– Где он живет?

– Не знаю.

– Ничего, найдем. И что же, чем этот доктор лечил твоего хозяина?

– Ничем.

– Как так? – удивился Дубельт.

– Он все писал под диктовку Ивана Андреевича.

– Что писал? – насторожился Леонтий Васильевич.

– Не знаю. Кажется, мемуар какой-то.

Дубельт удивился слову – девушка была явно неглупа. Наверное, Крылов сам ее обучал.

– А где теперь эта рукопись?

– У доктора.

– Как это? Когда этот самый, – он заглянул в записную книжку, – Галер был здесь?

– Сегодня. Я крупу замачивала, чтобы Ивану Андреевичу на завтра кашу… – Девушка неожиданно содрогнулась всем своим крупным телом, и слезы брызнули из ее глаз. Так сильно подействовала мысль, что больше уже эта каша не нужна, да и не будет больше прежней жизни…

Дубельт подождал, пока Саша проплачется, потом положил руку на ее плечо и легонько сжал пальцы.

– Ты, милая, не плачь. Слезами горю не поможешь. Завтра пришлю тебе людей, они все тут организуют. Да и государь, думаю, не оставит без помощи, все-таки Иван Андреевич знаменитый… был… человек. Так что доктор?

– Крупу замачивала, слышу, торопится. Выглянула в коридор, а он меня и не заметил. Смотрю, прижимает к себе листки. Много. Шляпу схватил, пальто в охапку – и за дверь. Я пошла спросить, не надо ли чего… А Иван Андреевич…

Она снова зарыдала. Дубельт убрал руку и повернулся к жандарму.

– Отведите девушку в ее комнату и приведите дворника.

Когда девушку увели, Леонтий Васильевич достал платок и вытер вспотевшие руки. Не стоит терять время. Мало было таинственных бумаг «Нептунова общества», так теперь и эта рукопись! Ну ничего, доктора найдут быстро.

Когда жандарм вернулся с дворником, Леонтий Васильевич дал ему распоряжение немедленно отыскать врача по имени Федор Никитович Галер, привезти его прямиком в кабинет на Фонтанку и поставить караул, чтобы он не сбежал, пока Дубельт не вернется. Похоже, сном этой ночью предстоит пожертвовать. И вовсе не с кухаркиной дочкой.

Теперь он обратил внимание на дворника, который стоял перед ним навытяжку, выпятив большой живот, прикрытый необъятным фартуком, как римской тогой.

– Из служивых? – спросил Дубельт.

– Так точно, ваше благородие, – ответил тот, – инвалид Гвардейского экипажа. Пристроен к библиотеке старшим дворником.

– Кто ходил к Крылову в последнее время?

– Никто, ваше благородие, окромя Сашки его, то есть кухарки. И доктора.

– Доктор сегодня был?

– Так точно!

– Когда ушел?

– За час до полуночи, ваше благородие!

– Ты его видел?

– Видел! Он в ту карету сел.

– Карету? – удивился Дубельт. – Что за карета?

– Не могу знать! Только она каждый вечер напротив становилась.

– И что, – спросил Леонтий Васильевич, – на этой карете доктор приезжал?

– Никак нет! Доктор все больше пешком. Иногда брал извозчика. А карета эта стояла напротив. Постоит, постоит да поедет прочь.

– А кто же в этой карете был?

Дворник смутился.

– У ей окошки завсегда закрыты были. Да и не нарушала она ничего – стоит себе и стоит. А с той стороны не мой участок, ваше благородие! Знатная карета, мне не по чину расспрашивать.

– Так, – пробормотал Дубельт, – значит, в последний раз доктор в эту карету сел. И уехал.

– Так точно! Со старухой этой!

– С какой старухой? – напрягся Дубельт. – Откуда про старуху известно?

– Далеко было, – замялся дворник. – Я, стало быть, покурить вышел трубочку. Смотрю, доктор мимо меня пробегает. А потом в карете дверь открывается, а там, вижу, – старуха. В черном. Но такая приметная, знаете, – один глаз у нее повязкой закрыт.

– Одноглазая старуха! – воскликнул Дубельт. – Ты не ошибся?

– Я говорю, ваше благородие, далековато было. Но глаз у меня еще зоркий – я книжек и газет сроду не читывал. И вся семья наша на зрение не жаловалась. Вот отец мой, Ермолай Федотов…

– Хорошо, – перебил его Леонтий Васильевич. – Свободен. Только до утра – молчок, понял меня?

– Так точно!

– Иди.

Одноглазая старуха…

Он вызвал другого жандарма.

– Немедленно разыщите, где остановилась московская дворянка баронесса де Вейль, и препроводите ее ко мне в кабинет под стражей. Если в ее доме обнаружите доктора Федора Галера, то приведите и его.

– Слушаюсь, ваше благородие! – Жандарм замялся. – Там у дверей двое господ требуют впустить. Говорят, они друзья этого… – Он кивнул в сторону спальни. – Что прикажете?

– Собрать все бумаги, опечатать и перевезти к нам. Господам у парадного сказать, чтобы приходили утром. А если ослушаются – арестовать. И никого не пускать, пока не закончите работы. Чтобы ни листочка тут не осталось!

– Слушаюсь.

Дубельт спустился по черной лестнице, вышел во двор библиотеки и сел в карету. Настроение у него было препаршивое.

6

Зал Льва

Обитель

Как только они оказались в коридоре, дверь в зал Девы закрылась, а в противоположной стене открылся вход в новый зал. Галер немедленно осмотрел его, не переступая порог.

– Там лев, – сказал доктор.

– Настоящий?

– Статуя. Но не только. В конце зала барельеф – большая гора, доходящая до потолка. И, вероятно, проход именно в ней, но он завален огромным камнем. Есть еще одна статуя – по-видимому, это наш старый знакомец Геракл.

Девушка подошла к проходу.

– А лев?

– Немейский лев.

– Немецкий?

– Немейский.

Она отошла от входа в следующий зал и села на пол.

– Вам плохо? – спросил Галер.

Луиза подняла на него глаза, полные слез.

– Скажите, – сказала она дрожащим голосом, – вы думаете, что я – сумасшедшая? Так ведь?

– Да.

Она отвернулась.

– Послушайте меня, Луиза, – сказал Галер. – Я врач. Вы знаете, что такое труд врача? – спросил Галер. – Тебя могут вызвать к больному в любой час дня и ночи. Все, с кем ты общаешься, – либо больные, либо их близкие. Нельзя работать, если просто не перестать видеть в больных – людей. Только пациентов. Только тела, страдающие недугами.

Она повернула к нему лицо. Слез больше не было видно.

– А молодые женщины? – спросила она. – Вам встречались? Они тоже страдали?

– Болезнь не обращает внимания на возраст, – ответил доктор, – она не щадит никого.

– Поэтому вы такой…

– Какой?

– Бездушный, – прошептала Луиза, но тут же перебила сама себя: – Нет! Вы же не бездушный в самом деле! Вы просто прячете себя глубоко-глубоко, чтобы не сойти с ума! Так?

Галер задумчиво посмотрел на нее. Чтобы не сойти с ума?

– Разве она не права? – спросил голос. – Ты же безумен не меньше ее. Сам подумай, если бы не настойка, кем ты был бы сейчас? Обезумевшим от ужаса ребенком.

– Именно так, – подавленно ответил Галер голосу, но Луиза опять подумала, что ответил он ей. Всем телом повернулась к своему спутнику и схватила за руку.

– Бедный! Бедный Федор Никитич! Ведь это совсем как моя жизнь! В заточении! Только я жила в бабкином доме, а вы – в тюрьме собственного самоотречения! Ведь мы с вами оба несчастны!

– Постойте, Луиза, – пробормотал Галер.

Но она обхватила его голову своими руками, прижалась всем телом и начала горячо целовать прямо в губы.

– Что вы делаете, – опешил доктор, но и сам схватил девушку в объятия и начал целовать так же страстно и неумело. А когда она стала расстегивать его жилет, нащупал на ее спине пуговицы платья. Они долго пытались раздеть друг друга, не переставая бурно целоваться, но наконец Луиза что-то промычала, быстро спустила с Галера панталоны, потом опрокинула его на спину, приподняла юбку и села сверху. Вскрикнула и сгорбилась, упираясь руками в его плечи.

– Лиза, – прошептал он. – Лиза…

Но она яростно замотала головой.

– Молчи!

Галер застонал. Девушка начала раскачиваться. Она бурно дышала, вскрикивала все громче и громче, белки ее глаз закатились, растрепавшиеся волосы легли на лицо, рот искривился.

Все это продолжалось недолго – доктор с воплем содрогнулся, Луиза в этот же момент выгнулась дугой назад, ее трясло. Потом она застыла на несколько секунд и тяжело упала на грудь доктору. Так они лежали долго, а потом девушка тихо, сыто засмеялась.

– Хорошо, Федя, – сказала она, – с тобой так хорошо… И в прошлый раз было хорошо… Только нельзя было кричать, а теперь так сладко, когда можно…



Обитель

Еще несколько ударов – и в стене зала Стрельца возникла дыра, пробитая ломом. Тут же в ней показался глаз, и глухой голос за камнями крикнул:

– Есть, ребя! Поднажми!

Пролом быстро расширили – и в зал протиснулся покрытый каменной пылью каторжник в одной жилетке и драных штанах, размазывая пот по низкому лбу.

– Чего там, Лихач? – раздалось позади.

Каторжник, когда-то и вправду бывший извозчиком, да пойманный на воровстве у пьяных проезжих, присмотрелся к статуе.

– Тю! Полкан!

– Чего?

– Сзади конь, спереди мужик.

Товарищи пролезли поочередно через пролом. Потом в зал шагнули ротмистр Голиков и жандармский офицер.

– Всем стоять! – скомандовал жандарм.

Он осмотрел помещение, оглянулся.

– Не нравится мне эта дыра. – Голиков указал на отверстие в барельефе Геракла.

– М-да-а… – кивнул жандарм. – Впрочем, если в здании хранили документы, то вполне может быть…

Он повернулся к бородатому каторжнику Пудилову.

– Эй, ты! Видишь дыру? Пошарь в ней.

Старик переглянулся с товарищами.

– Зачем?

– Делай, что тебе говорят!

Жандарм зло сощурился.

– Вот дурак! Боишься?

Пудилов сплюнул и кивнул.

Офицер фыркнул, сделал несколько шагов и просунул руку в отверстие. С невозмутимым видом он засунул руку по локоть в отверстие, немного помолчал, а потом вынул ее.

– Вот, – он с презрением посмотрел на артель преступников, – что отличает военного человека от этой шайки. Осознанная смелость. Преступник всегда трус. Он убивает и грабит не из смелости, а из жадности. Потребуй от него бескорыстной смелости – так он тут же струсит. Ротмистр!

– Слушаю, ваше благородие!

– Несите доски. Пусть кладут их прямо до статуи. А там – снова за работу!

– Есть!

На каторжников речь жандарма не произвела никакого впечатления. Они воспользовались свободной минуткой, чтобы немного передохнуть. Скоро вернулся Голиков со своими «солдатами», тащившими длинные, плохо оструганные доски. Их начали осторожно проталкивать по полу к скульптуре кентавра, пока не образовалась узкая дорожка.

– Все, привал окончен! – скомандовал наконец жандарм. – Ломайте ноги этой статуе и валите ее вбок. А потом начинайте долбить стену.

Глухо бурча, каторжники гуськом потянулись к противоположной стене. Жандарм подошел вплотную к Голикову.

– Вернемся в коридор, – сказал он тихо, чтобы преступники не услышали. – Хоть я ничего и не нащупал в той дыре, но она мне тоже не нравится. Это не тайник.

Первым к статуе подошел старик Пудилов. Он попытался ударить ломом, но поднятая передняя нога кентавра мешала ему размахнуться. Да и стоять на досках было неудобно. Стоящий сзади Коротыш заметил и сказал:

– Да отчекрыжь ты ему граблю. Все одно ломать. Пусти меня.

Он поднял кувалду, неловко замахнулся и ударил по конской ноге. Под землей внезапно зарокотало.

– Беги, ребята! – крикнул кто-то.

Каторжники бросились к стенам, только Коротыш остался на месте, зачарованно глядя, как поворачивается и отъезжает статуя.

– Дура! Беги! – Пудилов схватил товарища за рукав, но тут что-то басовито свистнуло, и большой железный штырь с хрустом прошел через позвоночник Коротыша, взломал ему ребра и высунулся из груди. Жилистый бандит быстро побледнел, выронил кувалду и упал на пол. Пыль под ним тут же начала наливаться алым.

Стоявший в коридоре Голиков вздрогнул и шагнул назад. Жандарм остался на месте.

– Ну вот, – сказал он, – теперь понятно.

Притихшие бандиты жались к стенам. Потом один из них, маленький, со сломанным носом, завопил:

– Да что же это, братцы! Мы ж все тут помрем!

Он швырнул свой лом на пол, повернулся к офицеру.

– Все! Веди обратно! Больше не пойду! Я лучше на каторгу, братцы!

В ответ послышался ропот его товарищей. Жандарм быстро оглядел лица. Еще один выронил кувалду.

– Уводи нас! – орал тот, что со сломанным носом. – Гиблое место!

Жандарм вынул из кобуры пистолет, быстро взвел курок и выстрелил, почти не целясь. Пуля выбила кусок камня у головы кричавшего и срикошетила в сторону. Крик тут же захлебнулся.

– Ты что? – холодно спросил жандарм. – Думаешь, тут с тобой в игрушки играют? Ну-ка, поднял инструмент и вперед!

– А как опять… – подал голос старик Пудилов, чудом избежавший стрелы из стены.

Офицер шагнул в зал, быстро взглянул на статую и открывшуюся дверь. За ней виднелся проход дальше.

– Все, – сказал он, – здесь больше ничего не будет. За мной!

Он прошел мимо каторжников и первым очутился в коридоре. Постоял немного у двух стрел, лежавших там, поднял кусочек сухаря, оставленный беглецами, потом присел на корточки, ткнул пальцем в темное пятно у стены. Понюхал и брезгливо вытер платком. А потом шагнул в новый зал. Голиков, напряженно следивший за бандитами, крикнул солдат. Те быстро явились, стопившись на пороге и выставив вперед штыки.

– Идите уж, – сказал ротмистр каторжникам, – видите, его благородие сам вам путь указывает.



Лефортово

Доктор Галер посмотрел на старую баронессу. Ему вдруг показалось, что в ее лице произошли изменения. Нос сделался еще более крючковатым, кожа потемнела. Да и голос явно понизился и охрип. Он помотал головой. То ли тени от скудного освещения сыграли с ним шутку, то ли усталость от дороги и долгого рассказа.

– Понятно, – сказал он, – это вы внушили Крюгеру мысль о том, что Крылов ищет тайную казну Петра Великого. Не так ли? Именно вы и именно в ту ночь.

Агата Карловна сухо улыбнулась и почесала скрюченным пальцем с длинным острым ногтем веко над пустой глазницей.

– Да, я.

– Зачем?

– Крюгер был вор. Его изгнали из полка, поймав на месте преступления. И даже не хотели судить офицерским судом – такова была у Крюгера репутация среди сослуживцев. Я знала о нем понаслышке. И решила, что надо направить энергию этого жадины совсем в другое русло. В те дни Крюгер постоянно болтался под ногами нашего тесного шпионского кружка. И я решила, что смогу нейтрализовать это животное, пообещав известить, когда Крылов найдет сокровище. Я сказала, что как раз тут мне понадобится его неукротимая натура, чтобы изъять деньги. Разумеется, я сказала это, когда бывший драгун уже торжествовал надо мной, навалившись всем своим вонючим от табака и перегара телом. Так что он принял мои слова как следствие только что пережитых восторгов обомлевшей девицы. План был прост – Крюгер спокойно сидит в сторонке и ждет… Ждет, ждет и ждет. Пока не поймет, что его обманули.

– Но вы не знали, что люди Безбородко подкупили и кучера Афанасия. Он стакнулся с Крюгером, донося ему про все ваши приключения… – сказал Галер. – И получается, что отдались вы Крюгеру совершенно без какой-либо пользы.

Баронесса махнула рукой.

– Что теперь вспоминать! Дело прошлое. И на старуху бывает проруха! Правда, тогда я старухой не была. Свой промах я поняла на следующий же день, когда Крылов отправился в Останкино, чтобы попытаться разведать – не знают ли местные, где находится Обитель. На его счастье, в старом дворце Шереметевых он встретил эту несчастную крепостную актрису Жемчугову, на которой потом женился граф Николай Петрович, шокировав не только Москву, но и Петербург.

– Да, печальная история, – кивнул Галер.

– Это было настоящее везение – Жемчугова принесла старые планы поместья и показала записку самого императора Петра о строительстве Обители. А потом на плане показала и местонахождение этого Чертового дома, как называли его местные. Крылов тут же скопировал рисунок, полагая, что я не замечу, что рисовал он шиворот-навыворот, потому что знал – «камердинер» Гришка обязательно залезет в его бумаги. А когда мы ехали обратно в Москву, откуда ни возьмись появляется Крюгер, нападает на нас и требует от Крылова, чтобы тот подчинялся его приказам! Именно в тот миг я и поняла, что моя попытка привязать бешеного драгуна, заставить его просто сидеть и ждать сигнала, который он никогда не получит, оказалась напрасной! Представляете, доктор! Половину ночи промучиться под этим мерзавцем, изображая страсть, а потом… Ну, хорошо, подумала я, не удалось сковать тебя ласками, так посиди под замком! И когда мы ускользнули от Крюгера, я выскочила из брички у заставы, отвела караульного офицера в сторону и предъявила бумагу, подписанную Матушкой, с приказом повиноваться. Крюгера задержали, но, впрочем, ненадолго. Вероятно, и у него были свои бумаги, которые произвели впечатление на служаку – может быть, тот решил просто не связываться от греха подальше и отвернулся в нужный момент, которого Крюгеру хватило, чтобы вскочить на лошадь, снова догнать нас и осыпать Крылова потоком брани и угроз. Боюсь, мои слова о тайной казне царя Петра окончательно свели его с ума.

– Да уж, – кивнул Галер.

– А потом Крылов выкинул коленце, которого никто от него не ждал! Я догадывалась, что он собирается ускользнуть и отправиться лично осматривать Обитель – не зря же он нарисовал в своей тетради план так, чтобы сбить нас со следа. И когда он приказал Афанасию отвезти его на Мясницкую, я твердо предупредила кучера, чтобы он глаз не спускал с Ивана Андреевича. Не хватало еще, чтобы он сошел где-нибудь, потом тайно пересел на обычного извозчика и – поминай как звали. Я бы и так, сама, нашла Обитель, потому что запомнила план, едва взглянув, пока он был в руках Жемчуговой. Но, судя по словам старика Эльгина, внутри Обитель представляла собой лабиринт. А тут мне пригодился бы Крылов с его математическим умом. Следовало сделать так, чтобы у Обители мы оказались все вместе – я бы нашла аргумент, как убедить Ивана Андреевича делать то, что я велю.

– Пистолет?

– Да. Маленький, но вполне надежный. Но в тот день меня ждала еще одна неожиданность. Я решила заглянуть в комнату Крылова, пока тот был в отъезде. Дверь открывалась с трудом, как будто изнутри ее чем-то приперли. Я кое-как протиснулась внутрь и обнаружила…

– Мертвого «камердинера», – быстро сказал Галер.

– Гришку, – подтвердила старуха, – он был зарезан. Но не просто зарезан. Похоже, что беднягу сначала сильно избили и изранили, а зарезали только потом. Причина была понятна – на кровати валялся блокнот Крылова с вырванной страницей – той самой, на которой была нарисована схема проезда к Обители. Сам Крылов этого сделать не мог – зачем? Афанасий был вместе с ним. Единственный, кто мог пытать и зарезать Гришку, – это Крюгер.

– Ни Афанасий, ни Крюгер не знали про то, что Крылов срисовал схему, – подсказал Галер, – только вы. Они пытались узнать место, и для этого Крюгер умучил старуху Екатерину Яковлевну Эльгину, не зная, что та просто ничего не может сказать по причине немоты. А потом взялся за Григория.

– Я быстро закрыла дверь снаружи, не сказав никому про убийство, – продолжила баронесса.

– Вам было не жалко его? – тихо спросил Галер.

Старуха просто пожала плечами.

– Так бывает в нашем деле, – сказала она, – мы почти не были знакомы.

– Да-а-а… – покачал головой доктор.

– Оставьте! Речь шла о другом. События развивались очень быстро. Я вернулась к себе в комнату и зарядила пистолет. Крюгер мог попытаться прийти и ко мне, чтобы узнать недостающие детали. Я сама была виновата в том, что он сошел с ума при мысли о сокровищах.

Она подняла голову и спросила:

– Куда вы смотрите?

Галер вздрогнул и отвел глаза от тьмы за окном.

– Я слушаю вас.

Ему вдруг показалось, что он забыл сделать что-то очень важное. Но что именно?



Фонтанка, 16

– Ни баронессы, ни доктора в Петербурге нет, – доложил Горнич Дубельту. – Баронесса увезла его в своей карете в Москву.

– Дьявол! – не сдержался Леонтий Васильевич. – Она нас опередила!

– В московский дом баронессы перевезена сестра доктора Галера, Елизавета, – продолжил адъютант, – больна чахоткой. За ней было велено присматривать доктору и прислуге.

– А! Вот чем она заманила доктора! Он, верно, очень любит свою сестру. Он ведь беден?

– Был беден, – кивнул Горнич, – но с недавнего времени внес плату за проживание домовладельцу и перестал стесняться в средствах.

– С тех пор как начал записывать воспоминания Крылова. В доме баронессы сделали обыск? Искали рукопись?

– Так точно, Леонтий Васильевич.

– Но не нашли.

– Нет.

– Значит, они забрали ее с собой, – сказал Дубельт раздраженно. – А почему мне до сих пор не предоставили сведений о московском доме де Вейлей?

– Виноват, – растерялся Горнич.

Дубельт махнул рукой:

– Это не к тебе вопрос. Пришли ко мне Сагтынского.

Во время последнего доклада императору Николай Павлович осведомился, как продвигаются работы по сносу Обители. Дубельт скрыл, что еще даже не приступал, сказав, что уже послал в Москву людей, которые займутся этим делом. Найти бумаги казалось ему первоочередной задачей. Снос помешал бы ей.

Николай Павлович ничего не ответил, но по его лицу Леонтий Васильевич догадался – император недоволен проволочкой. А может, тут Дубельт нахмурился, может, у Николая Павловича есть свой человек в Третьем отделении – достаточно близкий, чтобы знать о… Он поднял глаза на Горнича. Почему бы и нет? Или нет? В любом случае надо исполнять. А тут можно убить сразу двух зайцев.

– Послушай, Михаил Николаевич, – сказал Дубельт, – я обещал тебе настоящую работу. Так вот, поезжай-ка ты в Москву. Дело секретное, так что слушай и запоминай…

Через полчаса явился Сагтынский с бумагами по московскому имению де Вейлей. Леонтий Васильевич, не откладывая, начал просматривать папку. Адам Александрович сидел в углу в кресле, куда не доставал свет лампы на столе, и, кажется, дремал.

– Адам! – наконец окликнул его Дубельт. – У тебя в последнее время не было никаких известий про Крылова?

Адам Александрович кашлянул из своего кресла и сел, не касаясь спинки.

– Которого Крылова?

– Ивана Андреевича. Ты знаешь, он умер!

– Нет еще.

– Это хорошо, – кивнул Дубельт. – Так что?

– Умер Крылов? Это большая потеря.

– Скорее жирная, – не удержался Леонтий Васильевич.

– О, Лео! – укоризненно отозвался Сагтынский.

– Так что-то есть?

– Что тебя интересует?

Дубельт маленькими серебряными щипчиками снял слишком длинный кончик фитиля свечи.

– Перед смертью он диктовал рукопись, которая потом пропала.

– А! Вот как!

Дубельт сердито стукнул ладонью по столу.

– Проснись, Адам, наконец!

– Да-да! Был слух, что Крылов сильно издержался. Ему долго не могли заплатить за собрание сочинений. И он якобы хотел договориться с де Кюстином о публикации в Париже своих мемуаров.

– С де Кюстином? О господи!

– Они ведь были знакомы с этим сукиным сыном де Кюстином, – продолжил Адам Александрович. – Впрочем, это немудрено.

Напоминание о маркизе Астольфе Луи Леоноре де Кюстине окончательно испортило настроение Леонтия Васильевича. Хотя император впрямую не обвинял Бенкендорфа с Дубельтом в том, что они проморгали этого подонка, ни Христофор Александрович, ни Дубельт, ни тем более Сагтынский не могли себе простить того позора. Маркиз приехал в Петербург пять лет назад, собирая материал для новых путевых заметок – теперь о России. Дубельт знал, что де Кюстин был пылким монархистом, вынужденным жить в республике, и предложил дать маркизу крупную сумму, чтобы он в своих заметках придерживался выигрышного для империи тона. Бенкендорф одобрил план и выдал деньги из специального фонда Третьего отделения. Маркиз деньги взял, поклявшись, что в своих записках вознесет правление Его императорского величества Николая Павловича на положенную высоту. Конечно, за маркизом присматривали, но скорее потому, что он был личностью скандальной – почти не скрывал своих отношений с мужчинами. Хотя не гнушался и женщин. Может быть, именно эта развращенность не позволяла принимать его всерьез, отводила глаза, как отводит глаза вид всякого грязного и вонючего нищего. Хотя в петербургском обществе де Кюстин пользовался большим спросом – на него тут же посыпались визиты. Шутка ли – маркиз был дружен с Гете, Стендалем, Шопеном, Готье и прочими знаменитостями. А потом маркиз де Кюстин уехал. И вот год назад в Париже в четырех томах вышли его «записки» под названием «Россия в 1839 году», весь тираж которых раскупили в три недели. Одновременно вышли переводы в Англии и Германии. А в России книгу тут же запретили, конфисковали ее на границе. Причем угрожая доставщикам не менее чем каторгой! Потому что «записки» оказались в результате чудовищным пасквилем. Чудовищным тем, что многое в нем было верно, но извращено до неузнаваемости! Неизвестно, откуда император достал экземпляр. Прочитанное повергло его в глубокую задумчивость. Во время одного из последних докладов Бенкендорфа Николай Павлович указал на книгу Кюстина и сказал:

– Подумайте, как нам достойно наградить маркиза, чтобы этой награды хватило ему надолго и он более не был принужден браться за перо.

Хотя сказано это было спокойно, но смысл читался легко – государь в бешенстве. Бенкендорф пообещал найти средство. Однако применить санкции к подлому маркизу было невозможно – любой несчастный случай тут же трактовали бы как месть русского царя за то описанное в книге «варварство» его подданных. И только бы подтвердил главную мысль сочинения: европейские манеры русских – всего лишь тонкий покров, под которым скрыта звериная и притом рабская натура. Маркиз, кроме того, сделал очень мудрый ход – самого Николая Павловича он изобразил просвещенным и умным государем. А значит, любой выпад против него означал бы, что и император только наружно – цивилизованный человек. Бенкендорф каждую неделю собирал Дубельта и Сагтынского на совещания по де Кюстину, однако болезнь и смерть освободили его от обещания покарать француза. После же император не вспоминал ни о книге, ни о ее создателе, ни об обещании Бенкендорфа.

– Так что между Крыловым и Кюстином? – спросил Дубельт.

– Я не могу ничего утверждать, – осторожно ответил Сагтынский, – это был только слух. Ведь Крылов не писал никаких мемуаров… вернее, я не знал, что такая рукопись существует…

– Ее и не существовало. Я уже сказал – Крылов надиктовал рукопись в последние дни перед кончиной.

– И что с ней? Если бы Иван Андреевич отправил ее почтой в Париж, я бы знал. Мало того, – Сагтынский потер рукой острый подбородок, – она бы уже лежала в моем кабинете. Разумеется, без всякой возможности добраться до Парижа.

Дубельт скосил глаза к окну. Он не хотел признаваться коллеге, что рукопись Крылова увели у него из-под носа.

– Как интересно, – задумчиво произнес Адам Александрович, – предлагаю завтра утром навестить одну особу, которая… вероятно… может помочь.

– Кого?

– Красивую одинокую даму.



1794 г. Москва. Трактир «Троицкий»

– Агашка! Открой, беда! – Афанасий колотил в дверь комнаты, пока та не распахнулась. Агата Карловна, непричесанная, с выражением сильнейшей тревоги, куталась в шлафрок. Правую руку с пистолетом она прятала за спиной.

– Что?

– Твой-то обманул меня! Поехал на Мясницкую и пропал.

– Заходи, – коротко бросила девушка и пропустила кучера внутрь комнаты. Там он бухнулся на стул и стянул с головы свою косматую шапку.

– Не уследил? – зло спросила Агата.

Афанасий махнул шапкой.

– Он, когда соскочил, я чуть погодил и – за ним. Смотрю – в дверь шмыгнул! Ну, выждал немного и тоже – вошел. Темно. Замер, слушаю – куда пойдет. И слышу – вроде как поднимается, но где поднимается, куда – не пойму. Я – по лестнице вверх. Все обежал – нет нигде.

– Так.

– Ладно, думаю, покараулю снаружи. Встал в арке. То к одному концу подойду – на парадное посмотрю. То к другому – с черного входа чтобы. Вижу – с черного выходит кто-то. Вроде не похож. Ну, думаю, может, платье переменил. Смотрю – точно не он. Я в стеночку так аккуратно вжался, тот меня и не заметил. Думаю – посторонний человек. Жду дальше. Потом подкатывает карета, а из нее выходят двое. Первый – тот, что давеча мимо меня прошел. А второй… мать моя!

– Кто? – Агата внутренне сжалась.

– Архаров! – выпалил кучер. – Сам!

Агата тихо выругалась.

– Ага! – кивнул Афанасий. – И я так подумал.

– Это очень плохо, – сказала девушка, хмурясь. – Почему Архаров приехал, а? С чего это он приехал?

Тут он заметил пистолет.

– А это зачем?

– Крюгер зарезал Гришку. Боялась, что придет за мной.

Кучер хмыкнул.

– Сдается мне, Иван Андреевич в обход меня посылал Архарову собственные донесения, – произнесла задумчиво девушка, кладя пистолет на стол. – Нет! Такого быть не может! Курьер от Москвы до Петербурга скачет три дня. А Архарову, чтобы приехать из столицы, нужно минимум дня четыре. Не сходится. Мы в Москве меньше недели – не мог Крылов успеть что-то раскопать, предупредить Архарова. Нет, не то. Это значит, что Архаров все время был в Москве, выехав сразу после переговоров с Матушкой. И отсюда руководил Крыловым. Переиграли нас, Афоня! Не понимаю как, но переиграли! Вопрос только в том, знает ли императрица? Если это ее комбинация, значит…

Афанасий смотрел на Агату широко раскрытыми глазами. Он не был знатоком интриг – его дело было придушить, запугать, спрятать концы в воду.

– Значит, – продолжала быстро думать Агата. – Матушка схитрила. Основной сыщик – вовсе не Крылов, а Архаров. Ни во что не ввязывается, сидит себе в центре паутины, получает донесения. В Москву небось приехал якобы к женщине – все знают о таких его наездах к любовницам, да! Крылова послали для отвода глаз, чтобы шпионов приставляли только к нему, а не к Архарову, это понятно. А меня – просто для того, чтобы подчеркнуть важность Крылова.

– Мудрено, – пробормотал Афанасий.

– А что это означает? – тихо спросила Агата саму себя. – Это означает, что дело куда как серьезнее, чем пропадающие деньги.

Она посмотрела исподлобья на кучера.

– Не распрягал еще?

– Нет.

– Иди к бричке, жди. Сейчас приду.

– Куда поедем?

– Куда-куда! На Кудыкину гору!



Лефортово

Хотя барский дом и ремонтировали, вблизи было заметно, какой он старый. Даже второй надстроенный этаж да башенка по центру здания уже успели посереть и покрыться пятнами. И все равно дом выглядел живописно – он стоял на холме, окруженный осенними желтыми деревьями, а ворота в высоком с пиками заборе хоть и заржавели, но вполне сочетались с листвой в это время года. Федор остановился так, чтобы его было видно из окон второго этажа, установил мольберт, прикрепил к нему лист плотной бумаги и достал карандаши, чтобы делать наброски. Поначалу он работал медленно, более изучая дом баронессы де Вейль. Потом увлекся и пропустил момент, когда между колонн портика показалась девушка в темно-синем простом платье. Она стояла там и смотрела в его сторону. Юноша заметил ее и поклонился. Девушка не ответила – она стояла, чуть прикрытая одной из колонн, как будто раздумывая, подойти или нет. Потом из дверей вышла дородная женщина. Сначала Федя заподозрил, что это сама баронесса, но быстро понял свою ошибку – по тому, что женщина накинула на плечи девушки большую шаль. Вероятно, это была прислужница.

Юноша сел на ящик с красками, достал калач и начал есть. Смотрел он в сторону, чтобы не спугнуть девушку на крыльце. Скоро послышались шаги. Подошла тетка-прислуга с ковшиком воды.

– Это тебе молодая барыня прислали, – сказала тетка, – интересуется, что ты тут делаешь?

– А что же сама не подошла? – спросил Федя. – Чай, не кусаюсь.

– Вот еще! – бросила баба. – Сам на нашу землю заявился, стоит тут, малюет чего-то! Скажи спасибо, что не гоним.

– Спасибо.

Федя посмотрел в сторону дома – девушка все еще стояла там. Он снова поклонился, взял ковш и напился холодной чистой воды. Баба тем временем обошла мольберт и взглянула на рисунок.

– А ничего! – сказала она. – Похоже.

Юноша вернул ей пустой ковш.

– Пойди передай своей барыне, что я благодарен ей за разрешение рисовать и за воду. Я остановился тут неподалеку, у Марфы Ипполитовны, и буду приходить сюда еще несколько дней, пока не закончу картину.

Баба пожала плечами, приняла ковш и пошла обратно. Федя видел, как они переговорили с девушкой и баба вошла в дом. Девушка постояла еще немного, как будто в нерешительности, но потом тряхнула головой и направилась к Федору. Вблизи она оказалась красивой, но очень бледной.

– Послушайте, – начала девушка без приветствия, – не хочу, чтобы вы обманулись. Я не могу разрешить вам приходить сюда каждое утро, потому что дом принадлежит не мне, а моей бабке, баронессе Агате Карловне де Вейль. Ее сейчас нет.