Глава 14

Когда летом 1945 года Дональд и Одри Синклер переехали из дома 23 на Киркгейт в «Саутвудс-Холл», Альф с семьей вернулись из Соуэрби в старый дом в Тирске и прожили там восемь лет. Вместе с ними переехала теща Альфа Лаура Дэнбери. Его тесть, Хорас Дэнбери, умер в январе того же года, и Лаура не хотела оставаться одна в «Блейки Вью». Следующие тридцать лет «Лап», как все ее называли, будет жить с нами.

Лал не была типичной сварливой тещей из анекдотов. Это была спокойная, доброжелательная дама, с которой мы ни разу не ссорились. Она не доставляла никаких хлопот напротив, оказалась ценным приобретением, поскольку всегда охотно выполняла обязанности няньки, когда Альф с Джоан куда-нибудь уходили. Она также очень помогала Джоан управляться с большим домом — вместе с дочерью занималась готовкой и уборкой.

Несмотря на помощь Лал, содержать дом на Киркгейт в чистоте оказалось тяжелой ношей для Джоан. Альф постоянно переживал, видя, как жена днем и ночью надрывается в этом огромном доме. Она была просто одержима домашней работой и упрямо боролась, стараясь, чтобы все в доме сверкало и было в идеальном порядке. «Ради всего святого, Джоан! Перестань скрести эти каменные полы!» — этот крик мы слышали почти каждый день. Видя, что его мольбы остаются без ответа, Альф понял, что единственный способ остановить саморазрушение жены — это найти другой дом и уехать с Киркгейт. «Домомания» матери станет главной причиной нашего переезда из старого дома в 1953 году.

Все три этажа были в распоряжении семьи. Верхний этаж, где сначала жили Альф и Джоан, почти не использовался. На втором этаже располагались три спальни и ванная, а внизу — гостиная, столовая, кухня и кладовая.

В те дни работы с собаками и кошками было очень мало, и приемных и кабинетов врача попросту не существовало. Клиенты заходили прямо в дом, где их животных осматривали на маленьком деревянном столике.

Просторные и прекрасно оборудованные кабинеты, показанные в сериале и фильмах по книгам Хэрриота, были сильным преувеличением. Настоящий «Скелдейл-хаус» никогда не выглядел столь внушительно, и наши комнаты часто превращались в своего рода приемные и кабинеты. Дом с его длинными извилистыми коридорами и прелестным садом, безусловно, обладал определенным шармом, но, в общем-то, в нем не было ничего особенного. К тому же он был ужасно холодный.

Жизнь современных специалистов по крупным животным остается нелегкой, им приходится сражаться со сложными случаями в мороз и холод, но они, по крайней мере, возвращаются в теплые помещения с центральным отоплением. Молодой Альф Уайт был лишен этой роскоши. Он возвращался на Киркгейт, 23. Мы провели там много счастливых лет, но старый дом никогда не отличался комфортом. Зимние ветра пробирались в каждую щель, сквозняки гуляли по коридорам, выложенным каменными плитами. В детстве я ходил в коротких штанишках и часто мерз. Отец в ответ на мои жалобы обычно советовал: «Бегай, Джимми, бегай!» — и я носился по всему дому, чтобы согреться.

Сейчас зимы в Йоркшире кажутся тропическими по сравнению с суровыми морозами моего детства. Снег шел почти каждый день, и с водосточной трубы свисали огромные сосульки. Окна покрывались ледяной коркой, и в моей памяти сохранились красивые зимние узоры на стеклах, — сегодня в наших теплых домах с центральным отоплением такое нечасто увидишь. Единственными источниками тепла в доме были два камина на первом этаже, топившихся углем, и жутко своенравная печь в кабинете.

Все приходилось делать очень быстро: любое промедление приводило к гипотермии. Зимой по утрам, выбравшись из-под теплого одеяла в промерзшей комнате, отец бежал вниз на кухню, чтобы разжечь камин. Его никогда, даже с натяжкой, нельзя было назвать рукастым человеком, и он был совершенно неспособен выполнять какую-либо работу по дому. Если он пытался повесить картину на стену, она неизменно падала на пол. Когда его просили поменять электрическую вилку, он долго и сосредоточенно с ней возился, потом во все стороны летели искры, и дом погружался во тьму. С тем же успехом он разжигал камин, и когда домашние по утрам спускались на кухню в поисках тепла, их ждало разочарование. Я так и вижу эту картину: из глубины камина вырываются черные клубы дыма, среди них изредка вспыхивают крошечные дрожащие языки пламени и через несколько секунд исчезают так же внезапно, как появились.

То ли дело огонь, разведенный матерью в гостиной. Она могла в считаные минуты разжечь адское пламя, и мы сидели в этом оазисе тепла, а гулявшие по комнате сквозняки теребили шторы на окнах.

Конечно, я никогда не забуду пробирающий до костей холод, царивший на Киркгейт, 23, но те морозные снежные дни навевают мне теплые и ностальгические воспоминания. Все дети любят снег, и я не был исключением. Отец относился к нему немного иначе. Для меня снег означал катание на санках и игру в снежки, ему же снег доставлял неприятности, не позволяя добраться на отдаленные фермы. Сильный снегопад 1947 года, когда с января по апрель снег шел почти каждый день, вынуждая отца по несколько дней сидеть дома, означал для него финансовые потери, которые он не мог себе позволить.

Если дома Альф жил без особого комфорта, то в машине удобств было и того меньше. Быстрые современные автомобили с теплыми уютными салонами имеют мало общего с маленькими машинками, на которых ездил Альф. Зимой долгие поездки на фермы требовали от него неимоверной выносливости. В машине не было обогревателя, и в особенно морозную погоду стекла покрывались снежной коркой, поэтому ему приходилось ехать, высунув голову из окна, чтобы не сбиться с дороги. С практически неработающими у машины тормозами и лысыми как коленка покрышками, эти поездки были не только неудобными, они были просто опасными. К счастью, движение в те дни было гораздо менее интенсивным, чем на современных дорогах.

Я вспоминаю, как мальчиком ездил вместе с отцом и мучительно страдал от холода. Я всегда был довольно шумным ребенком, и в ответ на мои возмущенные вопли он советовал пошевелить пальцами в сапогах или хлопать в ладоши, чтобы разогнать кровь.

Отсутствие подогрева лобового стекла создавало огромные неудобства, но, помню, однажды отец с гордостью продемонстрировал мне свое последнее приобретение. Это был кусок проволоки, прикрепленный к лобовому стеклу двумя присосками. Конец проволоки шел к аккумулятору, и стоило щелкнуть переключателем, как на стекле через некоторое время оттаивал небольшой квадратик.

— Смотри, Джимми! — воскликнул он, всматриваясь сквозь крошечное окошко. — Мне все видно! Разве это не чудесно?

Альфу приходилось мириться не только с дискомфортом своих первых автомобилей, но и с недостатком их мощности. Его старенький «Остин-7» разгонялся максимум до 50–55 миль в час, но при этом страшно гремел и вибрировал. На скорости 50 миль в час Альфу казалось, что он преодолевает звуковой барьер.

Эти маломощные двигатели создавали массу неудобств для тех, кто работал в холмистой местности. Одним из самых тяжелых холмов в практике был Саттон-Бэнк, крутой склон которого представлял серьезную преграду для любого, кому надо было подняться на вершину Хэмблтонских холмов. Современный автомобиль спокойно взлетает наверх на высшей передаче, но в те годы требовалось применить инженерную смекалку, чтобы взобраться по склону. Машинам Альфа было не по силам одолеть Саттон-Бэнк, но вскоре он справился с этой задачей, разработав собственную методику. Маленькие автомобили с задним приводом — как его старенький «Остин-7», — назад ехали на первой передаче, поэтому, добравшись до подножия холма, Альф в три приема разворачивал машину и карабкался в гору задним ходом.

Несмотря на все неудобства, Альф был счастлив. Он работал в местности, которую очень любил, и в практике, которую с полным основанием мог называть своей.



В 1946 году произошло радостное событие для Альфа: его старинный друг Алекс Тейлор вернулся с войны и приехал жить в Тирск. Он воевал в африканской пустыне и в горах Джим Уайт Италии и после демобилизации надеялся найти работу в Йоркшире, рядом со старым приятелем. Алекс был помолвлен с американкой по имени Линн. Они познакомились в Риме, и девушка скоро должна была приехать к нему в Тирск.

Альф был счастлив снова видеть Алекса. Он питал особую симпатию к своему лучшему другу из Глазго. Когда родился я, он написал Алексу в Африку и попросил стать моим крестным отцом. Меня назвали Джеймсом Александром в честь человека, которого отец считал своим ближайшим другом.

Когда Алекс вернулся в Британию, он был молод, здоров, собирался жениться и готовился начать новую жизнь дома. Существовали только две маленькие проблемки: у него не было ни гроша в кармане, и он не имел ни малейшего представления, что будет делать. В этот период ему на помощь пришел Альф. Алекс несколько недель жил на Киркгейт, 23 и вместе с Альфом ездил по вызовам на фермы. Ему так понравилась жизнь на свежем воздухе, что он решил заняться фермерством.

Альф поговорил с местными фермерами, и Алекс с Линн, которые поженились в мае того же года, в скором времени поселились в Олдстеде у Томми Бэнкса, славного, уважаемого фермера с большим стадом молочных коров. Работникам на фермах платили очень мало, но Алекс получал средства к существованию и к тому же приобретал ценный практический опыт.

До внедрения механизации, когда большую часть работы выполняли вручную, каждая ферма нанимала работников. Им приходилось косить траву, собирать урожай и чистить загоны для скота, — все это требовало тяжелого физического труда. Старое слово «батрак» имело именно такое значение. Тело у работников становилось крепким, как тиковое дерево, и хотя Алекс считал себя сильным и здоровым — за пять лет службы в армии он прошел много километров по горам Италии, — он был не готов к типичному рабочему дню йоркширского фермера.

Для начала Томми Бэнкс поручил ему перетаскать стокилограммовые мешки с зерном к дверям амбара. Сыновья Томми, Фред и Артур, легко взбегали по лестнице с тюками на плечах, но когда Алексу на плечи взгромоздили первый мешок, у него подогнулись колени, и он рухнул на пол, дрыгая руками и ногами под своей огромной ношей, будто придавленный жук. Парни на ферме повеселились от души.

После ухода с фермы Бэнкса Алекс и Линн сняли жилье в Тирске, где провели три года. Альф сумел подыскать для Алекса работу еще у нескольких фермеров, которые были хорошими клиентами ветеринарной практики.

После Томми Бэнкса Алекс устроился на работу к Бертраму Бозомуорту. Эта работа оказалась не легче, чем в Олдстеде. Она была тяжелее. В пору расцвета Берт — он жив до сих пор, — был воплощением жесткого йоркширского фермера, человека, вся жизнь которого проходит в тяжелом труде. Он работал «от заката до рассвета» и ждал того же от своих работников. Строгий, но справедливый человек.

Алекс с оттенком сухой иронии вспоминает, как в колючий мороз вставал в шесть утра и ехал за пять километров на ферму Берта на старом проржавевшем велосипеде Джоан. Там, помимо обычного каторжного труда — дойки коров, кормления животных и чистки коровника, он часами выдергивал свеклу из мерзлой земли. Каждый вечер Алекс возвращался домой в состоянии полного истощения. Он, еле волоча ноги, вваливался в дом и падал на стул, и так сидел, уронив голову и бессильно свесив руки. Когда Альф смотрел на его обмякшее тело, на потрескавшиеся руки с окровавленными пальцами, то часто думал, хорошую ли услугу оказал другу, познакомив его с жизнью фермера.

Однажды Альф приехал по вызову на ферму Берта Бозомуорта, и тот сказал ему:

— Мне нравится Алекс. Отличный малый. Знаете, я не думаю о нем как о работнике, он скорее компаньон!

Алекс Тейлор, «компаньон» Берта, от души смеется, когда мы вспоминаем те старые времена, но пятьдесят лет назад ему было не до смеха.

Есть старая поговорка: «Тяжелая работа еще никого не убивала». С этим можно поспорить. Тяжелая работа искалечила многих фермеров и ветеринаров, но такие люди, как Берт Бозомуорт, пожалуй, служат подтверждением этой поговорки. Неудивительно, что отец глубоко уважал йоркширских фермеров своего времени; некоторые из них казались ему несокрушимыми.

Хотя изнуряющий труд на йоркширских фермах едва не сломал Алекса Тейлора, он стал первым шагом молодого человека на пути к успешной карьере в области управления недвижимостью. Он никогда не забудет, какую помощь ему оказал его друг Альф Уайт в те тяжелые, суровые дни в Тирске.



9 мая 1947 года стал памятным днем для Альфа и Джоан. В тот день на свет появился их второй ребенок — дочь Рози. Альф, Дональд, Алекс и еще несколько друзей решили с размахом отметить ее рождение. Они собрались в тирском пабе «Черный конь» (питейное заведение, которого, как и многих других, больше не существует), и Альф впоследствии описал эту бурную вечеринку в своей седьмой книге «Всех их создал Бог».

Продажа спиртных напитков после определенного часа была строго запрещена, и пирушку грубо прервал местный полицейский, который внезапно ворвался в паб, угрожая всех вызвать утром к магистрату. Однако под воздействием тонкой дипломатии Альфа и его друзей служитель закона решил поучаствовать в празднике и спустя несколько часов все еще сидел в пабе. Только на рассвете компания отправилась по домам в машине Альфа, зигзагами катившей по рыночной площади Тирска. Алекс сидел сзади, отчаянно пытаясь утихомирить пьяного полицейского, выкрикивавшего непристойные ругательства в адрес машины полицейского инспектора, припаркованной под городскими часами.

Рождение Рози ознаменовало начало периода, в течение которого Альф все больше времени проводил с семьей. Несмотря на напряженный рабочий ритм, он всегда находил время для нас, особенно летом, когда в практике наступало относительное затишье. Он возил нас на море, ходил с нами в походы по холмам в окрестностях Тирска, а еще мы много ездили вместе с ним на фермы. Этот период он часто называл «одним из самых счастливых в своей жизни». Альф Уайт был не только прекрасным ветеринаром, он был любящим мужем и отцом.

С 1945-го по 1950 год в его жизни, однако, доминировала работа. Став полноправным партнером, Альф все силы отдавал практике. То были годы не только тяжелого труда, но и колоссальных перемен в его профессии, когда новые технологии и лекарства постепенно вытесняли старые методы лечения. Хотя жизнь ветеринара стала чуточку легче, это все равно была работа не для слабака.

Однажды — я тогда еще учился в начальной школе, — отец сидел напротив меня за столом. Глаза его запали от усталости. Он полночи провозился с тяжелым отелом и выглядел более изможденным, чем обычно.

— У тебя измученный вид, Альф, — заметила мать.

Он откинул голову, посмотрел в потолок и глубоко вздохнул.

— Так и есть, — ответил он. — Утром мы попали в настоящую мясорубку!

Неудивительно, что он устал. После тяжелой ночи в коровнике они с Дональдом пережили мощный стресс, который так часто случается в жизни ветеринара. Их вызвали на ферму близ Бидейла кастрировать огромного коня. В те дни Дональд и Альф делали эту работу «стоя» — оперировали животное под местной анестезией. Этот метод требовал большой осторожности и сноровки. Многие ветеринары получали серьезные увечья и даже погибали от жестоких ударов, нанесенных пациентом.

Потеря семенника, естественно, не входила в планы этого животного, и он оказался трудным пациентом. Дональд только приступил к делу, как почувствовал легкое дуновение ветерка у своего лица. Нож, который он держал в руке, волшебным образом испарился. Молниеносный удар, выбивший нож из рук Дональда, прошел всего в нескольких сантиметрах от его головы. Вот тогда и началось настоящее представление.

Альф с Дональдом, благодарившим Бога за то, что остался жив, вывели коня на поле и надели ему намордник с хлороформом, — было решено провести операцию под общим наркозом. Конь бурно отреагировал на эти манипуляции, взвился на дыбы и пулей понесся по полю, потащив за собой Альфа, мертвой хваткой вцепившегося в веревку. Зрелище, по-видимому, было занятным, но вскоре услуги Альфа оказались ненужными. Хлороформ начал действовать, и огромный конь проломил забор, огораживающий сад, разровняв в процессе цветочную клумбу. Наконец все было кончено: Альф сидел на голове коня, а Дональд быстро оперировал среди смятых цветов.

За этим увлекательным спектаклем наблюдал хмурый хозяин сада, — судебное разбирательство вполне могло стать еще одним пунктом повестки дня.

Помню, отец говорил мне, когда я был еще очень молод:

— Удалить тестикулы у коня очень просто. Настоящее искусство — убедить его с ними расстаться! — Помолчав несколько секунд, он добавил: — Однажды — не знаю когда, — кто-нибудь придумает препарат, который будет помещаться в небольшой шприц. Одна инъекция — и конь мирно падает на землю. К нему подходит ветеринар и делает свое дело, — никаких криков, никаких мелькающих перед лицом копыт, просто спокойная, профессиональная операция!

Пророческие слова! Сейчас в нашей практике мы вводим пациенту небольшую дозу анестетика, а потом благополучно выполняем свою работу. Какой контраст с теми захватывающими приключениями, которыми «наслаждался» Альф в свои лучшие годы! Часто цитируют его слова, сказанные в 1992 году: «Мне нравится писать о моей работе, потому что я ее любил, и во времена моей молодости она была особенно интересной. Для меня она была чем-то вроде оплачиваемого отпуска. Мы много смеялись. Сейчас в ней больше науки, но меньше смеха». Как известно читателям Джеймса Хэрриота, смеха действительно было много, и было забавно вспоминать разные веселые случаи, — но в то время они не казались такими уж смешными. Помню, мальчиком я громко смеялся, когда мне рассказали о приключении с конем, но я не помню, чтобы отец разделял мой восторг.

Огромные перемены в профессии ветеринара происходили на глазах Альфа Уайта. Проработав больше сорока лет, он, как никто другой, имел полное право писать об изменившемся облике ветеринарной практики. В те времена работа требовала больших физических усилий. Ее мог выполнять только мужчина, и чем сильнее он был, тем лучше. Помимо принятия родов у коров и лошадей, день ветеринара был заполнен такими процедурами, как обрезка копыт, туберкулинизация и удаление рогов, и хотя многие задачи сегодняшних ветеринарных врачей тоже требуют тяжелого физического труда, они располагают более эффективными лекарствами и современным оборудованием.

– О Господи, Господи!

В 1950-х сельскохозяйственная промышленность решила, что крупному скоту лучше будет без рогов, и Альф провел много часов, отпиливая их или отрубая с помощью так называемой гильотины. Это была тяжелая работа. Рога часто были твердыми, как гранит, и обезроживание больше напоминало бойню, чем хирургическую операцию. Однако эта процедура требовала определенных навыков, и многие ветеринары гордились хорошо и профессионально выполненной работой. Альф урчал от удовольствия, когда через шесть-восемь недель видел плоды своего труда — гладкие ровные бугорки на голове в том месте, где раньше красовалась пара зловещего вида рогов.

– Послушай, все обстоит именно так, как я только что сказал. Именно так! Мы не можем позволить никому, кто в этом разбирается, осматривать его. Если мы вернемся без него – ну, случилось несчастье, не повезло. В конце концов, мы ни хера не понимаем в плавании на байдарках. И пускай кто-нибудь попробует доказать обратное! Мы приехали на эту ебаную реку, ничего о ней не зная. Разве это не святая правда? Поначалу все шло нормально, а потом мы перевернулись. Потеряли вторую лодку. Льюис сломал в порогах ногу, а Дрю утонул. Этому все поверят. Но объяснить, как так получилось, что одного из нас убили выстрелом из винтовки – не удастся.

Ампутация рогов была грубой и трудной работой, но роды у коровы и лошади иногда проходили еще тяжелее. Сельскохозяйственные животные, которые никогда не отличались склонностью к сотрудничеству с ветеринаром, почему-то предпочитают рожать в темное время суток. Соответственно, в начале своей ветеринарной карьеры Альф работал в те часы, когда большая часть страны спала. Помимо прочих неудобств, ему часто приходилось раздеваться до пояса. Колючий ветер набрасывался на обнаженное тело, и работа в столь жестких условиях сыграла свою роль. Дыхательная система Альфа давала сбои с цикличной закономерностью: он начинал кашлять в ноябре и переставал только в следующем мае.

– А если его действительно убила пуля?

Его самая первая книга неслучайно начинается с отела. Некоторые впечатления, полученные в холодных коровниках, сохранились в его наиболее ярких воспоминаниях о трудных старых временах.

– Совершенно верно – его убила пуля.

В глазах Бобби появился какой-то свет, потом он померк.

– Этому всему нет конца, – сказал он. – Нет конца!

Один из самых тяжких моментов карьеры Альфа случился утром в первый день нового года. В два часа ночи он забрался в постель, бурно отпраздновав Хогманей[4], — не зря же он столько лет прожил в Шотландии! Ровно в шесть утра тишину прорезал пронзительный телефонный звонок. Альф нащупал трубку и услышал резкий голос йоркширского фермера. Новый год мало значил для этих людей, и они не тратили времени на поздравления.

– Есть конец, – ответил я. – Конец вот здесь. Нам осталось сделать совсем немного, но это надо сделать с толком. Все теперь зависит от того, как мы управимся. Абсолютно все.

Я засунул руку в накладной карман на штанине комбинезона и нашарил там запасную тетиву. Привязал ее одним концом к большому камню, а другим – к поясу Дрю. Связал узел за узлом. Мы положили камень в байдарку. Потом я уложил тело Дрю, в его спасательном жилете, на воду и побрел через пороги, волоча его за собой и иногда легонько подталкивая.

— Говорит Стэнли Даффилд из Килбурн-Паркса. У меня корова телится. Приезжайте скорей!

Когда стало поглубже, Бобби залез в байдарку и взял в руки весло. Мы с Дрю пошли сквозь пороги, и я отправился в полет по воде в своем спасательном жилете. Я взглянул на руку Дрю, плывущую в воде раскрытой ладонью вверх. На пальцах, уже вспухших в воде и побледневших, были мозоли от гитарных струн, на одном пальце – кольцо еще со времен его студенческой жизни. Я подумал, что следовало бы отдать его жене хотя бы это кольцо. Нет, нет, я не мог сделать даже этого – пришлось бы что-то объяснять... Я прикоснулся к мозоли на среднем пальце левой руки – и мои глаза ослепли от слез. Я на мгновение обнял его. Из глаз текли слезы, как еще одна река. Нас несло течение. Я мог бы плакать вечность, пока течет река. Но времени уже не было.

Стэн Даффилд, верный клиент практики, олицетворял собой честных трудолюбивых йоркширцев, которых любил и уважал Альф, но в то утро у него не было никакого желания с ним встречаться.

– Ты был лучшим из нас, Дрю, – сказал я громко, так, чтобы Бобби услышал, – я хотел, чтобы он услышал. – Ты был единственным здравомыслящим человеком среди нас.

Я расстегнул ремень спасательного жилета Дрю и отпустил тело. Стоя на коленях в байдарке рядом с Льюисом, Бобби перевалил камень за борт. Одна из ног Дрю дернулась вверх, и его пальцы коснулись моей голени. Мы – свободны. И мы – в аду.

Помимо физической нагрузки на организм, одной из главных проблем ветеринара в те дни было ограниченное число лекарств для борьбы с инфекциями. Единственным средством были сульфаниламиды химической компании «Мей и Бейкер», появившиеся в начале 1940-х годов, и записи в старых журналах Синклера и Уайта свидетельствуют о широком использовании сульфаниламидов. Их производили в форме порошка, который смешивали с водой и вливали животным в глотку. Много жизней было спасено с помощью этого препарата.

Я оставался в воде позади байдарки, с жилетом Дрю в руке. Ноги мои, ставшие невесомыми, ныли значительно сильнее, чем раньше. Мне хотелось спать, уйти под воду, избавиться от необходимости дышать. Я лежал на поверхности и перемещался с течением, предчувствуя приход всех тех кошмаров, которые будут меня мучить позже, заставляя покрываться потом – но это все еще в будущем, это все еще не со мной. Когда мы подплыли к очередному мелкому месту, я поднялся из воды, прочь от раков, прячущихся между камнями, и снова обрел свой полный вес – мне казалось, что я теперь в полтора раза тяжелее. Я залез в байдарку, сел на заднее сиденье: солнце жарко светило мне в спину; мне казалось, у меня на спине несколько слоев чего-то мокрого и тяжелого.

Огромным шагом вперед стало появление сульфамидных препаратов для инъекций. Один, известный под названием «Пронтозил», был намного эффективнее вливаний, но настоящий переворот в лечении инфекций произошел через пару лет, когда изобрели антибиотики. В первые годы их использования результаты часто превосходили ожидания: на следующее утро после одного укола в крестец животное с высокой температурой чудесным образом выздоравливало. В период с конца 1940-х до начала 1950-х Альф испытывал колоссальное удовлетворение от своей работы, к тому же ему удавалось произвести грандиозное впечатление на клиентов. Вооруженный шприцем ветеринар приобрел статус волшебника в глазах некоторых пожилых фермеров.

* * *

Долгое время ничего не происходило; я ощущал лишь жару и усталость. Между мной и Бобби над байдаркой танцевали насекомые, но я не был уверен, существует ли эта поющая, жужжащая дымка в действительности или только в моей голове. Каменные стены по обеим сторонам реки продолжали понижаться. Через несколько миль скалы на правом берегу вообще сошли на нет, а на левом еще тянулся каменный барьер. Потом и он уступил место равнине, и нас снова окружали леса. Я понял, что неправильно оценил расстояние, которое нам еще предстояло проплыть – реке, казалось, не будет конца. Голова Бобби по-прежнему была склонена на грудь; мне оставалось лишь надеяться на то, что он не будет дергаться и не свалится в реку. Если при этом он перевернет нас, а мы в этот момент будем находиться над глубоким местом или в порогах, залезть назад в байдарку будет очень трудно, а Льюиса мы уж точно не сможем в нее затащить.

Интенсивное сельскохозяйственное производство в наши дни привело к появлению болезней, о которых много лет назад даже не слышали, — эти болезни часто плохо поддаются лечению антибиотиками. Ветеринара больше не считают «волшебником с иголкой», но Альфу посчастливилось работать в золотые годы антибиотиков, наслаждаясь удивительными результатами после простого «укола в зад».

Мне было очень жарко – я еще раньше надел на себя спасательный жилет Дрю. Теперь дополнительный воротник прикрывал мне шею от прямых лучей солнца, и я был ему благодарен хотя бы за это. Меня преследовала, как назойливое насекомое, мысль о том, что этот жилет проделал по реке длинный путь, поддерживая Дрю на воде, не давая ему, уже мертвому, утонуть.

Дональд Синклер не замедлил воспользоваться ситуацией. Однажды его вызвали к свинье с рожистым воспалением — острым инфекционным заболеванием, бурнореагирующим на инъекцию пенициллина. Хозяином свиньи был мелкий фермер Томми Барр, и Дональд решил немного покрасоваться. Каждый случай он всегда «представлял в черном свете». «Никогда не говорите, что животному станет лучше, — обычно наставлял он молодых помощников. — Скажешь, что оно поправится, а оно умрет — все, ты влип! Скажешь, что оно умрет, и оно действительно умрет — что ж, значит, ты был прав. Но если оно выживет, ты — герой!» Та свинья была очень больна. Сплошь покрытая багровыми пятнами, она безжизненно лежала на боку, но Дональд знал, что после его инъекции она станет как новенькая. Он сделал мрачный прогноз, но на следующий день свинья, как и следовало ожидать, с аппетитом жевала все подряд. Томми Барр был потрясен.

Я чувствовал, что от жары у меня начинают вспухать губы. Я медленно двигался к тому пределу, за которым наступает полное истощение физических возможностей. Но я точно не знал, где же этот предел находится, или где мы будем находиться, когда я пересеку этот невидимый рубеж, или что я буду делать, когда пересеку его. Что, интересно, можно сделать с собой или с Бобби, чтобы встряхнуться?

– Бобби, – сказал я неожиданно, – держись. Если мы продержимся еще десять миль, все будет в порядке. Я уверен в этом. Мы столько уже натерпелись, но скоро это закончится.

Неделю спустя Томми пришел оплатить свой счет. Когда Альф выдал ему расписку, он, широко открыв глаза, с глубоким почтением произнес:

Он попытался кивнуть, и у него даже получилось нечто вроде кивка.

– Не раскачивай нас, дорогуша. И если ты увидишь что-нибудь такое, чего мне не будет видно, сразу скажи мне. И если мы попадем в пороги, старайся направлять нос лодки между камнями или предупреждать меня о них. Но если ничего не будет получаться, просто сползи на дно байдарки, ложись рядом с Льюисом и молись. Но самое главное – не нарушай баланса лодки.

— Мистер Уайт, говорю вам, это было чудо!

К шуму реки прибавился новый, пока еще далекий, уже хорошо мне знакомый звук.

Альф был доволен и немного удивлен. Он не привык слышать, чтобы работу ветеринара описывали в столь пылких выражениях.

– Боже, – сказал я, – сделай для нас что-нибудь!

Звук этот приближался, но когда мы проплыли следующий поворот, оказалось, что в полумиле впереди нас река поворачивала еще раз.

— Рад за вас, мистер Барр, — ответил он.

Звук приходил откуда-то оттуда, из-за поворота.

Но Томми еще не закончил.

– Бобби, мне кажется, что я слышу шум порогов впереди. Нет, не кажется! Я точно слышу их. Мы можем вылезти из байдарки и попробовать провести ее через пороги, если найдем мелкие места. Если удобного места не найдем, придется плыть через камни.

Мы двигались все быстрее, шум нарастал – будто кто-то крутил ручку громкости, – вселяя ужас, уже не раз испытанный, и азарт, который так любил Льюис. И я, несмотря на свою усталость, почувствовал этот азарт тоже.

— Ага, мистер Синклер зашел в свинарник, а она там, бедняжка, вся в пятнах. Я думал, она умрет, и он тоже. — Томми перевел дыхание. — Он посмотрел на меня, и я посмотрел на него, потом он посмотрел на свинью. Я видел по его лицу, что дело плохо. Потом он покачал головой и сказал: «Эх, Томми! Боюсь, мы опоздали!» — Глаза Томми открылись еще шире. — Но мы не опоздали, мистер Уайт! Он вколол свинье лекарство! Это чудо, говорю вам!

Мы вошли в поворот; пороги располагались в конце поворота или недалеко от него, на расстоянии видимости. И судя по звуку, они не должны были быть такими страшными, как те, через которые мы уже проходили. Но когда мы вышли из поворота, двигаясь все быстрее, и я не увидел ни порогов, ни водопада, ни вспененной белой воды – я понял: нам предстоит тяжелое испытание. По всей вероятности, шумели не пороги, а рокотал водопад. И я снова приготовился к тому, чтобы умереть. Потом звук резко усилился; в нем слышалось пенящееся буйство, хриплое отчаяние. Мы проплыли еще один изгиб. Левый берег очистился от леса, и я увидел пороги – они обозначали место, где река уступами круто спускалась вниз, значительно круче, чем раньше. Камни усеивали реку на значительно большем протяжении, чем во всех предыдущих порогах; они со всех сторон воронкой обступали две большие глыбы, между которыми висело марево водяной пыли.

После того случая применения искусства и науки в повседневной работе ветеринара Томми Барр смотрел на Дональда как на бога.

Поверхность воды выглядела как стекло; мы пронеслись сквозь группу небольших каскадов, которые выглядели так, будто их специально соорудили для съемок фильма. Цвет воды, которая двигалась все быстрее и быстрее, менялся от темно-зеленого к светло-зеленому, все более наполняясь белым; вода мчалась по небольшому изгибу к двум глыбам. Что находилось дальше, я не видел – возникало впечатление, что реку поглощает туман. Мы могли бы еще попытаться пристать к берегу, но у меня для этого уже не оставалось сил. Течение полностью завладело нами – мы прямиком неслись на пороги.

Кроме появления антибиотиков, помощи отец получал мало. Но, по крайней мере, он объезжал фермы не один. Я с двух лет сопровождал его, и моей основной работой было открывать ворота и подавать инструменты. Я считал эти обязанности чрезвычайно важными. Уверен, те дни, когда я «помогал» отцу, повлияли на мое решение пойти по его стопам. Его любовь к работе не могла не произвести впечатления на такого мальчика, как я.

– Пешком мы тут не пройдем, – заорал я. – Опусти жопу как можно ниже и держись!

Моя сестра Рози тоже скоро стала его сезонным компаньоном. Как и я, она потом выразила желание стать ветеринарным врачом, но отец не разделял ее энтузиазма. Он считал, что эта работа слишком тяжела для женщины. В те времена среди ветеринаров было очень мало женщин, хотя сейчас все изменилось. Большинство выпускников — женщины, и те из них, кто специализируется на крупных животных, прекрасно справляются, но я понимаю чувства отца. Его отнюдь не привлекала мысль, что дочь будет в одиночестве ездить по далеким фермам и лечить какую-нибудь норовистую корову весом в полтонны в заляпанном навозом коровнике. Он прекрасно знал — по собственному опыту, — что коровы не питают особого уважения к людям, будь то мужчина или женщина.

Бобби не оглянулся, а стал сползать вниз и назад, держась за планшир; он примостился на дне байдарки, и его колени торчали перед сиденьем. Центр тяжести байдарки сместился, но ничего больше поделать было нельзя, несмотря на то, что я не наклонился вперед. Если бы я попытался опуститься ниже, я бы не смог управлять байдаркой. Мы неслись по воде, увлекаемые вперед как нити, втягиваемые в прядильный станок. Рев воды бил нам в лицо, обрушивался со всех сторон; мы погрузились в него, подскакивая на жгутах воды. Прыгнули с первого уступа; нос байдарки нырнул вниз, она проскрипела по камням – я чувствовал этот скрип кончиками пальцев. Потом спрыгнули еще с одного уступа, пониже – толчок, отозвавшийся в хребте, стряхнул меня с сиденья и накренил байдарку на один борт. Но благодаря своей скорости она тут же выпрямилась. И я, собрав все силы, которые оставались во мне, сделал глубокий гребок справа от лодки, чтобы удержать ее посередине течения. Мы пронеслись еще над двумя уступами – каждый раз нас так встряхивало, что, казалось, расплескаются мозги. И тут я осознал, что к реву воды присоединился еще один звук, сначала тихий, но с каждой секундой раздававшийся все громче – будто кто-то вопил, пел или звал непонятно откуда. Я подумал, что это, наверное, кричит от боли Льюис. Через мгновение мы уже мчались по ровной поверхности несущейся вперед воды. Из-за того, что мы цеплялись днищем за камни, наша скорость несколько уменьшилась, но потом снова возросла. И теперь росла постоянно. Мы приближались к облаку водяной пыли, к бело-черному проходу между каменными глыбами. Я снова гребнул, глубоко и сильно, потом попытался гребками в обратную сторону притормозить наше движение. И тут же понял, что это бесполезно. Гребнул справа еще раз, изо всех сил, чтобы развернуть немного нос лодки. Байдарка стала поворачиваться, нос пошел в сторону. В следующее мгновение лодка, будто выстреленная из катапульты, прыгнула в проход.

По поводу меня отец не испытывал беспокойства и был рад, что я в столь раннем возрасте проявляю интерес к его работе, но ему приходилось быть очень терпеливым. Моя «помощь» в машине была весьма сомнительного свойства. Я в буквальном смысле не умолкал ни на минуту, засыпая его глубокомысленными вопросами, к примеру?

— Папа, что быстрее — скорый поезд или гоночная машина?.. Пап?.. Пап?.. ПАП?!

В течение секунды я ничего вокруг себя не видел. Было такое впечатление, что мы стоим на месте, рот наполнен водой, насыщенной воздухом, а байдарка слегка подрагивает от не очень сильных ударов снизу. Когда не видишь ничего, проносящегося мимо тебя, кажется, что собственное движение прекращается. У меня было такое ощущение, что я нахожусь в наполненной холодным паром незнакомой странной комнате или пещере, содрогающейся от землетрясения. В одно мгновение я оказался мокрым с головы до ног, моментально исчезнувшее солнце уже не грело плечи. Я ткнул веслом справа от себя – в основном, просто потому что предыдущий раз делал гребок с этой стороны, и если тогда это было нужно, то, может быть, сейчас это тоже будет нужно. Я был уверен, что нам следует поворачивать влево – если это, конечно, удастся. От того, что находилось справа, веяло смертью. И если мне не удастся держаться подальше от него, нас развернет боком, и вся река, все горы, с которых она стекала, обрушатся на нас и будут без конца заливать байдарку тоннами и тоннами и тоннами воды. Я сделал еще один глубокий гребок, но не смог определить, имел ли он какие-либо последствия. Что-то попыталось выхватить весло у меня из рук; я дернул его из воды, потом гребнул снова, потом еще раз. Впереди, сквозь водяной туман, мелькнула река; нас швырнуло вперед так, будто мощный толчок запускал нас в воздух. Мы двигались быстрее, чем мне когда-либо приходилось двигаться без мотора. Напор воды, который я чувствовал каждый раз, когда опускал в нее весло, был колоссален – было ощущение, что я опускаю весло в какой-то сверхъестественный источник первичной энергии.

Казалось, мы несемся не по водяной, а по воздушной реке. Мимо нас, под нами, мелькали камни, потом песок, потом снова камни, сливаясь в полосы, меняя цвета. Я привстал со своего сидения – только так я мог реагировать на то, что происходит вокруг меня. Я чувствовал себя неуязвимым, меня нельзя было убить – эта иллюзия неподверженности смерти торжествовала потому, что события, казалось, подтверждали се неиллюзорность. Я был готов ко всему, что ожидало меня впереди. «Держись, держись, – вопил я, – мы уже почти дома!»

Вероятно, необходимость отвечать на эти сложные вопросы ему мешала, так как голова у него была занята совсем другим. Помню, как он ехал по холмам с остекленевшим взглядом, прокручивая в голове детали тяжелых случаев и разные другие проблемы, к примеру, как дальше развивать практику, или как скопить денег на покупку собственного дома? Думаю, он уставал от громких рассуждений своего шумного маленького сына, прерывавших его мысли, но обычно ему удавалось найти удовлетворительный ответ, за которым, правда, следовал новый залп вопросов.

Прямо перед нами вырастал наклоненный гребень каменной глыбы, над которой вода вздымалась дугой, похожей на окаменевший, вырубленный резцом скульптора вихор. Водяная дуга накрыла нас, когда мы влетели на камень; я ткнул в него веслом, чтобы проскочить над ним поудобнее, чтобы все было как надо, чтобы все было в порядке. Впереди мелькнула гряда камней, как стена, постепенно понижающаяся с обеих сторон.

Рози и я много ездили с отцом, но был еще один пассажир, который редко пропускал визиты на ферму. Верный товарищ, больше десяти лет сопровождавший его днем и ночью, — заядлый путешественник, который дулся несколько дней, если отец опрометчиво оставлял его дома. Звали его Дэнни.

Нос байдарки задрожал, будто мы собирались взбираться на горку, и мощная сила подхватила нас сзади. Мы оказались в невесомости. Перекатились через верхушку глыбы одним неосторожным движением. Я закрыл глаза и закричал, вторя Льюису, присоединяя свой крик к нечеловеческому воплю друга. Легкие мои разрывались от крика; мы на мгновение зависли на высоте метров трех над поверхностью воды. А потом стали падать вниз. Я ожидал злобного, подбрасывающей удара снизу, но нос байдарки соскользнул вниз с непонятной мягкостью, нырнул в бурлящую, разбивающуюся, напоминающую сворачиваемый свиток воду у подножия глыбы. Сильная дрожь сотрясала байдарку по всему ее хребту, отозвалась в моем позвоночнике и в мозгу – ив нем вспыхнуло видение: горящее соломенное чучело, какие-то летящие иголки. А в следующий момент, проскакивая по двум уступам подряд, мы оказались в ровном, зажатом берегами потоке реки. Я слышал свой собственный крик, который завис в столбе водяной пыли над каменной глыбой, которая сверкала бело-голубым, как флаг. Я до сих пор прислушиваюсь к этому крику. А мы уже плыли все медленнее и медленнее, под нами была зеленая вода, байдарка снова обрела вес и плотность, и вода под нами была тяжелой и упругой.

Камни остались позади; впереди нас, на расстоянии метров ста, река изгибалась снова, но порогов не было видно. Я взглянул на Бобби. Он уже начал взбираться назад на свое переднее сиденье. Немного повернул голову в мою сторону – я увидел, как он открывает глаз на той стороне лица, которая была обращена ко мне. Он явно собирался сказать что-то, но не сказал. И я хотел сказать что-нибудь, но промолчал тоже.

Глава 15

Теперь, плывя по спокойной воде, я начал собираться с мыслями, собирать все, что понадобится нам для будущего.

– Вот, сразу позади нас, все и произошло. Ты понял? – спросил я.

— Альф, где Дэнни? — Джоан Уайт в упор смотрела на мужа, в ее голосе слышалось напряжение.

Бобби непонимающе посмотрел на меня.

— Дэнни? О Боже! Я оставил его в Айсгарт-Фоллс!

– Нам придется отвечать на всякие вопросы. Когда нас начнут расспрашивать, что да как, надо говорить, что при прохождении вот тех, последних порогов Дрю вывалился из байдарки... Мы все вывалились. Там Льюис и сломал ногу, и мы потеряли вторую байдарку.

Альф только что вернулся с йоркширских холмов, где целый день брал туберкулиновые пробы, и мечтал отдохнуть, но он, не раздумывая, вернулся в машину и среди ночи помчался в Айсгарт, за сорок километров от дома. У него было столько дел, что он совершенно забыл о своем маленьком товарище. Он только надеялся, что сможет найти его.

– Ладно, – сказал Бобби, но в его голосе не было уверенности.

– Обернись, посмотри вокруг, – продолжал я. – Надо высмотреть что-то на берегу и при рассказе ссылаться на эти детали. Мы выбрались на берег где-то здесь. Самое главное – не дать повода к тому, чтобы Дрю начали искать выше по течению. Поэтому – смотри в оба глаза. Смотри и примечай.

В годы литературной славы Альфа — Джеймса Хэрриота — часто спрашивали: «Какое ваше любимое животное?» Он неизменно давал один и тот же ответ: «Определенно собака».

Бобби тупо посмотрел по сторонам, прошелся взглядом по одному и другому берегу, но я видел, что он ничего не замечает и не запоминает.

Собаки всегда играли важную роль в жизни Альфа. С первых дней работы лохматые четвероногие друзья сопровождали его в поездках. В его книгах много рассказов о собаках, и в 1986 году вышла антология «Истории о собаках».

– Видишь то высокое желтое дерево? – спросил я. – Оно будет нашим главным ориентиром. Дерево и пороги. Особенно этот здоровенный камень, по которому мы проехались. Мы будем вспоминать и то и другое. И все будет в порядке.

Я уставился на желтое дерево и не спускал с него глаз, пока мы проплывали мимо. Я изгонял из памяти все остальные образы и пытался оставить в ней лишь образ этого дерева. Дерево было наполовину мертвым; кора с одной стороны была неровно содрана. Наверное, когда-то в него ударила молния, и огонь выел сердцевину. Это был вполне подходящий ориентир – искалеченное желтое дерево.

В напряженные рабочие дни Альф всегда находил время, чтобы погулять с собаками. Остановив машину, он вместе с любимыми животными бродил по холмам и долинам. Эти прогулки доставляли ему огромную радость и снимали напряжение, накопленное за день. Как бы занят он ни был, он всегда находил время для своих питомцев.

– Послушай меня, Бобби, послушай внимательно, – снова заговорил я. – Нам нужно крепко запомнить вот что. Дрю утонул где-то здесь. Я бы сказал – нет, я именно так и скажу, – что лучше всего искать его тело приблизительно там, где мы сейчас. Дрю никогда не доберется сюда оттуда, где остался. Никаких подъездных дорог в том месте, где он лежит, нет. И никто туда не отправится искать его, если только мы этого сами не подскажем.

Первый год в практике он работал без собаки, но недолго. Приданое Джоан состояло не только из половины свиньи. У нее был пес, который стал первым в череде четвероногих товарищей, изъездивших тысячи километров с ее мужем и исходивших сотни. На поиски именно этого маленького белого существа загадочной породы Альф отчаянно мчался среди ночи в йоркширские холмы около пятидесяти лет назад.

– Он здесь, – сказал Бобби, поставив руку ко лбу над глазами, чтобы защитить их от солнца. – Он здесь, прямо под нами. Я всем буду это говорить. Это просто.

Дэнни был комком мышц и шерсти, его подарил Джоан один из ее ухажеров. Никто не знал, какой он породы. Мы всегда считали его уэст-хайленд-уайт-терьером, но в его жилах текла густая кровь многих неизвестных пород.

Это было именно то, что я от него хотел. Льюис молчал: либо он был без сознания, либо у него просто не было сил говорить.

– Мы перевернулись в этих жутких порогах, – сказал я. – Мы даже можем сказать, что перевернулись в тот момент, когда влетели в тучу брызг между теми большими камнями. Мы перевернулись, и Дрю утонул. А наши часы остановились, и мы не можем сказать, когда точно это произошло. Но мы можем сказать, гдеэто было. Где-то недалеко от того желтого дерева.

Излучавший самоуверенность Дэнни был бесконечно предан моему отцу. Смысл своего существования он видел в поездках с отцом — куда угодно. Оставить его дома — означало нанести ему страшное оскорбление. В этих редких случаях он дулся, причем весьма эффективно: из-под кровати выглядывал маленький нос, распространяя вокруг волны обиды и негодования, и отец неизменно чувствовал себя виноватым.

Бобби выглядел уже не таким усталым.

Я продолжал:

На Киркгейт, 23 машины стояли в гараже в самом конце длинного сада, и Альфу приходилось пробираться к нему в темноте, когда его вызывали среди ночи. Ему не нужно было звать Дэнни. Он знал, что маленькое щетинистое существо уже трусит рядом. В темном гараже он на секунду приоткрывал дверь, и Дэнни тихо проскальзывал внутрь. Альф никогда не чувствовал себя одиноким, выезжая на ночные вызовы в начале своей карьеры.

– Это могло произойти именно так. Нам легко поверят, если мы будем твердо помнить, что нужно говорить. Никого – никого, -кто мог бы рассказать что-то другое, не осталось. Только мы! Никто не видел, никто не знает. Если мы не запутаемся в подробностях – все будет в порядке. Все будет нормально – насколько это для нас возможно. Но, по крайней мере, никто не будет больше к нам соваться с расспросами – даже полиция. Не будет никакого расследования, ну ничего! Мы будем сами по себе, и все.

Альф в ужасе катил по дороге в Айсгарт-Фоллс на поиски пса: как он мог так поступить со своим верным другом? Ему не стоило волноваться. Когда он подъехал к мосту через реку, фары высветили маленький белый комочек, терпеливо сидевший на обочине. Дэнни, по всей видимости, не сходил с места после того, как отец оставил его там несколько часов назад. Запрыгнув в машину, он гордо сидел рядом с отцом всю дорогу до Тирска. Своим упорядоченным маленьким умом он воспринимал это происшествие как непонятное отклонение от привычного распорядка.

– Надеюсь, так и будет.

Дэнни не выглядел худым; напротив, он казался круглым, как мячик. Однако под густой белой шерстью скрывалось сильное, жилистое тело. В редкие случаи, когда его мыли, мы с ужасом смотрели на тощее существо, которое выскакивало из ванны и с презрительным видом исчезало в саду.

– И я тоже. Но как сказал бы Льюис – нам нужно сделать больше, чем просто надеяться. Все в наших руках, дорогуша! Все можно устроить так, как надо. Ну, а теперь расскажи мне, что с ним произошло.

И Бобби рассказал именно так, как я того хотел. Я был доволен, я стал чувствовать себя увереннее. Я уже испытывал меньше страха перед встречей с людьми, перед их вопросами, перед тем, что нам еще предстоит. Неосознанно я уже давно этого страшился.

В те дни собак свободно выпускали на улицу, и Дэнни знал каждый темный закоулок в Тирске. Он стал ветераном многих сражений. Здесь его плотная шерсть была преимуществом. Похоже, сам он никогда не провоцировал драку (обычно его задирали большие собаки), но умел за себя постоять. Наблюдать за Дэнни в действии было очень интересно, — он демонстрировал чудеса тактического искусства. Часто казалось, что неприятель одерживает верх, но ему удавалось выхватить лишь клок белых волос, а тем временем его маленький противник, проскочив под брюхом большого пса, кусал его снизу. Эти короткие яростные сражения обычно заканчивались тем, что более крупная собака, истекая кровью и прихрамывая, убегала прочь, а маленький Дэнни, весь покрытый слюной, небрежно отряхивался и трусил дальше по своим делам.

Я ощущал давящую тяжесть собственного тела, голова немного кружилась, но я чувствовал – чего не чувствовал на протяжении последних нескольких часов, – что еще продержусь. Я все больше отдавал байдарку на волю течению, но чтобы удерживать лодку в нужном направлении, изредка подгребал веслом. Берега по обеим сторонам реки были покрыты лесом. Но это уже были другие леса: не дикие, заросшие подлеском, сцепившиеся ветвями чащобы в районе ущелья, и не мрачные, спокойные заросли перед нами. Все больше ощущалась близость людей. После каждого следующего извива реки я ожидал увидеть признаки присутствия человека.

Ага, вот и оно! У края воды, под деревом, лежала корова. Мы медленно проплывали мимо.

Он был не только опытным бойцом, но и искусным крысоловом. Этому занятию он с восторгом предавался на заднем дворе. Отец держал кур в старой конюшне, которую осаждали крысы. Они забирались в клетки и бегали среди кур, пожирая весь корм, — это наносило серьезный удар по кошельку отца. Он, Дэнни и я работали в команде. Я светил фонарем, а отец затыкал крысиные норы, чтобы они не сбежали. Потом длинной палкой выгонял крыс из клеток.

– Вот и какая-то ферма, Бобби, – сказал я. – Мы прибыли. Мы можем приставать к берегу в любой момент.

Но мне не хотелось бы далеко топать по полям и пастбищам в поисках фермерского дома. В надежде увидеть какой-нибудь мост или дорогу я решил проплыть еще немного.

Крысы выпрыгивали на пол, где, дрожа от нетерпения, их поджидал маленький пес. Одного укуса ему было достаточно. В своих детских воспоминаниях я отчетливо вижу Дэнни, с горящими глазами поджидающего следующую жертву.

Этот самоуверенный маленький пес всегда ездил с нами в Глазго, и в моей памяти сохранилась такая картина: белая фигурка трусит одна по улице рядом с домом бабушки и дедушки. Он не испытывал никакого страха в незнакомом городе.

Количество коров увеличилось – некоторые были яркие, бело-черные, а некоторые тусклых оттенков. Они лежали по берегам вдоль реки, подальше от воды, жующие, пьющие, поднимающиеся из воды, тяжело вздымающие рога, вековечно и неизменно глупые, огромные, такие сами себе не нужные. Еще один изгиб реки, и можно считать – мы прибыли. Я был уверен в этом.

Но мы прошли еще поворотов десять – все эти извивы реки были совершенно неотличимы один от другого, – и казалось, что мы постоянно входим в один и тот же поворот. Приблизительно через час – судя по жаре и высоте солнца, наверное, был полдень – мы прошли еще один поворот, точно такой же, как и предыдущие. Но теперь я увидел мост через реку. Стальная арматура, дощатый настил. Сразу за мостом располагался небольшой и тихий отводной канал; под мостом сидели мужчина и мальчик и ловили удочками рыбу.

Дэнни придерживался спартанской диеты, сохраняя крепкую, жилистую форму. Он никогда не был обжорой и презрительно отворачивался от сочных кусков мяса, которые другие собаки проглотили бы в одну секунду, но у него было одно любимое блюдо — оладьи с молоком и сахаром. Джоан много лет кормила его этим лакомством, изредка он любил погрызть сахарную косточку, и на таком необычном рационе Дэнни дожил до преклонного возраста. Производство собачьего корма теперь стало огромной индустрией, разрабатываются специальные диеты, чтобы собаки оставались здоровыми до самой старости. Не знаю, что сказал бы современный диетолог о диете Дэнни, но она определенно подходила нашему маленькому другу.

Мы свернули к берегу. Нам пришлось подналечь на весла, чтобы провести байдарку поперек течения. Когда мы, наконец, пристали к берегу, Бобби встал на ноги, качнулся, затем вылез из лодки, погрузившись по щиколотки в прибрежный ил. Я вылез из лодки в воду, почувствовав, как мои ноги погружаются в ил, с трудом выбрался на берег. Когда мы вытаскивали лодку на берег, я старался больше в воду не входить. Сняли с себя спасательные жилеты.

Льюис лежал в байдарке, сложив руки на груди. Солнце сожгло ему лицо; когда он двигал губами, с них слетали чешуйки шелушащейся кожи.



– Льюис, – сказал я, – ты меня слышишь?

Еще один старый друг вскоре вновь появился в жизни Альфа. В конце 1949 года Альф с радостью узнал, что Брайан Синклер возвращается в Йоркшир.

– Я слышу тебя, – ответил он спокойно, ровным голосом, но глаз не открыл. – Я слышу тебя и я слышал все, что ты говорил раньше. Ты все рассчитал правильно. Мы можем гладко из всего выбраться. Меня спрашивать пока ни о чем не будут, а если все же будут, я повторю то, что сказал Бобби. Ты все делаешь абсолютно правильно, ты делаешь все лучше, чем сделал бы я. Так и действуй.

– Как нога? Ты что-нибудь чувствуешь?

Брайан в конце концов окончил Эдинбургский ветеринарный колледж и записался в военный ветеринарный корпус. Его отправили в Индию, где он, по его словам, «занимался изучением бесплодия и большую часть времени проводил, хлопая по заду водяных буйволов».

– Нет, но я уже долго не шевелил этой ногой, не прикасался к ней, вообще ничего с ней не делал. Я старался как мог, чтобы она, так сказать, уснула, а теперь не могу ее разбудить. Но это не имеет сейчас никакого значения. Я в норме.

Хотя Брайан много часов потратил на исследование этих темных неизведанных уголков, его заинтересовала проблема бесплодия, и он продолжил ее изучение, перейдя на работу в министерство сельского хозяйства на севере Шотландии, в Инвернессе. Там он провел три года, потом вернулся в Йоркшир и, вновь под эгидой министерства сельского хозяйства, трудился в диагностической ветеринарной лаборатории Лидса. Здесь он оставался до самой пенсии.

– Я отправлюсь за помощью, – сказал я. – Ты еще потерпишь немного?

Поскольку Брайан и Альф теперь обзавелись семьями, шальные выходки десятилетней давности остались в прошлом, но поскольку Брайан купил дом в соседнем Харрогите, они с Альфом часто встречались, — для Альфа это был глоток свежего воздуха в его напряженной жизни. С тех пор друзья не теряли связи друг с другом.

– Конечно, – ответил он. – Бог мой, те пороги, вот это была штучка, а?

Примерно в то же время, когда вернулся Брайан, другой большой друг Альфа, Алекс Тейлор, покинул Тирск. Альф узнал о вакансии на должность помощника главы муниципалитета, Алекс подал заявление, и его взяли. Через некоторое время они с Линн переехали в Уитби на побережье Йоркшира. Вскоре Алекс сдал экзамены и получил квалификацию управляющего фермами в крупных имениях. Он уехал из Йоркшира в 1954 году, и хотя работал в разных отдаленных уголках Британских островов, всегда поддерживал связь со своим старым другом.

– Да уж, штучка! Но мы справились бы с ними значительно лучше, если бы ты был с нами и вел байдарку сам, дружище.

– Я был с вами.

Спустя годы Алекс с благодарностью вспоминал, что многим обязан Альфу, который помог ему устроиться на работу и поддержал в трудный финансовый период его жизни:

— Он направил меня по верному пути и всегда был мне хорошим другом.

– Если б ты только видел, что творилось с водой между теми камнями!



В первые послевоенные годы Альф жил по жесткому графику. Он работал семь дней в неделю, почти каждую ночь и в выходные выезжал на вызовы, но все же находил время для своих многочисленных увлечений.

– Я их не видел, – сказал он, и было видно, что ему снова становится дурно. – Но я их чувствовал. Моя нога мне обо всем сообщала. И могу тебе сказать, теперь я знаю кое-что, чего не знал раньше.

Одним из них была музыка. Хоть он и не стал профессиональным музыкантом (правда, прекрасно подбирал мелодии по слуху), музыка всегда составляла важную часть его жизни. Он любил музыку самых разных жанров и мог с равным удовольствием слушать дома Бинга Кросби или Фрэнка Синатру и, сидя в концертном зале, упиваться волшебными звуками оперы Пуччини.

На его лице появилась хорошая улыбка. Он попытался поднять голову, но тут же откинулся в свою засохшую блевотину.

В 1949 году Альф купил радиолу. Это устройство, объединяющее радиоприемник и проигрыватель, было самым роскошным предметом обстановки, на который он долго копил деньги, — и он сидел перед ним долгими зимними вечерами, наслаждаясь музыкой любимых композиторов: Бетховена, Моцарта, Брамса, Чайковского и многих других. Альф завороженно слушал божественный голос своего любимого тенора Беньямино Джильи — точно как его отец, который без конца слушал великого Карузо на своем стареньком граммофоне в Глазго.

– Ты уверен... насчет Дрю? – спросил Льюис. – Его не найдут?

– Его не найдут, – успокоил я его. – Будь уверен – я уж точно не расскажу, где нужно искать.

Страсть к спорту тоже обеспечивала Альфу благословенные перерывы в работе. Его футбольная команда, «Сандерленд», была слишком далеко, но он мог смотреть футбол первого дивизиона на матчах местной команды «Мидлсбро». Вместе с другими болельщиками — Сирилом Дейлом, Биллом Спенсом, Морисом Пекитом, Реем Хартом — он часто ездил на стадион «Эйрсом-Парк» и вскоре стал ярым болельщиком «Мидлсбро».

– Ну, тогда, думаю, все в порядке, – сказал он. – А теперь – иди, приведи кого-нибудь на помощь. Кого угодно. Я уже не могу больше поджариваться в этой блядской печке. Я хочу поскорее выбраться из этого ебаного гроба, из этой вонючей жестянки!

– Лежи спокойно. Мы выбрались. Мы свободны. Лежи спокойно и не волнуйся.

Дядя Стэн, однако, позаботился, чтобы Альф никогда не забывал о своей приверженности красно-белым полоскам «Сандерленда», и во время сезона каждую неделю отправлял в Тирск «Футбольное обозрение Сандерленда». После смерти дяди Стэна традицию продолжил его зять Джон Ивз, и Альф всегда был в курсе событий.

Я сказал Бобби, чтобы он оставался рядом с Льюисом, а сам, взобравшись по склону берега наверх, отправился к дороге, которая вела к мосту. Дорога была с тонким асфальтовым покрытием; в полумиле от себя увидел старенькую заправочную станцию, – наверное, «Шелл», – с двумя ярко-желтыми бензоколонками и магазинчиком. Я стоял и размышлял, как мне добраться до этой заправки и при этом не умереть по дороге. Удивительно, почему дорога под ногами не превращается в воду и не начинает течь вокруг меня? Странно было ощущать под ногами твердую, неколеблющуюся поверхность; но асфальт упорно не разжижался. И стоя на дороге, я оглянулся и посмотрел на реку – она была очень красива; уже тогда я знал, что всю свою жизнь я буду чувствовать ее особое притяжение, заново ощущать вес воды, обрушивающийся на меня, ощущать собственную невесомость при погружении в ее глубину, ощущать скорость ее течения – все эти ощущения навеки останутся со мной.

Через любовь к футболу он познакомился с человеком, который стал его другом на всю жизнь. Гай Роб, фермер из деревни Каттон в окрестностях Тирска, вместе с Альфом мотался за тысячи километров, чтобы посмотреть футбол. Эрудированный и остроумный Гай был намного старше Альфа, и они провели много часов в приятных беседах, пока добирались по изъезженным дорогам на футбольные площадки.

Гай был хорошим наездником и часто охотился, но в то же время фанатично болел за крикет и футбол, что довольно необычно для любителей охоты. Этот истинный джентльмен одинаково свободно чувствовал себя на местном балу охотников, потягивая дорогое вино, и на залитых дождем трибунах стадиона, отхлебывая водянистый бульон из кружки и обсуждая игру с другими болельщиками.

Но сейчас я чувствовал свой полный вес и передвигался с трудом. Рана в боку, покрытая корой засохшей крови, давно закрылась; к ней прочно присох кусок комбинезона, обвязанный вокруг талии. Если бы я попытался отодрать его от себя, я бы наверняка упал в обморок. И поэтому я его не трогал и шел, прижимая к ране локоть и слегка наклоняясь в сторону обочины. Я шел к станции; перешел мост над отводным каналом; заправка дрожала в горячем воздухе и все время убегала от меня, как мираж. А я гнался за ней. Бок сильно болел, но у меня было такое ощущение, что боль как-то отстранилась от меня. Мои лохмотья уже будто не касались раны, обступали ее со всех сторон; ощущения, подобные тем, которые я тогда испытывал, возникают, когда несешь какой-то громоздкий, угловатый, причиняющий боль груз, прижимая его к себе рукой. Когда я отправился в путь к бензоколонке, я чувствовал себя сухим – штанины комбинезона – которые я замочил, вылезая из лодки, быстро высохли, а пот еще не начал заливать меня. Но очень скоро под нейлоновой тканью, плохо пропускающей воздух, стало мокро от пота. К тому времени, когда я добрел до заправочной станции, я был весь исполосован потоками пота. Сквозь проволочную сетку, которой была затянута рама, заменявшая дверь, я увидел подростка, сидящего на старом стуле без спинки. Он выглядел так, как и положено выглядеть подростку в такой глубинке. По сетке ползали мухи, взлетали, ударяясь в нее снова. Подросток наверняка давно уже следил за мной, но мой облик вблизи, должно быть, произвел на него ошарашивающее, впечатление. Он нерешительно встал и открыл сетку-дверь.

– Тут есть телефон? – спросил я.

Сестра Гая, Китти, тоже ставшая добрым другом Альфа, была известным заводчиком пембрукских, или уэльских, корги и клиентом практики. Однако она была полной противоположностью Гаю. Эта маленькая, кругленькая леди не вынимала изо рта сигарету, пила как сапожник и не задумывалась о том, что говорит и кому говорит. Гай был спокойным и сдержанным, Китти же открыто высказывала свое мнение.

У него было такое выражение лица, будто он толком не знал, есть ли на станции телефон.

Она обладала острым умом, и Альф провел немало забавных минут во время визитов в ее питомник. Он любил вспоминать, как однажды она вступила в жаркий спор с одним врачом по поводу здорового образа жизни. Этот врач, высокий и худой, в отличие от Китти, никогда не пил и не курил, ел умеренно и только здоровую пищу.

– Мне нужно вызвать скорую помощь, – сказал я. – И нужно позвонить в полицию. Пострадали люди, один погиб.

Я попросил парня, чтобы он позвонил сам – я не мог бы толком рассказать, где находится эта заправочная станция.

– Скажи им, что на реке произошел несчастный случай. И расскажи, как сюда добраться. Попроси, чтобы приезжали поскорее. Мне кажется, долго я не продержусь, а там в лодке лежит человек – он пострадал еще сильнее.

Спор дошел до критической точки, когда врач окинул взглядом стоявшую перед ним плотную, коренастую фигуру.

Он дозвонился, повесил трубку и сказал мне, что «скоренько приедут». Я сел на какой-то стул, откинулся на спинку и замер в полной неподвижности, повторяя про себя последний – самый важный раз – то, что я должен буду сказать. Но за придуманной историей стояло реальное происшествие, с его лесами, рекой, со всем тем, что случилось и что заставляло скрывать правду. Мне надо было свыкнуться с мыслью, что за два дня я захоронил трех человек, одного из которых убил сам. Раньше я никогда не видел мертвецов, если не считать отца, увиденного мельком в гробу. Было странно думать о себе как об убийце. Особенно если мирно сидишь на стуле на заправке. Но я слишком устал, чтобы испытывать беспокойство – и я его не испытывал. Единственное, что меня волновало – запомнил ли Бобби все то, что я ему сказал о дереве и обо всем остальном.

— Мисс Роб, — сказал он, — должен признаться, если бы вы пришли ко мне на прием, я был бы просто обязан посадить вас на строжайшую диету!

Я слышал, как мимо проехала пара машин, но ни одна из них и не притормозила у станции. Моя рана ныла, но боль была не острая – она пока отдыхала, лежала, затаившись у меня под рукой; я ее сотворил сам, она стала частью меня, и с ней можно было уживаться. Что сказать врачу, который будет ею заниматься? Сказать, что наткнулся на свою стрелу и она пропорола меня? Или что я порезал бок о байдарку, когда мы перевернулись? Дело в том, что после всех тех ударов о камни некоторые металлические части байдарки торчали рваными, острыми краями, о которые действительно можно было порезаться. Но я решил все-таки рассказать, что дыру во мне проделала моя же стрела, потому что в ране могли оставаться кусочки краски; к тому же, вид моей резаной раны вряд ли позволил бы выдать ее за нанесенную рваным алюминием.

Смерив ледяным взглядом его худощавое тело, Китти мгновенно парировала:

— Доктор, если бы вы заглянули ко мне в питомник, первое, что я сделала бы, — это вывела у вас глистов!

Я чувствовал, как отяжелеваю. Я стал таким тяжелым, что не смог бы встать. Потом и моя голова стала такой тяжелой, что я не смог бы ее поднять. При этом, мне казалось, что, оставаясь неподвижным, я продолжаю грести. Потом меня охватило ощущение, что я совсем задубел. Но это было не так: когда кто-то коснулся моей обнаженной руки у плеча – с той стороны, где я отрезал весь рукав от комбинезона, – мышцы дернулись и напряглись. Рядом со мной стоял негр – водитель скорой помощи.

Альф, как и Гай Роб, был страстным крикетным болельщиком и, когда мог, ездил на стадион «Хедингли», где проходили домашние турниры Йоркширского крикетного клуба, или на ежегодный крикетный фестиваль в Скарборо.

– Вы привезли врача? – спросил я.

– Да, привезли, – ответил водитель. – У нас хороший врач, молодой, но умелый. А что это с вами такое случилось? Что это такое могло с вами произойти? В вас что, стреляли из пулемета?

Альф был не только болельщиком. Он и сам участвовал в спортивных состязаниях по теннису, в который хорошо играл с детства. Он регулярно ходил в Тирский спортивный клуб и играл в местной Теннисной лиге. Пока Алекс Тейлор жил в Тирске, он тоже был членом клуба, и они с Альфом стали грозной командой, выигравшей множество матчей. Джоан тоже неплохо играла. В школе она всегда превосходно играла в хоккей и теннис, и благодаря ее отличной реакции они с Альфом провели много интересных матчей на корте клуба.

– Река, – сказал я. – Река стреляла в меня из пулемета. Но не я главный пострадавший. Я еще могу двигаться, потому и пришел сюда. Там, через мост, в лодке лежит человек, который действительно очень сильно пострадал. И третий из нас остался рядом с ним. Четвертый погиб... по крайней мере, я думаю, что он погиб. Мы не смогли найти его.



– Вы поедете с нами, покажете – где?

Первые десять лет работы Альф позволял себе только полдня отдыха в неделю. Четверг считался его выходным. Эти несколько часов он проводил в Харрогите. Они с Джоан полюбили этот очаровательный курортный город, который фигурирует в книгах Хэрриота под названием Бротон. До последних лет жизни Альфа они следовали традиции и каждый четверг ездили в Харрогит. В ранние годы их визиты проходили по определенной схеме. Первым пунктом стояла еда.

– Поеду... если смогу встать. Но сидеть я здесь больше не хочу. Еще немного, и свалюсь со стула.

Альф и Джоан всегда любили поесть, но то, как они орудовали ножом и вилкой в выходной Альфа, производило особое впечатление. Четверг, как обычно, начинался с плотного завтрака. Потом оба нагуливали аппетит: Альф — разъезжая по вызовам, а Джоан — надраивая до блеска и без того чистые каменные полы на Киркгейт. Днем они отправлялись в Харрогит, останавливаясь по пути в «Красном льве», известной гостинице в Саут-Стейнли, которая славилась своей кухней. После обильного обеда из трех блюд они ехали дальше в Харрогит и следующие пару часов бродили по магазинам. Потом голодные спазмы вели их в кафе «У Бетти». Там они непринужденно поглощали салаты, рыбу с жареной картошкой и аппетитный десерт. Им было удивительно хорошо в чистеньком, уютном кафе с улыбчивыми официантками и тихим позвякиванием изящной фарфоровой посуды, разительно отличавшемся от суровых будней на холодных йоркширских фермах.

Водитель подошел ко мне поближе, а я медленно поднялся – казалось, я весь обвешан глыбами камня. Все вокруг меня задвигалось, перед глазами запрыгали черные пятна – как кривые, дешевые солнцезащитные очки, выставленные на продажу на фоне желтого картона.

Следующим пунктом в программе было кино. На выходе из темного зала кинотеатра их атаковали волшебные ароматы, сочившиеся из «Луи», соседнего ресторанчика.

– Держитесь за меня, приятель, – сказал водитель.

Луи, маленький веселый итальянец и искусный повар, держал небольшое кафе. Здесь чета Уайтов ставила последнюю точку, с удовольствием уминая огромные тарелки спагетти или других восхитительных блюд итальянской кухни. Харрогит был чудесным убежищем для Альфа и Джоан: там они могли забыть о шуме и суете Киркгейт с разрывающимся от звонков телефоном. В 1979 году Альф с любовью писал об этом городе в фотоальбоме «Йоркшир Джеймса Хэрриота»: «Я люблю свою работу, но она очень напряженная, и мы с Хелен испытывали невероятное чувство освобождения, когда бродили по улицам этого прелестного городка. Даже сейчас, стоит мне выйти из машины в Харрогите, и я тотчас расслабляюсь, чувствую, как меня отпускают напряжение и усталость».

Он был щуплым, но на ногах стоял уверенно. Я одной рукой обхватил его за плечи – но не той, что придерживал рану, а другой; колени подгибались, в глазах померкло.

Однажды в кафе «У Бетти» к Альфу и Джоан подошел мужчина и спросил, обращаясь к Альфу:

— Простите, вы не Джордж Дональдсон?

– Нет, вы не дойдете до машины, – сказал он. – Садитесь, садитесь на стул.

— Нет, — удивился Альф. — А почему вы спрашиваете?

— Вы очень похожи на Джорджа Дональдсона, — ответил тот. — Мы вместе учились в школе Страталлане.

– Нет, нет, дойду, – ответил я, и все вокруг меня снова сфокусировалось, будто я надел очки.

— Я знаю только одного человека из Страталлана. Это Гордон Рэй, ветеринар из Боробриджа. Но я никогда его не встречал.

— Теперь встретили, — сказал мужчина. — Это я!

Я сказал подростку с заправочной станции, куда мы едем, и попросил сообщить полиции, где нас искать. Потом вместе с водителем вышел наружу. Ярко светило солнце. Я двинулся к белой машине скорой помощи. Врач сидел на переднем сиденье и что-то писал. Он поднял голову и тут же выскочил.

Гордон Рэй засмеялся — и будет еще много лет смеяться вместе с Альфом. Эта встреча положила начало дружбе между Гордоном с его женой Джин и Альфом с Джоан. Следующие двадцать пять лет они встречались в Харрогите почти каждый четверг.

Он открыл задние дверцы:

Если бы мне пришлось считать самых лучших друзей отца по пальцам одной руки, Гордон Рэй непременно оказался бы в их числе. Родом с северо-запада Шотландии, он управлял практикой в Боробридже, городке неподалеку от Тирска, и относился к тому типу людей, которые нравились моему отцу. В Гордоне не было «второго дна»: его дружелюбное лицо светилось честностью и порядочностью, и после нескольких минут общения казалось, что знаешь его всю жизнь.

– Подведи его сюда и уложи.

Несмотря на более прочное финансовое положение, чем у моего отца, Гордон не тратил время на роскошь. Больше всего он любил ходить по горам и жить в палатках со своими детьми. Я отчетливо помню, как Гордон, тихо насвистывая, бросает в багажник сапоги и рюкзак, и его улыбающееся лицо светится от удовольствия. В отличие от моего отца, он не увлекался спортом или музыкой, но, кроме того, что им было весело вместе, оба любили дикие высокогорья Британии, где они проводили много времени, гуляя и смеясь. Это так сцементировало их дружбу, что Джин и Гордон несколько раз ездили с нами в отпуск.

Я залез на носилки, установленные в машине, и улегся на спину. Сделать это было довольно сложно; к тому же, мне не хотелось отпускать водителя. Мне не только было приятно ощущать его присутствие рядом, принимать его помощь, но я чувствовал, что он вообще хороший человек. А мне так в тот момент нужно было ощущать присутствие хорошего человека. Я себе был уже не нужен – слишком долго я был только с собой и для себя.

Как и Альф, Гордон в то время работал в практике не покладая рук и рассказывал много забавных историй. Альф весело смеялся над рассказами Гордона о его победах и поражениях, и его успокаивала мысль, что многие его коллеги-ветеринары ведут такую же трудную жизнь, что и он. Альф никогда не скучал в обществе Гордона Рэя.

Молодой врач, совсем не загоревший, с волосами соломенного цвета, склонился надо мной.



– Нет, нет, – сказал я. – Я могу подождать. Есть человек, которому помощь нужна больше. Поезжайте через мост. Там в лодке лежит человек с ужасным переломом ноги. Может быть, у него внутреннее кровотечение. Его надо осмотреть в первую очередь.

В 1949 году ветеринарная практика в Тирске стала слишком оживленной для двух ветеринаров, и Дональд с Альфом наняли своего первого служащего — Гарольда Уилсона, железнодорожного клерка на пенсии. До этого времени Джоан — кроме того, что почти постоянно отвечала на звонки, — помогала вести бухгалтерию, но с увеличением семьи и работы по дому нагрузка стала для нее непосильной. Срочно требовалось привести все бумаги в порядок. Кабинет был усеян обрывками бумаг с каракулями Дональда, деньги торчали из ящиков стола и из горлышка стоявшего на каминной решетке литрового горшка, который Джеймс Хэрриот потом опишет в своей первой книге.

Мы поехали по шоссе – странно было ощущать это движение посуху, в машине, которая предназначена для перемещения по земле, – проехали мост, остановились. Я вылез, хотя, вероятно, этого и не нужно было делать. Но я решил, что так будет лучше.

Гарольд Уилсон, в отличие от своих нанимателей, с арифметикой дружил и довольно быстро привел дела в порядок, но ему стоило больших трудов добиться сотрудничества со стороны Дональда. В книге «Если бы они умели говорить» Джеймс Хэрриот описывает первого секретаря практики «мисс Харботтл», которая ведет войну с Зигфридом, пытаясь свести дебет с кредитом. Этот персонаж был весьма приблизительно списан с Гарольда Уилсона и может служить примером, как Альф скрывал прототипов своих героев, меняя их пол.

Льюис, вытянувшийся во весь рост, обливающийся потом, по-прежнему лежал в байдарке; его рубашка во многих местах потемнела от пота. Одной рукой он прикрывал глаза; Бобби разговаривал с мужчиной и мальчиком – теми, кто удил рыбу. Я понял, что Бобби решил на них опробовать нашу версию случившегося; я надеялся, что он за это время обкатал ее в уме и теперь выдает то, что нужно. Судя по виду слушающих, ему верили. Ну, а как не поверить израненным, смертельно уставшим людям? Этим мы и должны воспользоваться.

Между Гарольдом и Дональдом часто происходили стычки. Гарольд не выносил неорганизованность Дональда в управлении делами, а Дональда раздражала привычка Гарольда громко покашливать, привлекая его внимание, — как правило, в самый неподходящий момент. Дональда никогда не отличался терпением, и в такие моменты он реагировал особенно бурно, но, несмотря на эти вспышки, Гарольд оставался ценным и преданным работником практики больше десяти лет.

Водитель и врач вытащили Льюиса из лодки и уложили на носилки. Центральная больница графства находилась в Эйнтри, милях в семи от того места, где мы находились. Когда мы уже собирались садиться в машину и отправляться, подъехала полицейская машина, и из нее вылез небольшого роста мужчина и светловолосый молодой человек, весьма агрессивного вида. Я приготовился.

Хотя Гарольд взял на себя все делопроизводство, работы в практике становилось все больше, и вскоре стало очевидно, что двоим с ней не справиться. Вдобавок Дональд пускался в разные предприятия, пытаясь найти другие способы заработать денег, и проводил много времени вне практики. Альфу приходилось нести дополнительную нагрузку.

– Что тут происходит? – спросил светловолосый полицейский.

– С нами произошел несчастный случай, – сказал я, покачиваясь несколько сильнее, чем несколько мгновений назад. Хотя тут же и прекратил – всякая неестественность могла все испортить. – Нас было четверо. Один утонул, миль за десять отсюда, вверх по течению.

За всю жизнь у Дональда Синклера было множество самых разных интересов. В 1950-х и начале 1960-х он увлекался стрельбой, рыбалкой и охотой, а также держал свору биглей, а потом гончих.

Полицейский уставился на меня:

– Утонул?

Одним из самых стойких его увлечений были голубиные гонки. В «Саутвудс-Холле» он держал очень хорошую стаю и считался признанным знатоком голубей. Любители голубей со всей Северной Англии спрашивали у него совета. Однажды я поинтересовался, нравится ли ему быть голубиным доктором, после того как он был специалистом по лошадям.

– Да, утонул, – сказал я; мне казалось, что я успешно прошел первое испытание – будто прорвался сквозь первую линию опасных порогов. Но расслабляться нельзя – нужно продолжать держаться и дальше.

— Очень, — ответил он. — Голуби не лягаются!

– А откуда вы знаете, что он утонул?

– Ну, понимаете, мы перевернулись, когда проходили пороги, ну, и когда оказались в воде, там каждый был сам по себе. Я точно не знаю, что с ним произошло. Может, он ударился головой о камень. Но точно я не знаю. Мы искали его, но не нашли... Если бы он не утонул – куда бы он мог подеваться? Я все еще надеюсь, что он, может быть, не утонул... но боюсь, что все-таки... если бы он не утонул, мы бы нашли его.

Помимо этих увлечений, Дональд пускался в разные авантюры, способные, по его мнению, принести огромную прибыль, — иногда он добивался успеха, а иногда его авантюры заканчивались полным провалом. Самым успешным его предприятием было выращивание елок на холмах в окрестностях «Саутвудс-Холла», которое началось больше тридцати пяти лет назад и до сих пор приносит прибыль, спустя годы после смерти Дональда.

Все время, пока я говорил, я смотрел ему прямо в глаза, и это оказалось неожиданно легким делом; его глаза смотрели проницательно, но сочувствующе. Я рассказал ту версию, которую мы подготовили с Бобби еще на реке; при этом я старался зримо представить себе то, о чем я рассказывал, будто все так и происходило в действительности. Внутренним взором я видел, как мы ищем Дрю, хотя мы этого не делали; я видел, как мы выбираемся на берег у желтого дерева, и когда я говорил об этом, я видел, как мы это делаем; теперь мне было уже трудно представить, что ничего этого не было в действительности. Я видел, что он слушает и все запоминает, и сказанное мною становилось частью реального мира, вполне достоверного мира, мира зафиксированных событий.

– Ну что ж, – сказал полицейский, – нам придется поискать на дне реки. А вы можете показать нам, где это произошло? Ну, хотя бы приблизительно?

Его ранние деловые начинания в то время, когда они с Альфом еще работали вдвоем, не были столь прибыльными. В конце 1940-х годов с помощью Одри он купил две фермы в окрестностях Тирлби, Бампер-Касл и Лоу-Кливз, и, соответственно, стал по совместительству фермером. Естественно, управлял он фермами в свойственной ему эксцентричной манере, и обе несли убытки. Дональд вернулся к фермерству в 1970-х и держал в Саутвудсе стадо коров с подсосными телятами; на этот раз его предприятие оказалось чуть более успешным.

– Я думаю, да, – ответил я; мне хотелось, чтобы это прозвучало не абсолютно уверенно, а просто достаточно уверенно. – Я не знаю, есть ли дорога, чтобы подъехать прямо к реке, но, думаю, я бы узнал то место, если бы попал туда снова. Но сейчас нам надо отвезти в больницу сильно пострадавшего человека.

В конце 1940-х годов, помимо ферм, он вынашивал другие необычные замыслы. Одним из них было изобретение сложной проволочной конструкции, предназначенной для защиты кур на свободном выгуле. Она открывала курам вход в безопасный загон, где их не могла достать лисица. Оригинальное приспособление Дональда не только преграждало путь хищнику, но и не давало курам выбраться из убежища. Он окрестил свое изобретение, на которое возлагал большие надежды, «Патентованная предохранительная дверца Синклера».

– Ладно. – Полицейскому явно не хотелось передавать власть в руки врачей. – Мы попозже заедем в больницу.

К его великой радости, он получил заказ на большую партию этих устройств. Он договорился в местных механических мастерских об их изготовлении, и как-то в понедельник утром повез их на тирский рынок, чтобы заключить сделку с покупателем. Нетерпеливо вышагивая около огромной кучи металла, Дональд прождал несколько часов, но его «клиент» так и не появился.

Альф хорошо запомнил тот день. Ближе к вечеру Дональд, перегрузив свой товар, подъехал к двери дома 23 на тракторе с горой металлолома в прицепе.

– Хорошо, – сказал я и залез в машину скорой помощи, улегся рядом с Льюисом.

— Боже мой, Альфред! — закричал он. — Я чуть не надорвался, притащив сюда эти чертовы дверцы, а мерзавец так и не явился за ними! Что мне теперь делать со всеми этими железками?

Мы поехали. Хотя никогда раньше мне не приходилось ездить в машине скорой помощи, да еще в лежачем положении, я не припомню, чтобы поездка в автомобиле доставляла мне такое удовольствие. Наконец, шины съехали с асфальта, прошуршали по гравию – и машина остановилась. Я принял сидячее положение, поднимаясь медленно, поэтапно. Доктор, выйдя из машины, одним движением открыл обе задние дверцы; мне открылся широкий вид. Машина стояла рядом с длинным невысоким зданием, напоминавшим сельскую школу; вокруг простирались поля; дул теплый ветер.

– Приехали, дружище, – сказал доктор. – Не делайте резких движений. Корнелиус вам поможет. А мы пока займемся вашим другом.

«Предохранительные дверцы» вернулись в «Саутвудс-Холл», где мирно ржавели в течение многих лет. Но Дональд не падал духом и вскоре принялся воплощать в жизнь другие замыслы. Он решил создать передвижной магазин, продающий жареную рыбу с картошкой, дав ему многообещающее название «Золотая рыбка». Этот теоретически доходный магазин колесил по окрестным деревням, но, к сожалению, не оправдал своего названия. Дональд нес огромные убытки, а вот у нанятых им работников дела шли гораздо лучше. Они реализовали весь товар, прикарманили деньги и исчезли. «Золотая рыбка», как и ржавеющие дверцы, скоро была забыта.

Я снова ухватился за водителя; мы прошли сквозь стеклянные двери, потом двинулись вверх по пандусу, вошли в бесконечно длинный, просторный коридор. Окно в его дальнем конце выглядело как кадрик микрофильма.

Многие говорили, что партнерство Дональда Синклера и Альфа Уайта было гармоничным. Дональд всегда был полон идей — иногда хороших, иногда безумных, а Альф доводил их «до ума». На протяжении всех лет их совместной работы выходки Дональда служили неистощимым источником веселья для Альфа, но временами ему совсем не хотелось смеяться, особенно в тот напряженный период в конце 1940-х, когда Дональд часто отсутствовал, занимаясь своими делами.

– Вторая дверь направо, – сказал водитель, и мы направились к этой двери.

Вошли. Я безвольно опустился на белую пружинистую поверхность медицинской кушетки, подминая под собой простыню. Через пару минут принесли Льюиса, но в комнату не заносили. Его переложили на каталку, стоявшую у двери, и бесшумно покатили дальше, в сторону того, далекого окна. А я лежал и прижимал руку к своему старому другу, к своему боку.

Им была нужна помощь, и в июле 1951 года она пришла. Молодой человек по имени Джон Крукс стал первым из длинной череды помощников, вошедших в клинику на Киркгейт.