся к себе в кабинет и стал заниматься тем, чем не занимался с тех давних пор, когда мы только открыли студию. Все время, оставшееся до конца рабочего дня, я перебирал в уме самые безумные идеи. Ничего толкового из этого не вышло, но перескакивая от одной идеи к другой, мне удалось вызвать весьма необычные ассоциации. Отдавая Тэду кучу эскизов и пробных вариантов, я сказал, что хочу взять на пятницу отгул – мне нужно кое-что сделать по дому. Он не возражал. В конце концов, главную работу на этой неделе мы сделали. И нам удалось кое-чего добиться.

Там уже начинало темнеть. Во дворе горел костер, слабо тренькала гитара, и человек двадцать горланили:



Армия жизни – дети могил!Армия жизни – сыновья помоек и обоссанных стен!Армия жизни – солдаты дна!Армия жизни помнит о том, что на Земле никогда…Не прекращалась война-а!



Ребята – Макс, Юрец, Сява – пошли навстречу, но увидели, что он с девушкой, оторопело остановились. Про Аллу никто не знал.

14 сентября

Женька извиняясь глянул на них, потом дальше – на автобус. Вытащил сигарету из пачки.

Наверное, во мне присутствовало нечто такое, что мешало мне видеть сны по ночам или лишало меня возможности вспомнить, проснувшись, что мне снилось, если это действительно происходило. Я мог находиться в состоянии либо полного бодрствования, либо полного забытья, из которого выходил медленно. У меня было такое ощущение, что если бы вокруг меня было совершенно тихо, если бы я не слышал ни звука, я никогда бы и не проснулся. Что-нибудь в мире, меня окружавшем, должно было вытянуть меня из сна, ибо каждую ночь я погружался в него настолько глубоко, что если у меня и возникали какие-нибудь ощущения, то это было чувство, что я погружаюсь все глубже и глубже, пытаясь достичь какой-то точки, линии, границы.

– Возвращайся, – попросила Алла. – Я тебя буду ждать.

– Алл…

В этот раз меня разбудил ветер. Я принялся тащить себя из глубин и, подчиняясь инстинкту самосохранения, в очередной раз старался побыстрее убраться оттуда, где был. Я привык к тому, что в этот мир меня возвращает дыхание Марты – во сне она дышала довольно шумно, – но на этот раз это сделал ветер. Начал меня пробуждать просто шум ветра, а потом ветер стал позванивать маленькими металлическими фигурками на ниточках – Марта их прицепила во внутреннем дворике нашего дома; при первом же дуновении ветра бронзовая сова поворачивалась как флюгер и касалась бронзовых птичек, тихо позванивавших, как китайские стеклянные колокольчики, которые в те времена и в тех краях, где я рос мальчиком, были развешены во дворах всех домов. Звук был тихим, прерывистым, очень приятным – по крайней мере, мне так всегда казалось. И когда я выбрался из черноты сна в темноту комнаты, у меня возникло ощущение, что звон этот может вызвать в памяти какое-то воспоминание. Я лежал без движения, как труп, а комната постепенно становилась реальностью. Рядом со мной, в темноте, лежала моя жена.

– Честно.

Я протянул руку и притронулся к ней, как делал всегда, просыпаясь. Ее голова заворочалась под полотенцем, которое она каждую ночь набрасывала. Я легонько погладил ее по плечу и только тогда вспомнил, что отправляюсь с Льюисом в путешествие. То, что я привык делать по утрам, воззвало ко мне, однако над ним всплыло нечто беспокоящее, полное какого-то неясного страха, расслабляющее, но одновременно и волнующее. Я обнял Марту, готовый как к тому, что она отодвинется от меня, чтобы снова погрузиться в сон, так и к тому, что она прильнет ко мне, ища теплоты и ласки, чтобы потом снова заснуть.

– Целых два года. Ты что?.. Не надо. Сейчас для тебя каждый месяц как год – я помню себя в пятнадцать.

– Мне шестнадцать через неделю.

Когда пятнадцать лет назад мы поженились, она была худенькой девушкой, работавшей медицинской сестрой в хирургическом отделении больницы. Тогда я не задумывался, хорошенькая она или нет, хотя мои друзья убеждали меня – правда, в их словах не чувствовалось ни воодушевления, ни убежденности, – что она хороша собой. Женская красота – если не принимать во внимание того естественного и явно поверхностного воздействия, которое она могла оказывать, – никогда не играла существенной роли в моем общении с женщинами. В женщинах я искал некой искры, чувства глубинной, личностной связи. И когда я повстречался с девушкой, которая ими обладала, – пусть и в небольшой степени, но прочно, – я женился на ней. И мне не о чем было жалеть, и я не жалел ни о чем. Она была хорошей женой и хорошим товарищем, немного жесткой в некоторых вещах, но такая жесткость как раз и позволяет кое-чего добиться в жизни. Марта искренне гордилась тем, что я вице-президент компании, пусть и небольшой; она неустанно повторяла, что у меня есть художественный талант, хотя я-то сам знаю, что у меня никакого таланта нет. Я работал в области графики, и когда мне удавалось подойти к решению тон или иной проблемы с точки зрения, так сказать, механической, мне удавалось достигать неплохих результатов. Исходя из этого принципа, я сделал для нашей гостиной несколько больших коллажей из рекламных плакатов, журнальных фотографий, заголовков спортивных изданий и других подобных вещей. Но этими коллажами и ограничилось мое приобщение к высокому искусству. Вспоминая эти произведения, я подумал о том, что Марте они нравились не столько потому, что создал их я, сколько потому, что они представляли ту часть меня, которая была ей неизвестна и непонятна. Ее вера в мои способности как художника была заблуждением, и хотя я никогда не пытался разубедить ее, я никогда и не поддерживал в ней эту уверенность.

– Ну и что?

Я привлек ее поближе, и она прильнула ко мне:

– Который час?

Она обиженно прикусила губу, шикнула:

– Шесть, – ответил я, глядя на тоненькие, мерцающие стрелки часов, тикающих у изголовья кровати. – Льюис заедет за мной через минут двадцать – двадцать пять.

– Ничего…

– У тебя все готово? – поинтересовалась она.

– Да, почти. Мне, собственно, нужно только одеться. Я надену свой старый нейлоновый комбинезон и какие-нибудь теннисные тапочки. А когда приедет Льюис, нужно будет загрузить в багажник все, что беру с собой. Я все уже приготовил – совсем немного. Я их сложил вчера вечером в гостиной, после того, как ты легла.

– Не обижайся. Забудь лучше.

– Радость моя, тебе действительно хочется ехать с Льюисом?

– Не забуду. – И твердо, тверже, чем в прошлый раз, повторила: – Я тебя буду ждать.

– Да, я прямо умираю от нетерпения, – ответил я. – Но если бы я не поехал, то с тоски тоже бы не умер. Хотя работа меня уже достала. Вчера был совершенно гадкий день. Хорошо еще, что хоть после обеда можно было заняться хоть каким-то конкретным делом. У меня вчера было такое чувство... вроде мне все до задницы, все бессмысленно. Мне было на все и на всех наплевать. Если моя поездка с Льюисом поможет мне избавиться от этого ощущения – это как раз то, что нужно.

– Это... я виновата?

– Давай к чувакам подойдем. Они меня провожают.

– О Господи, конечно, нет! – сказал я.

Но на самом деле в этом, частично, была и ее вина. Собственно, в возникновении чувства безысходности есть вина любой женщины – она представляет собой нормальный, обыденный мир.

Подошли. Женька сказал:

– Знаешь, мне не хотелось бы, чтобы ты уезжал вот так... Точнее, я просто не хочу, чтоб ты ехал с таким настроением. Могу я что-нибудь сделать, чтобы исправить его?

– Это Алла.

– Можешь.

Ребята назвались сами. Вопросов не задавали.

– А у нас есть время?

– А мы заставим время подчиниться нам. В конце концов, Льюис может и подождать немного. Не на самолет же мы опаздываем. А вот я ждать уже не могу.

Мы сплелись в любовных объятиях.

Стояли, топтались на скрипучем снегу. Типа песню слушали. Ждали… Алла держалась за рукав Женькиной куртки.

– Ложись на спину, – сказала Марта.

Из военкомата повалили люди. Возле костра запели громче, злее:

У нее были очень ласковые руки, они хорошо знали мое тело. В ней осталось что-то от медицинской сестры – практичный подход к сексу, обдуманные, неспешные действия, лишенные какой бы то ни было стыдливости, направленные на то, чтобы приносить максимум удовольствия. Что меня очень заводило. Кровь быстрее текла у меня в жилах, я весь отдался ее рукам; в тишине было слышно влажное причмокивание ее любовных нутряных соков. Потом Марта сползла с меня, положила посреди кровати подушку, отбросила одеяла нетерпеливым жестом и примостилась спиной ко мне, лицом в подушку. Я пристроился сзади, и стоя на коленях, вошел в нее. Передо мной трепетали, поднимались и опускались ее ягодицы.

– Да, да, вот так, – приговаривала она, – вот так.



Тепло ее тела, охватывающее меня трепещущими волнами, вызвало во мне воспоминание. Перед моими глазами возникла натурщица в студии, отбрасывающая назад свои волосы и прикрывающая грудь рукой. И в самом центре так умело и возбуждающе двигающихся передо мной ягодиц Марты сиял золотистый глаз, зовущий не к сексу, столь необходимому для существования, а обещающий совсем другое – другую жизнь, избавление.

Им так не хватало солнца,Но ночь была с ними на «ты».Вы их называли шпаной! Хой!Они вас называли «менты»!..

* * *



Я отправился в туалет, и стоя с закрытыми глазами, заструил. Опорожнив пузырь, я запахнул халат и посмотрел в зеркало. Свет, падавший сбоку, высвечивал ту часть головы, где волосы мои стали уже совсем редкими, безошибочно отмечая места, лысеющие быстрее всего, и бросая тени под глазами, будто сообщая мне, что кожа вокруг глаз уже никогда не будет такой, какой была раньше. Наверняка я буду стареть быстро. Но пока еще у меня были хорошие плечи, а бедра и живот, хотя и достаточно тяжелые, оставались упругими. Волосы густо покрывали грудь и верхнюю часть спины; заросший участок напоминал по форме ярмо. Свет лампы окрашивал волосы в мягкие сероватые тона, по цвету напоминавшие обезьяний мех.

– В автобус! – раздалась команда. – В автобус!

Майор, потряхивая арбузом живота, пробежал к автобусу, словно первым решил ее выполнить. Занял место у передней двери и стал выкрикивать фамилии.

Если бы у меня была возможность выбрать себе внешность по образцу кого-нибудь из ныне живущих, или исторических личностей, или совместить в себе черты и части тела разных мужчин прошлого и настоящего, я бы не знал, на чем остановиться. Наверное, в какой-то степени я позаимствовал такое отношение к собственной внешности у Льюиса. Он постоянно тренировал свое тело, но к одежде относился весьма равнодушно – у него на каждый сезон было всего два-три костюма. Никакого пиетета к одежде у него не было – не то что к телу. «Важно то, что ты можешь заставить свое тело делать, – говорил он, – и что оно сделает для тебя даже тогда, когда ты и не подозреваешь, что же тебе, собственно, нужно. Если будешь постоянно держать себя в форме, или даже, если хочешь, выходить за пределы того, что ты считал для себя предельно возможным – это и спасет тебя». «Спасет меня? – спрашивал я. – Спасет от чего? Или для чего?» Несмотря на мой скепсис, Льюис принимал меня и поддерживал со мной близкие отношения; можно сказать, что я был его лучшим другом. Он заявлял, что я необычно постоянен во всем и мог придерживаться избранного пути в любом деле почти так же стойко, как и он. Единственным моим недостатком, по мнению Льюиса, было неумение верно оценить расстояние. Он считал, что искусство стрельбы из лука не зависит от верного глаза. То есть, он считал, что стрельба из лука, если она не основывается на врожденных, чисто инстинктивных качествах того, кто ею занимается, вообще не может называться настоящей стрельбой. На четырнадцати мишенях я обычно выбивал около 160 очков, а Льюис стабильно показывал 230, а иногда подымался и до 250. Наблюдать за тем, как он стреляет и как любовно ухаживает за луком и всем тем, что к нему прилагается – тетиву и все прочее он изготавливал сам, – было одно удовольствие.

– Я, наверно, путягу брошу, – сказал Макс. – Деньги надо зарабатывать.

В гостиной было полутемно. На полу и в окнах лунный свет уже погас. Я стоял у окна и смотрел на занимавшийся рассвет, что за последние десять лет мне приходилось делать нечасто. В гостиную вошла Марта. На ней был халат с оборками. Не задерживаясь в комнате, она двинулась на кухню. У двери остановилась.

Женька кивнул, чтоб как-нибудь отреагировать, пожелал:

– Ты не видел Дина? – спросила она.

– Как это? Его что, нет в комнате?

– Удачи. Может, после армейки к себе возьмешь. Как их… телохранителем.

Мои вещи для поездки, сложенные на полу темной, будто затвердевшей кучей, вдруг рассмеялись, и через мгновение сам Дин появился из-за них. В руках он держал мой большой «боуи» в ножнах.

– Может! – заржал Макс. – Возвращайся, короче. Береги себя.

Это было странное зрелище. Было такое впечатление, что мальчик одновременно и понимает, что такое нож, и не знает, для чего он предназначен. Он размахивал и грозил мне им с величайшей любовью, и я тоже стал по-дурацки приплясывать, прекрасно понимая, чем может закончиться неосторожное обращение с очень острым ножом, и ни на мгновение не веря, что это действительно может произойти. Наконец, я отобрал у Дина нож и засунул его туда, в темноту, среди прочих вещей. Только тогда я ощутил, что в комнате прохладно. Холодом тянуло от пола, хотя он и был покрыт ворсистым ковром, и я сообразил, что под халатом на мне больше ничего нет.

Сам Макс был от армии освобожден – в детстве ему отбили почку так, что пришлось вырезать…

Поверх надувного матраса лежал спальный мешок, на нем – моток нейлоновой веревки, нож, мой лук и четыре стрелы. Веревку я купил случайно, увидев ее в спортивном магазине. И сделал это только потому, что Льюис когда-то сказал мне, что «нельзя отправляться в лес без крепкой веревки». Я взял в руки лук. Его было приятно держать в руках, ощущать его вес и водить пальцами по гладким и прохладным изгибам. Это был отличный лук, возможно, я такого лука и не был достоин. Он был не фабричного, а, так сказать, домашнего изготовления. В нем сочетались элементы многих видов стандартных луков – «дрейков», «бен-персонов», «ховаттов», «беаров», – но в итоге он не был похож ни на один из них. К стрельбе из него тоже надо было приноровиться. Центральная часть была достаточно тяжелой, и в целом это был своего рода экспериментальный лук. Я привык к его тяжелой центральной части, и мне это стало даже нравиться, так что с луком иной балансировки мне было бы даже неудобно. Льюис купил этот лук у человека, который был когда-то чемпионом нашего штата и сам этот лук смастерил. У него самого был лук такого же типа, и он превозносил его достоинства, которые поначалу, насколько я помню, казались преимуществами чисто психологического свойства. И лишь постепенно, с течением времени, они стали проявляться на деле. Например, при спуске тетивы отдача была почти неощутима. Стрела уходила очень гладко и, к тому же, тихо. Мой лук не дергался и не щелкал при спуске тетивы, как это происходило с луками Льюиса. Начальная скорость стрелы не была особенно высокой. В первый раз, когда я стрелял из этого лука, мне показалось, что стрела движется невозможно медленно, но потом оказалось, что из моего лука можно стрелять в мишень горизонтально, прямой наводкой, с расстояния больше чем в двадцать метров. Когда отпускаешь тетиву, мой лук какое-то мгновение как будто сомневается, что ему делать дальше, а потом его распрямляющиеся концы резко набирают огромную скорость, и стрела уносится с тетивы, как вышвырнутая катапультой. Траектория полета стрелы очень ровная, самая ровная из всех мною виденных, а проблема отклонения влево-вправо стоит значительно менее остро, чем при стрельбе из луков Льюиса.

Выкрикнули фамилию Женьки, и сразу стало пусто внутри. Хлопки по плечам и спине, короткие пожелания – «давай, Джон… держись… счастливо». И Аллино:

– Возвращайся. Я буду ждать.

Теперь, когда я держал свой лук в руках и смотрел на его внутренние и внешние поверхности из белого стекловолокна, мне казалось, что это именно тот лук, который просто предназначен для меня. Я полностью на него полагался, я верил в него; к сожалению, в слоях стекловолокна стала накапливаться усталость, и на верхней части луки в некоторых местах появились торчащие кончики волокон. Я установил на лук новую тетиву, в которой сделал щелевой прицел. Льюис никогда не прибегал к нему. Этот прицел – замечательная штука. Мы с Мартой раздвинули дакроновые волокна, вставили между ними маленькие зажимчики, а потом Марта обмотала разделенные половинки оранжевой ниткой. Получилась очень красивая тетива, и мне было очень приятно пользоваться ею. Когда лук натянут до предела, щелевой прицел на тетиве подходит максимально близко к глазу. И цель оказывается заключенной внутри него, слегка подрагивая от того физического напряжения, которое требуется, чтобы удерживать лук в устойчивом положении. Такая кадровка цели имеет большие преимущества, по крайней мере, для меня, ибо то, во что стреляешь, становится изолированным от всего окружающего и входит в какое-то странное, особо интимное отношение со стреляющим. За пределами красной рамки уже ничего не существует, а то, что находится внутри нее, становится ужасно важным и существенным; складывается такое впечатление, что цель создана смотрящим на нее глазом.

Отговаривать ее при ребятах было глупо и унизительно. Женька обнял, отпустил и сказал:

Стрелы у меня, правда, были не очень хорошие, но пользоваться ими было можно. Я обычно пользуюсь алюминиевыми стрелами, и я знал по опыту, что стрелы такой толщины и длины – около 70 сантиметров – вполне подходят для стрельбы из моего лука. Именно стреляя такими стрелами, я достигаю наибольшей точности. К луку клейкой лентой был прицеплен колчан, – во-первых, мне хотелось нести все в одной руке, а во-вторых, у меня попросту не было колчана, который можно носить, перекинув за спину. Стрелы выглядели весьма устрашающе – они были оснащены наконечниками «говард-хилл» с двухсторонними лезвиями и длинным оранжевым спиралевидным оперением. Купив стрелы, я измазал их по всей длине зеленой и черной масляной краской, чтобы хоть как-то закамуфлировать; потом пошел к соседу, у которого было точило, и заточил лезвия наконечников. Причем сделал это очень старательно, так что они стали острыми как бритва. Наконечниками можно было бы побриться. А их плоские поверхности я обработал напильником так, чтобы на них образовались маленькие зазубрины – это, как утверждал журнал «Стрельба из лука», способствует более глубокому проникновению наконечника в цель. Я попробовал край одного из наконечников пальцем, и пришлось идти к свету смотреть – не порезался ли.

– Пока.

Пореза не было, и я отправился в спальню. Достал из бумажника двадцать долларов, прошел через гостиную на кухню. Марта, босая, ходила туда-сюда перед плитой, ее очки поблескивали, отчего казалось, что она подмигивает. Посмотрел сквозь окно на наш задний дворик. Держа в руке теннисные тапочки, я сел на пол и стал надевать их, продолжая смотреть в окно. Деревья казались порождениями совершенно дикой природы, свободными созданьями, которые лишь случайно оказались рядом с жильем человека, и меня это странным образом взволновало. Дин подошел ко мне сзади и потянул за рукав комбинезона. Я взял его на руки, все еще продолжая глядеть во двор. Обычно детям сразу становится скучно, если взрослые молчат, уставившись на что-то, – дети не понимают, как можно долго смотреть на то, что не движется. Однако на этот раз Дин замер. Я, не шевелясь, смотрел на мир, окружавший нас, и Дин не шевелился тоже. Я поцеловал его, он обнял меня за шею. Обычно он не проявлял нежностей такого рода, и то, что он сделал это сейчас, зародило во мне какое-то беспокойство. Марта тоже подошла ко мне поближе. Ее лицо было разгоряченным от жара плиты. Я поднялся на ноги, и теперь мы все стояли, как примерная семья на фотографии.

И быстро пошел к автобусу.

– А ты хоть знаешь, куда вы, собственно, едете? – спросила она.

Сразу пробрался на заднюю площадку. Выдохнул. Вспомнил, что у него нет ее адреса, и стало еще легче. Всё – отрезало. Новая жизнь.

– Так, в общих чертах. Наш маршрут точно знает Льюис. Это где-то на северо-востоке штата. Он там часто ловит рыбу. Если все будет в порядке, мы должны вернуться в воскресенье вечером.

– А что может быть... не в порядке?

Призывники влипли в окна, махали провожающим. Стекла запотевали, они терли их рукавами… Женька стоял спиной к заднему окну, смотрел в пол, покачивал сумкой с колобками носков, трусами, щеткой, пастой, парой бутеров…

– Все будет нормально, но ведь всякое бывает. Слушай, если бы я считал, что в этом путешествии нас может подстерегать какая-нибудь опасность, ни за что бы не поехал. Поверь мне, ни за что! Я просто хочу немного отвлечься, развеяться. К тому же, говорят, горы в это время года очень красивы. Вот, кстати, – я возьму с собой фотоаппарат.

Военкомовский майор забрался в автобус и отрывисто, сквозь одышку, сказал водителю:

Я снова пошел в спальню и взял свой «роллейфлекс», принадлежавший студии. Взял еще запасную тетиву и положил ее в боковой карман на штанине комбинезона. Когда я вернулся на кухню, я увидел в окно, что Льюис уже приехал. Я одной рукой обнял Марту за плечи – таким жестом обычно мужчины обнимают своих друзей, – но тут же обхватил ее и второй, сцепив пальцы за спиной. Дин обошел ее сзади и стал разнимать мои руки.

– В карантинку… на Обводном… давай.

Когда я вышел из дома, Льюис уже выбрался из машины и шел навстречу нам. По мере того как он подходил все ближе, его раскрасневшееся волчье лицо расплывалось в широкой улыбке. Обычно он постоянно улыбался, но малознакомые люди неправильно воспринимали эту улыбку, потому что видели лишь профильную часть ее, и от этого им могло казаться, что у него на лице постоянно присутствует какое-то ускользающее выражение самоуверенности и немножко сумасшедшинки – перед ними представало лицо врожденного оптимиста и непоседы. На голове у него была шляпа, какие носят в австралийской глубинке; она была закреплена под подбородком кожаным ремешком. Я вынужден был признать, что в этот раз он надел ее весьма кстати. Держа в руках фотоаппарат и лук, я пошел вместе с ним к машине.

Женька не выдержал, оглянулся.

Машина была забита разными вещами: две палатки, плотные подстилки, два лука, коробка стрел, спасательные жилеты, спиннинг, продукты. Он был фанатик всего, что касалось готовности к путешествию; именно благодаря этой черте его характера он настаивал, чтобы я взял с собой веревку – она, свернутая кольцами, свисала у меня с пояса. Сам я был уверен, что она мне совершенно не понадобится. Льюис также настоял на том, чтобы я надел нейлоновый комбинезон, потому что, по его словам, «нейлон быстро высыхает». Но при всем при этом, если ему нужно было, он мог поехать по разбитой дороге, по которой никто уже не ездил лет пятнадцать, прыгая по ухабам, не считаясь ни со своим удобством, ни с удобством тех, кого он вез, не заботясь о своей машине. Я надеялся, что на этот раз обойдется без такой тряски. Стоя рядом с ним, я чувствовал, что этим ранним утром он мне особенно близок. У него был вид человека, который всегда готов с радостным предвкушением броситься в какое-нибудь безумное предприятие. Рутинная моя жизнь давила на меня своей тяжестью, но когда я был рядом с Льюисом, я всегда чувствовал, что этот вес становится легче, а я становлюсь сильнее и мужественнее.

Дым из выхлопной трубы ударил Аллу по коленкам, и автобус тронулся.

Льюис стал складывать мои веши в машину, как всегда, аккуратно и деловито. Заднее окно оказалось чуть ли не полностью закрытым изнутри вещами, почти все из них были зеленого цвета разных оттенков. Прежде чем положить мой лук в машину, он повертел его в руках.



– Смотри, тут стекловолокно потихоньку сдает, – сказал он, проводя пальцем по верхней части лука.

1991–1992, 1998, 2020

– Надеюсь, он еще продержится. Эти волокна уже давно торчат так.

– А знаешь, – продолжал Льюис, – мне нравится этот лук. Бывало, стоишь с ним, держишь в руках после того, как спустишь тетиву, и думаешь – какого черта, что за дурацкий лук! А потом смотришь – а стрела торчит в мишени.

Остров последнего лета

– Да, к нему нужно привыкнуть, – сказал я. – С этим луком чувствуешь себя раскрепощенным.

Как-то так совсем по-будничному солнце покинуло нас. Наступила затяжная ночь. Может быть, вечная. Резко похолодало. Электричество стало не для всех. Вскоре началось разрушение и одичание нашего города.

– Ага, теперь ты это понимаешь! – воскликнул Льюис. – И каждый раз, когда будешь стрелять из него, будешь вспоминать.

* * *

– Поехали, – сказал я. – Солнце уже встает. Мы можем поесть по дороге. А там, на севере, и речка нас заждалась.

Его вытянутое вперед лицо расплылось в хитрой усмешке.

Сухой, похожий на пыль снежок посыпал застывшую в кость землю. Я лежал в куче колотых кирпичей и смотрел вверх. Вверху было черное небо. Кое-где нехорошим светом горели звезды. Звезды были редки, но горели постоянно. Разделения на сутки не ощущалось. Это действовало на психику.

– Ты прямо моими словами говоришь.

Кто-то прошел неподалеку. Я затаился. Людей надо бояться, они поедают друг друга. Ночь очень быстро сделала их хуже зверей… Шаги удалились, я свободно вздохнул, выпуская столб белесого пара. Потер шершавой ладонью обмороженный нос. Поворочался и успокоился.

– Это ж надо, – сказал я и отправился в последний раз в дом, чтобы забрать сумку с одеждой, в которую засунул шерстяной пуловер, пару маек и джинсы, в которых предполагал спать.

Искал солнце, но почти равнодушно, без всякой надежды. Может быть, это оно – самая яркая из подмаргивающих, насмешливых точек? Холодные точки… Зачем оно ушло? Без него очень страшно. Без него только смерть.

Закончив грузить вещи, мы обернулись и помахали Марте и Дину, стоявшим в дверях. Очки Марты оранжевыми отсветами отражали восходящее солнце. Я залез в машину и захлопнул дверцу. Байдарка, закрепленная на крыше, придавливала машину к земле, весь салон был забит вещами, поверх которых лежали луки. Мы перестали быть теми, кем были вчера – по крайней мере, я. Если бы с нами произошел несчастный случай, и пришлось бы «устанавливать личность» по тем вещам, которые были на нас и которые мы везли с собой, скорее всего, пришли бы к мысли, что мы геодезисты, топографы, охотники, геологи-разведчики или коммандос передовой бригады каких-то войск, готовящих вторжение. Теперь я был просто обязан оправдать все эти приготовления и должным образом использовать все эти вещи; если не удастся, каким дурацким все это окажется – как, впрочем, и все остальное в этой жизни.

Покопавшись под собой, я вытащил небольшой вилок капусты. Вилок был мягкий, сырой – я отогрел его. Он остался с последнего лета. Я нашел его в разоренном огороде, где частный сектор, по улице Трудовой. Вилок уже слегка погрызен мной в замороженном виде, как только был найден, а теперь я съем его не спеша, с удовольствием. Глядя на звезды.

Я подумал о том, где мне придется спать следующей ночью – о змеях, которые наверняка в такую теплую, не по сезону, погоду повыползали из своих нор, о твердых веточках под боком, о насекомых, которыми кишит лес. И мне вдруг страстно захотелось – у меня действительно было такое желание – вернуться домой, сказаться больным, найти какой-то предлог... Я даже стал прислушиваться – не зазвонит ли телефон, и уже начал раздумывать над тем, что скажу разносчику газет или страховому агенту, или кому-нибудь там еще, кто мог бы звонить в такую рань... тогда я мог бы вылезти из машины, а потом придумать какой-нибудь благовидный предлог, чтобы не ехать с Льюисом, снять комбинезон... А больше всего мне хотелось просто вернуться в дом, поспать еще немного, а потом поехать на работу... А, я же взял отгул на сегодня! Ну, тогда я бы с удовольствием отправился поиграть в гольф... Но все вещи уже уложены в машину, рядом сидит Льюис со своей самой широкой улыбкой на лице, и всем своим видом показывает, что я – один из избранных, и что он вытаскивает меня на пару дней из скуки обыденщины, или, говоря его словами, позволяет мне «сломать стереотип».

– Поехали, – сказал он. – Из сонного царства тихонь в бурное царство плещущейся воды.

Сел и принялся есть, отрывая листья пластинками и пихая их в ротовое отверстие. Жевать было больно, так как зубы шатались; боковые сгнили, а два передних уже выпали. Но все равно – питаться это приятно. Особенно чем-нибудь тепленьким. Супец, картофельное пюре с котлетой… Одеревенелый язык вскоре ожил и почувствовал вкус капусты, его даже стало слегка пощипывать.

Я оставил кочерыжку, спрятал ее за пазуху, про запас. Счастливо рыгнул в пустоту. Снова лег на кирпичи. Потянулся. Внутри забурчало, мой желудок переваривал пищу.

С торчавшей над ветровым стеклом байдаркой мы проехали по дороге, ведущей к дому, потом повернули налево; машина ускорила движение, потом повернула еще раз налево и, выехав на шоссе, помчалась по нему на большой скорости. Я глядел в окно, поставив ногу на сиденье. Мы спустились с холма, потом взобрались на следующий и покатили по ровной местности. Через минуту мы были у места встречи. «Олдсмобиль» Дрю стоял у обочины четырехрядного шоссе. На крыше машины была установлена старая деревянная байдарка, которая подходила скорее для плавания по озеру; видавшие виды веревки опутывали ее как сетка; чтобы лодка не царапала крышу, под нее было подстелено старое армейское одеяло. Льюис, не снижая скорости, пронесся мимо «олдсмобиля» и выехал на подъем, ведущий на автостраду. Когда мы проезжали мимо машины Дрю, я показал сидевшим в ней Боллинджеру и Бобби Триппу два пальца, растопыренных в форме буквы \"V\"[3]– когда-то, после победы над Германией, Черчилль приветствовал таким образом радостные толпы англичан. А Бобби классическим жестом показал мне в ответ оттопыренный вверх средний палец. Я повернулся лицом к набегавшей на нас дороге, удобно растянулся на сиденье и стал наблюдать за тем, как солнце вступает в свои права.

* * *

Солнце поднималось справа от меня, становясь все ярче и ярче, забираясь все выше в небо над заправками «Тексако» и «Шелл», пивными, закусочными «драйв-ин»[4], которые будут мелькать мимо окна на протяжении следующих двадцати миль. Мне не было до них никакого дела, они были для меня чем-то совершенно чудным, закрытым и проносились по обеим сторонам дороги, будто на экране. Но я когда-то побывал в одной из этих «заезжаловок». В желудке у меня произошло какое-то шевеление, и я узнал ее. Справа, по ходу движения машины, я увидел приближающуюся к нам длинную вереницу белых бетонных столбов, за которыми располагался красно-белый «драйв-ин»; оцинкованная крыша отражала лучи солнца; свет вспыхивал, зависал в воздухе, прыгал под разными углами. Я, прищурив глаза, высмотрел один столб в ряду других, и он, казалось, вырос в размерах, подобно тому, как это происходит в глазу ястреба, высматривающего добычу.

Высокий железобетонный забор тянется бесконечно. Его воздвигли очень быстро, сразу после того, как не стало дней. За этим забором светло, там жизнь почти как при солнце. Там живут полезные люди, а остальные умирают здесь.

Два года назад, на Рождество, я стоял там, прислонившись к этому столбу; я боялся от него оторваться и прижимался к нему все плотнее, пока, наконец, не начал вертеться вокруг него, все быстрее и быстрее. Потом мне, хотя и с трудом, удалось остановиться, и меня вытошнило, сначала наполовину переваренными кусочками пищи, потом крепкими напитками – они хлестали из меня, как разноцветный коктейль. Днем мы отмечали Рождество у нас в конторе, а потом, насколько я помню, Тэд решил, что неплохо бы выпить еще пивка, которое, по его мнению, должно было меня отрезвить, и мы поехали сюда, в эту заезжаловку. Но когда Тэд увидел, в каком состоянии я оказался после этого пива, он пришел в ужас – человек незнакомый и то смутился бы меньше, лицезрея меня в таком виде. Много раз, когда я был пьян, мне казалось, что некоторые вещи и предметы вокруг меня тоже пьяны, но хотят помочь мне – например, дружелюбные столы, диваны и даже деревья. Однако столб оказался просто мертвой вещью, холодной, бетонной, такой же недружелюбной, как и зимняя ночь. В нем не было никакой теплоты, никакого движения, и я не мог поделиться с ним своим теплом и своим вращением. На меня, обнимающегося с этим столбом, смотрели с возмущением люди, сидящие в машинах, одетые в приличные пальто; их лица, на которые падал свет неоновой вывески, никогда не устающей менять свои цвета, становились попеременно то голубыми, то зелеными; мне показалось, что мой желудок схватила холодная рука, значительно более холодная, чем столб, все во мне прыгнуло вверх, желудок выворачивался наизнанку. И я больше не сдерживался, и все еще хватаясь за столб, позволил всему, что было у меня в желудке, вырваться наружу. Я слышал, как вокруг заводились двигатели машин, а внутри меня мускулы выдавливали из желудка все, что там еще оставалось. Должно быть, я пару раз стукнулся о столб головой – на следующий день я обнаружил на голове пару шишек, одну прямо над глазом. Теперь, проезжая это место, я развернулся на сиденье, чтобы повнимательнее рассмотреть этот столб, наверное, надеясь увидеть в нем что-нибудь особенное. Может быть, я ожидал увидеть выцветшие пятна на земле вокруг него, или что-нибудь в таком роде, – которые свидетельствовали бы о том, что я когда-то там нагадил. Но ничего подобного я, конечно, не увидел, однако почувствовал неприятный потусторонний холодок в животе, желудок встрепенулся – но в следующее мгновение мы были уже далеко. Скоро шоссе сузилось до двух полос, и предместья закончились.

Время от времени какие-то отчаянные рвутся за этот забор, чтобы внедриться в тамошнее население; чтобы выжить. Но их сшибают с лестниц и веревок неусыпные автоматчики. Убитых тут же оттаскивают от забора и поедают, пока не остыли.

Этот переход не был постепенным: можно было бы остановить машину на том рубеже, где предместья заканчивались и начиналась сельская местность южной глубинки. Мне захотелось это сделать, вылезти из машины и узнать, какие у меня возникнут ощущения. Предместье заканчивалось мотелем; дальше простирались поля, заросшие сорняками; затем, по обеим сторонам дороги, замелькали рекламные щиты, с которых улыбались румяные девушки, с которых Иисус призывал к спасению, на которых пенились напитки. Даже стены сараев были покрыты рекламой. Мы неслись вперед, с байдаркой на крыше, по дороге, вдоль которой нескончаемой вереницей тянулись сливающиеся в пестрые ленты огромные рекламные щиты, призывающие покупать патентованные лекарства и спасаться, приобщаясь к Библии. Езда по нашим дорогам могла натолкнуть на мысль, что у нас на Юге ничем иным, кроме приема лекарств и распевания евангельских гимнов, не занимаются. И что южане, у которых, судя по этим рекламным щитам, нарушены все естественные процессы выведения шлаков из организма, постоянно страдают жесточайшими запорами и вынуждены поэтому принимать слабительное, чтобы иметь возможность с достоинством отправиться в церковь.

Здания стоят мертвыми глыбами. В них уже давно не живут, лишь немногие укрываются на ночлег. Деревянные постройки и другие способные гореть предметы сожгли. И теперь костер такая же редкость, как и еда.