Барон Турризи Колонна и «секта»

В начале лета 1863 года- через три года после похода Гарибальди – сицилийский аристократ, которому вскоре предстояло написать первую книгу по истории мафии, оказался целью хорошо спланированной попытки убийства. Николо Турризи Колонна, барон Буонвичино, возвращался как-то вечером в Палермо из одного из своих поместий. Дорога, которой он ехал, вела через лимонные плантации в зажиточном районе сразу за городскими стенами. На участке между деревнями Ноче и Оливуцца пятеро людей открыли стрельбу по экипажу барона; сначала они убили лошадей, а потом перенесли огонь на пассажира. Турризи Колонна и его кучер выхватили револьверы и стали стрелять в ответ, одновременно высматривая, где бы укрыться. Стрельба привлекла внимание одного из смотрителей плантации Колонны. Он выстрелил из дробовика – и из кустов на обочине дороги донесся крик. Несостоявшиеся убийцы после этого бросились прочь, прихватив с собой раненого товарища.

Через год после нападения Турризи Колонна опубликовал книгу под заглавием «Общественная безопасность на Сицилии». Это была первая из множества книг, опубликованных после объединения Италии, в которой анализировался феномен сицилийской мафии, исследовались связанные с нею мифы и противоречивые свидетельства. Благодаря расследованию судьи Фальконе нынешние историки имеют возможность установить, кому из ранних исследователей мафии можно верить, а кто не заслуживает доверия. Турризи Колонна принадлежит к первым; его книга представляет собой надежный и изобилующий любопытными подробностями источник.

Отчасти то обстоятельство, что Турризи Колонна оказался столь хорошим свидетелем, объясняется его социальным статусом и той ролью, которую ему привелось сыграть в драматических событиях 1860-х годов. Всей Сицилии он был известен как убежденный патриот. В 1860 году, когда он возглавлял национальную гвардию Палермо, именно усилия барона во многом не дали революции перерасти в анархию. К моменту выхода книги он уже являлся членом итальянского парламента. Много позже, в 1880-х годах, Турризи Колонна дважды становился мэром Палермо. Даже сегодня его помнят: в Палаццо делле Акуиле, здании городского совета Палермо, находится мраморный бюст барона. Суровые черты лица смягчает бородка, из тех, что кажутся приклеенными к подбородку и выдают принадлежность к патрициям на государственной службе гораздо более явно, чем ряд медалей на груди.

Турризи Колонна обладал хладнокровием, вполне соответствовавшим его статусу. В 1864 году, когда он писал свой памфлет, закон и порядок были темой непрестанных политических дебатов. Правительство пыталось доказать, что оппозиция злоумышляет против новообразованного итальянского государства и сама провоцирует общественные беспорядки. Представители оппозиции утверждали, что государство преувеличивает масштабы «кризиса законности», дабы обвинить оппозиционеров в преступлениях против общества. Турризи Колонна придерживался позиции, которая могла удовлетворить оба лагеря: он указывал, что организованная преступность на Сицилии являет собой реальную силу на протяжении многих лет, однако новые драконовские меры правительства способны лишь усугубить ситуацию.

Исследование Турризи Колонны строилось на трезвом взгляде: он писал, что газеты пестрят сообщениями о кражах, грабежах и убийствах, но это лишь малая толика преступлений, совершаемых в Палермо и его окрестностях, поскольку существующая проблема выходит за рамки привычного «разгула беззакония»:

«Хватит обманывать себя. На Сицилии имеется воровская секта, подчинившая себе весь остров… Эта секта покровительствует всем, кто живет в сельской местности, от арендаторов до пастухов, и сама пользуется их покровительством. Она помогает торговцам и получает поддержку от них. Полиции секта не боится (или почти не боится), потому что члены секты уверены – им не составит труда ускользнуть от любого преследования. Суды секту также не пугают: она гордится тем, что доказательств для суда в достаточном количестве, как правило, не находится, потому что секта умеет убеждать свидетелей».

Эта секта, по мнению Турризи Колонны, существовала около двадцати лет. В каждой области она набирает новых членов среди наиболее толковых крестьян, среди смотрителей, охраняющих плантации за пределами Палермо, среди сотен контрабандистов, которые доставляют зерно и другие налогооблагаемые товары, минуя таможню – важнейший источник средств для городского бюджета. Члены секты пользуются особыми знаками, чтобы узнавать друг друга, когда они перегоняют украденный скот на городские бойни. Некоторые члены секты специализируются на угоне скота, другие – на удалении хозяйских клейм и перегоне животных, третьи – на забое. Кое-где секта укоренилась настолько глубоко, что пользуется политической поддержкой бесчестных фракций, заправляющих местными советами, и потому способна запугать любого человека, вне зависимости от его положения в обществе. Даже отдельные добропорядочные люди вынуждены вступать в секту в надежде, что это позволит им жить в достатке и покое.

Ведомая ненавистью к жестокому и развращенному режиму Бурбонов и его полицейскому аппарату секта в 1848 и 1860 годах предложила свои услуги революции. Подобно многим «людям насилия», члены секты заинтересовались революцией потому, что она давала возможность распахнуть ворота тюрем, сжечь полицейские записи и в суматохе перебить полицейских информаторов. Революционное правительство, как надеялась секта, должно объявить амнистию для тех, кого «преследовал» павший режим; оно также должно объявить набор в ополчение и дать работу героям сражений с силами старого порядка. Однако революция 1860 года не оправдала чаяний секты, а суровая реакция нового итальянского правительства на волну преступности на острове заставила секту пересмотреть свое отношение к власти.

Спустя всего четыре месяца после публикации памфлета Турризи Колонны секта приобрела свое громкое имя: именно тогда было впервые записано слово «мафия». С учетом тех сведений, которыми мы располагаем сегодня, текст Турризи Колонны кажется удивительно знакомым. Барон упоминает «постановочные суды», столь хорошо известные по позднейшим мафиозным процессам: члены секты собирались решать судьбы тех, кто нарушил правила, – и чаще всего выносили нарушителям смертные приговоры. Турризи Колонна также описывает код молчания, причем в выражениях, которые удивительно созвучны нашим сегодняшним познаниям.

«Правила этой злонамеренной секты гласят, что любой гражданин, который подходит к carabineri (военная полиция) и заговаривает с ними или всего лишь обменивается приветствиями, есть злодей, подлежащий смерти. Такой человек повинен в ужасном преступлении против \"смирения\".

\"Смирение\" означает уважение к правилам секты и верность ее уставу. Никому не дозволено совершать поступки, напрямую или косвенно затрагивающие интересы других членов секты. Всем и каждому возбраняется оказывать какое-либо содействие полиции или суду в расследовании каких бы то ни было преступлений».

Смирение- umilita по-итальянски, umirta на наречии Сицилии – слово, которым изобилует текст барона. Ныне считается, что именно от этого слова произошло знаменитое omerta. Омерта – мафиозный кодекс чести, обязательство не вступать в сотрудничество с полицией, нерушимое для всех, кто принадлежит к сфере интересов мафии. По всей видимости, первоначально omerta была кодексом подчинения.

Турризи Колонна советовал правительству не отвечать на деяния секты мерами «виселиц и дыб». Вместо этого он предлагал комплекс хорошо продуманных реформ полицейского надзора, которые, по его мнению, способны изменить поведение сицилийцев и даровать им «второе, гражданское крещение». Трезвомыслие, мудрость и искренность, выказанные Турризи Колонной в описании секты, сопоставимы с его аристократической сдержанностью. Он был слишком скромен, чтобы упомянуть о неудачной попытке убийства, предпринятой лишь год назад; в конце концов, это был всего один из множества аналогичных случаев в окрестностях Палермо в бурные годы после выступления Гарибальди. Из молчания Турризи Колонны следовало, что он не знает, кто на него покушался и почему и что стало с нападавшими. Однако у нас имеются основания подозревать, что эти люди прожили недолго.

Двенадцать лет спустя, 1 марта 1876 года, Леопольдо Франкетти и Сидней Соннино, двое богатых и «возвышенных духом» молодых людей, прибыли в Палермо из Тосканы вместе с другом и слугами, чтобы провести частное расследование состояния сицилийского общества. К этому времени – всего год назад доктор Галати написал свой меморандум – слово «мафия» уже добрый десяток лет не сходило с уст, но ему приписывались самые разные значения – если приписывались вообще. (Не было согласия даже относительно орфографии этого слова: в девятнадцатом столетии оно писалось то с одним «ф», то с двумя, не меняя своего значения.) Франкетти и Соннино не сомневались в том, что мафия представляет собой преступную организацию, и намеревались сорвать окутывавший ее покров таинственности и противоречивых мнений.

На следующий день после прибытия на Сицилию Соннино написал своей знакомой и попросил у нее рекомендательное письмо к Николо Турризи Колонне, барону Буонвичино, признанному эксперту по «секте».

«Здесь говорят, что он связан с мафией. Но для нас это не имеет значения. Мы хотим услышать, что у него найдется рассказать… Пожалуйста, не сообщайте никому то, что я поведал Вам о бароне Турризи Колонне и его предполагаемых связях с мафией. Возможно, кто-либо из друзей известит его об этом и тем самым окажет нам дурную услугу».

Существуют определенные доказательства того, что Турризи Колонна, автор аналитического исследования «секты», оказывал существенную политическую поддержку наиболее значимым и жестоким мафиози Палермо. Слухи о его связях с мафией распространялись широко, даже члены политической фракции, к которой принадлежал барон, признавались в Риме в своих сомнениях на его счет.

В 1860 году Турризи Колонна назначил одного из вожаков «секты» капитаном национальной гвардии Палермо. Он выбрал этого хитроумного и жестокого человека за его умение руководить людьми и военный опыт: раньше тот возглавлял одну из групп революционеров, проникших в революционные дни в Палермо с окрестных холмов. Этого человека звали Антонино Джаммона- тот самый Джаммона, который впоследствии предпринял столько усилий, чтобы отнять фондо Риелла у доктора Галати. Турризи Колонна также оказался среди тех землевладельцев, которые поддержали Джаммону, когда министерство внутренних дел приступило к расследованию меморандума Галати; адвокаты Турризи Колонны готовили публичное заявление Джаммоны по этому поводу. Согласно отчету шефа полиции Палермо (1875 год), обряды посвящения в мафиози проводились в одном из поместий Турризи Колонны.

Во время трех бесед с Франкетти и Соннино в 1876 году Турризи Колонна много и охотно рассуждал об экономике. Вдобавок к репутации специалиста по «секте» он увлекался сельским хозяйством и агрономией и опубликовал множество статей в академических изданиях по разведению и выращиванию цитрусовых. Однако едва речь заходила о преступности, он становился неожиданно немногословен. Двумя годами ранее четверо его людей были арестованы полицией в поместье близ Чефалу. Он заявил Франкетти и Соннино, как до того полиции, что не сомневается в невиновности арестованных. По его словам, землевладельцы вроде него были жертвами; в своих поместьях они просто вынуждены вести дела с бандитами, иначе невозможно защитить драгоценные посевы и посадки. О «секте» же барон и вовсе не упоминал.

От шефа полиции Палермо Франкетти и Соннино узнали, что людям Турризи Колонны вряд ли грозит заключение, поскольку барон обладает серьезными политическими рычагами и не допустит суда. Другие представители власти быстро меняли тему беседы, едва интервьюеры заводили речь о бароне.

Турризи Колонна воплощал собой типичную загадку бурных лет, в которые возникла мафия. Свой памфлет 1864 года он, вполне возможно, готовил на внутренних источниках информации – быть может, на основе того, что узнал от Антонино Джаммоны. Когда барон писал свою книгу, он, не исключено, искренне надеялся, что Италия сможет «нормализовать» Сицилию. Вероятно, он был жертвой мафии и рассчитывал, что крепкое и эффективное государство поможет землевладельцам поставить мафию на место. Быть может, он был вынужден поддерживать кратковременное сотрудничество с людьми наподобие Джаммоны, ожидая от итальянского правительства конкретных мер по «умиротворению» Сицилии. Если так, его надежды и упования иссякли задолго до 1876 года, когда к нему пришли Франкетти и Соннино.

Существует, впрочем, и другое объяснение метаморфозы, случившейся с бароном. Турризи Колонна никогда не был жертвой. Их с Джаммоной отношения основывались скорее на взаимном уважении, нежели на устрашении. Возможно, Турризи Колонна оказался лишь первым из череды итальянских политиков, слова которых относительно мафии радикально расходились с делами. Несмотря на всю глубину организации и железную хватку мафиозного кодекса чести, сицилийская мафия никогда не стала бы тем, чем она стала, без поддержки политиков, подобных Турризи Колонне. По большому счету, для мафии не имело смысла подкупать полицейских и магистратов, придерживайся вышестоящие чиновники неукоснительного исполнения законов. В «учетной книге» мафиози дружественный политик тем полезнее, чем больше ему доверяет общество. Если доверие можно заработать громовыми речами против преступности или аналитическими штудиями соблюдения законности на Сицилии – значит, так тому и быть.

Мафия рассчитывается с политиками в валюте, которая редко печатается на бумаге парламентских слушаний и сводов законов и постановлений. Она материализуется в полновесном золоте небольших услуг: новости о правительственных контрактах или предполагаемых продажах земель, перевод с острова на материк чрезмерно усердных магистратов, озабоченных своей карьерой, теплые места для своих в местных органах управления… На публике Турризи Колонна мог демонстрировать отвлеченный научный интерес к «секте», взирая на нее с высоты своего интеллектуального и социального статуса. Вдалеке же от публичных дебатов он поддерживал тесные контакты с Джаммоной и другими мафиози, обеспечивая соблюдение деловых интересов и предоставляя политическую поддержку.

Что бы ни происходило между боссом мафии Джаммоной и политиком, интеллектуалом и землевладельцем Турризи Колонной, восстание в Палермо, случившееся через два года после публикации памфлета барона, оказалось, очередным витком в развитии их отношений. В сентябре 1866 года вооруженные шайки вновь двинулись на город из окрестных деревень. Национальная гвардия Турризи Колонны во главе с Антонино Джаммоной обороняла Палермо. В прошлом Джаммона, подобно многим другим «людям насилия», пытался спекулировать революционным пылом; теперь же он осознал, что итальянское государство – партнер, с которым можно вести дела. Ключевые члены «секты», такие как Джаммона, начали постепенно избавляться от революционного прошлого, и через них «секта» мало-помалу вливалась в кровеносную систему новой Италии. Наряду с другими руководителями борьбы за город в 1866 году Турризи Колонна подвергся допросу в ходе правительственного расследования событий и без малейших сомнений использовал новое слово «мафия», чтобы охарактеризовать зачинщиков беспорядков: «Суды не удается завершить, потому что свидетели лгут под присягой. Они начнут говорить правду, только когда мы положим конец произволу мафии». Судя по всему, мафией Турризи Колонна называл тех преступников, с которыми он не был знаком лично.

Мы пока не ответили на вопрос, как же начался «произвол мафии». В 1877 году те двое людей, которые беседовали с Турризи Колонной, опубликовали свое исследование Сицилии в двух томах. В первом томе меланхоличный Сидней Соннино, в будущем премьер-министр Италии, проанализировал жизнь безземельных крестьян острова. Часть, написанная Леопольдо Франкетти, носила не слишком захватывающее название «Политические и административные условия на Сицилии». Однако вопреки названию эта часть оказалась чрезвычайно любопытной; это исследование мафии, проведенное в девятнадцатом столетии, продолжает пользоваться авторитетом и в двадцать первом веке. На Франкетти ссылались все, кто писал о мафии впоследствии, – до тех пор, пока не появился Джованни Фальконе. Работа «Политические и административные условия на Сицилии» дала первое убедительное объяснение причин возникновения мафии и описала этот процесс.

Индустрия насилия

В расследовании, которое проводили Леопольдо Франкетти и Сидней Соннино, было что-то английское. Оба молодых человека восхищались британским либерализмом, а Соннино получил свое имя от матери-англичанки. Прибыв на Сицилию, они очутились в краю, где большинство населения говорило на совершенно непонятном диалекте. В университетах и литературных салонах, оставшихся за спинами Франкетти и Соннино, Сицилия воспринималась как загадочное место, известное прежде всего из древнегреческих мифов и зловещих заметок в газетах. Поэтому молодые люди заранее готовились к тяготам и всякого рода неприятностям, твердо решив при этом составить как можно более полную карту неизведанных территорий. Среди оборудования, которое они привезли с собой на остров в марте 1876 года, были магазинные винтовки, пистолеты большого калибра и восемь медных тазов (по четыре на каждого). Тазы предполагалось наполнять водой и ставить в изножье походных кроватей, чтобы отпугивать насекомых. Поскольку вдали от побережья дорог почти не было (а те, что имелись, находились в ужасающем состоянии), путешественники часто ездили верхом, выбирая маршруты и проводников в самый последний момент, чтобы избежать возможных нападений.

Из двоих меньше иллюзий относительно Сицилии было у Франкетти: двумя годами ранее он побывал в аналогичной экспедиции на юге материковой Италии, поэтому представлял, чего можно ожидать. Однако Сицилия заставила его с «неизбывной нежностью» приникать к винтовке, притороченной к седлу. Позднее он писал: «Эта обнаженная, монотонная земля словно придавлена таинственным и зловещим бременем». Заметки, которые Франкетти делал во время путешествия, были опубликованы лишь недавно; из записанных им историй две в особенности помогут объяснить, почему он испытал шок, столкнувшись с Сицилией.

Как гласит первая запись 24 марта 1876 года, Франкетти и Соннино добрались до города Кальтанисетта в Центральной Сицилии. Там они узнали, что два дня назад в соседней деревне Баррафранка был застрелен священник; по утверждениям местных чиновников, эта деревня считалась оплотом мафии. В шестидесяти метрах от того места, где был убит священник, стоял свидетель – новичок на Сицилии, правительственный инспектор из северного города Турина, которого прислали взимать налоги с помола. Этот инспектор подбежал к умирающему священнику и услышал последние слова: священник обвинял в своей смерти собственного двоюродного брата.

Немало обеспокоенный случившимся инспектор вскочил на лошадь и помчался к карабинерам. Затем он сообщил о гибели священника его семье, причем не стал обрушивать на них горестную весть прямо с порога, а позвал за собой: мол, священнику требуется помощь – и по дороге открыл правду. Домочадцы священника поблагодарили инспектора за сочувствие и объяснили, что убийство стало итогом двенадцатилетней вражды священника и его двоюродного брата. При этом сам священник, человек весьма обеспеченный, пользовался в деревне дурной славой из-за склонности к насилию по подозрениям во взяточничестве.

Через двадцать четыре часа местная полиция арестовала инспектора, бросила его в камеру и обвинила в убийстве. В числе тех, кто дал показания против чужака, был и двоюродный брат священника. А жители Баррафранки, включая семью убитого, хранили молчание. По счастью для инспектора, чиновники в Кальтанисетте прослышали о происходящем; когда инспектора выпустили, настоящий преступник немедленно скрылся.

Через неделю после Кальтанисетты Франкетти и Соннино очутились в Агриженто, на южном побережье острова, славном развалинами греческих храмов. Там записные книжки Франкетти пополнила другая история – о женщине, получившей от полиции 500 лир в обмен на информацию о двух преступниках; эти двое были заодно с местным боссом, которому принадлежала значительная часть правительственных контрактов на строительство дорог. Вскоре после того, как женщина получила деньги, в деревню из тюрьмы, где провел десять лет, вернулся ее сын. С собой у него было письмо, в котором подробно расписывалось, в чем провинилась перед мафией его мать. Придя домой, он попросил у матери денег на новую одежду; женщина отвечала уклончиво, и это привело к шумной ссоре, после которой сын в гневе покинул материнский дом. Он быстро вернулся вместе с двоюродным братом; вдвоем они нанесли женщине десять ножевых ударов – шесть сын и четыре племянник. Затем они выбросили тело из окна на улицу – и пошли сдаваться полиции.

Путешествуя по Сицилии, Франкетти и Соннино неоднократно отмечали, что слово «мафия» за десять лет, прошедшие с момента, когда оно впервые было услышано, приобрело совершенно неподдающееся какому-либо толкованию многозначие. За два месяца своих разъездов путешественники услышали столько же толкований этого слова, сколько они встретили людей, причем каждый житель острова обвинял всех остальных сицилийцев в принадлежности к мафии. Местные власти ничем помочь не могли; как признался однажды лейтенант карабинеров: «Очень уж сложно определить, что это такое; нужно родиться в Самбуке, чтобы разобраться».

В предисловии к своей книге по итогам экспедиции Франкетти объяснял свои чувства: больше всего его поразило, что наиболее безнадежной ситуация оказалась не во внутренних Золотистых областях острова, где путешественники ожидали столкнуться с невежеством и преступностью, но в зеленых цитрусовых рощах в окрестностях Палермо. На поверхности город был центром процветающей индустрии, которой гордились все до единого: «К каждому дереву относятся так, словно это последний образчик редчайшей породы». Но на смену первому впечатлению приходили истории, от которых по коже бежали мурашки, а волосы становились дыбом. «После очередной порции таких историй аромат апельсинов и лимонов в цвету сменился запахом разложения». Концентрация насилия на фоне современного производства противоречила убеждению, которого истово придерживались итальянские власти: что экономическое, политическое и социальное развитие маршируют в ногу. Франкетти на Сицилии начал задаваться вопросом, воплощаются ли на острове принципы свободы и справедливости, которым он был привержен, «в чем-либо еще кроме патетических речей, скрывающих язвы, не поддающиеся исцелению; эти речи будто слой лака поверх мертвых тел».

Зрелище, как видим, трагическое и вгоняющее в тоску. Однако Леопольдо Франкетти был не только храбр, но и крепок духом; он искренне верил, что, засучив рукава, можно справиться с одолевающими новообразованное государство проблемами. Как и подобало истинному патриоту, он испытывал стыд при мысли о том, что иностранцам Сицилия известна лучше, чем итальянцам. Терпеливо изучая остров и его историю, Франкетти со временем преодолел сомнения и смятение. Результатом стала книга, в которой история мафии впервые была систематизирована. Сицилия отнюдь не представляла собой хаос; напротив, ее проблемы с законностью и порядком логично вытекали из присущей островитянам вполне современной рациональности. Как заключил Франкетти, причина состояла в том, что остров стал обителью «индустрии насилия».

Свою историю мафии Франкетти начинает с 1812 года, когда англичане, оккупировавшие Сицилию во время наполеоновских войн, принялись методично уничтожать царивший на острове феодализм. Феодальная система на острове базировалась на местной разновидности совместного землевладения: король передавал землю в аренду дворянину и его потомкам, взамен же аристократ обязывался присылать свою дружину на помощь королю, когда в том возникала необходимость. На территории аристократа, звавшейся «леном» или «феодом», единственным законом было его слово.

До искоренения феодализма сицилийская история являла собой нескончаемую череду сражений между чужеземными монархами и местными феодалами. Монархи стремились сосредоточить власть в центре, бароны как могли сопротивлялись этому стремлению. В междоусобных войнах преимуществом владели дворяне, не в последнюю очередь потому, что гористый ландшафт Сицилии и почти полное отсутствие дорог чрезвычайно затрудняли какое-либо вмешательство со стороны во внутренние дела острова.

Баронские привилегии были многочисленными и долговременными. Обычай, диктовавший вассалам целовать руку сюзерену при встрече, был официально отменен Гарибальди только в 1860 году. Титул «дон», прежде принадлежавший исключительно испанским аристократам, правившим островом, со временем стал обращением к любому человеку сколько-нибудь высокого положения. (Необходимо отметить, что это обращение распространено на Сицилии повсеместно, отнюдь не только в мафиозных кругах.)

Искоренение феодализма поначалу лишь изменило правила войны между центром и баронами. (Землевладельцы крайне неохотно расставались с властью; последнее из крупных поместий на острове распалось в середине 1950-х годов.) Однако постепенно враждующие стороны научились заключать и соблюдать долгосрочные перемирия; рынок собственности стал регулироваться соответствующими законами. Поместья распродавались по частям. А за землю, которую приобретаешь, а не получаешь по наследству, полагалось платить; земля стала инвестицией, вполне себя окупающей, если подойти к ней с толком. Так на Сицилии появился капитализм.

Капитализм существует благодаря инвестициям, однако беззаконие на Сицилии подвергало инвестиции серьезному риску. Никто не стремился покупать новые сельскохозяйственные машины или расширять владения и засевать поля зерном на продажу, пока существовала реальная угроза того, что конкуренты похитят эти машины и сожгут посевы. Подавив феодализм, современное государство должно учредить монополию на насилие и объявить войну преступности. Монополизировав наследие подобным образом, современное государство создает условия для процветания коммерции. В этих условиях больше нет места неуправляемым баронским дружинам.

По утверждению Франкетти, основной причиной возникновения мафии на Сицилии стала катастрофическая неспособность государства соответствовать этому идеалу. Государству не доверяли, потому что после 1812 года оно так и не смогло установить монополию на применение насилия. Власть баронов на местах была такова, что государственные суды и полиция плясали под дудку местных главарей. Хуже того, отныне не только бароны полагали себя вправе применять силу, когда и где им захочется. Насилие «демократизировалось», как сформулировал Франкетти. Агония феодализма привела к тому, что значительное число мужчин ухватилось за возможность силой завоевать себе место в новой экономике. Некоторые из недавних дружинников начали преследовать собственные интересы; они промышляли грабежом на дорогах, а землевладельцы покрывали их – кто из страха, кто по соучастию. Грозные управляющие, нередко арендовавшие части поместий, также прибегали к насилию для защиты своих владений. В городе Палермо цеха ремесленников требовали себе право ношения оружия, дабы они могли патрулировать улицы (равно как и «сбивать» цены, и проводить операции изъятия товаров у конкурентов).

Когда в провинциальных сицилийских городах стали формироваться местные органы управления, группы, сочетавшие в себе шайки вооруженных преступников, коммерческие предприятия и политические фракции, быстро сориентировались в ситуации и вклинились в этот процесс. Правительственные чиновники жаловались, что «секты» и «партии» – порой всего-навсего крупные семьи с оружием в руках – превращают отдельные области острова в совершенно неуправляемые районы.

Государство учредило и суды, но скоро выяснилось, что новые институты безоговорочно принимают сторону тех, за кем сила и воля эту силу продемонстрировать. Коррупция затронула и полицию. Вместо того чтобы извещать власти о преступлениях, полицейские зачастую выступали посредниками в сделках между грабителями и их жертвами. К примеру, угонщики скота уже не перегоняли украденный скот потайными тропами на бойню, а обращались к капитану полиции с просьбой «посодействовать». Капитан организовывал возвращение скота законному владельцу, а угонщики получали взамен деньги. Естественно, и сам капитан не оставался внакладе.

В этой гротескной пародии на капиталистическую экономику закон оказался поделен на части и приватизирован, подобно земле. Франкетти описывал Сицилию как остров под властью ублюдочной формы капиталистической конкуренции. На острове существовали весьма размытые, призрачные границы между экономикой, политикой и преступностью. В этих условиях люди, решившие начать свое дело, не могли полагаться на защиту закона, который не оберегал ни их самих, ни их семьи, ни их деловые интересы. Насилие сделалось условием выживания: способность применять силу ценилась не меньше инвестиционного капитала. Более того, по словам Франкетти, насилие на Сицилии стало одной из форм капитала.

Мафиози, согласно Франкетти, были «антрепренерами насилия» – специалистами, разработавшими то, что сегодня назвали бы самой передовой рыночной моделью. Под руководством своих боссов мафиозные шайки «инвестировали» насилие в различные области коммерции и предпринимательства с целью получения прибыли и обеспечения монополии. Именно эту ситуацию Франкетти и назвал индустрией насилия. Он писал:

«В индустрии насилия босс мафии… ведет себя как капиталист, импресарио и управляющий. Он руководит всеми совершаемыми преступлениями… он регулирует распределение обязанностей и следит за дисциплиной работников. (Поддержание дисциплины необходимо в любой индустрии, перед которой стоит цель получения значительной прибыли на постоянной основе.) Не кто иной, как босс мафии решает, исходя из обстоятельств, следует ли повременить с насилием или же прибегнуть к более жестоким и кровавым мерам. Он должен подстраиваться под рыночные условия, выбирая, какие операции нужно совершить, каких людей занять, какую форму насилия использовать».

На Сицилии люди с деловыми или политическими амбициями сталкивались со следующей альтернативой: либо вооружаться самим, либо – и это случалось чаще – приобретать защиту у специалиста по насилию, то есть у мафиозо. Живи Франкетти сегодня, он мог бы сказать, что угрозы и убийства являются частью сектора услуг сицилийской экономики.

Создается впечатление, что Франкетти воспринимал себя как нового Чарльза Дарвина в правонарушительной экосистеме; как таковой он открывает нам законы криминального мира Сицилии. Одновременно благодаря такому подходу Сицилия предстает перед нами как исключительная аномалия. Однако на самом деле капитализм в любой стране проходит «ублюдочную» фазу развития. Этой участи не избежала даже Великобритания, страна мечты Франкетти. В 1740-х годах в Сассексе вооруженные преступники получали огромные прибыли от контрабанды чая. Их деятельность привела к анархии в графстве: они подкупали таможенных чиновников, вступали в стычки с правительственными войсками и не брезговали грабежом. Один историк описывал Великобританию 1740-х годов как банановую республику, политики которой совершенствовались в искусствах патронажа и непотизма и в систематическом разграблении общественных средств. Картине, нарисованной Франкетти, также недостает полноты по той причине, что автор не верил в мафию как в тайное общество.

Работу «Политическое и административное состояние Сицилии» встретили комбинацией враждебности и безразличия. Многие сицилийские рецензенты обвиняли автора в невежественном презрении. Отчасти в том, что книгу восприняли именно так, есть вина самого Франкетти. К примеру, его предложения относительно способов разрешения «проблемы мафии» демонстрируют авторитаризм и антипатию к сицилийцам: он не допускал, что жители острова могут иметь право голоса по поводу того, как ими управлять. Франкетти полагал, что мировоззрение сицилийцев извращено, поэтому они считают насилие «этически оправданным», а честность отвергают как не имеющую моральной ценности. Судя по всему он не понимал, что люди зачастую присоединяются к мафиози только потому, что запуганы и не знают, кому доверять.

Тем самым пионерская работа по «индустрии насилия» не была воспринята при жизни Франкетти. Опубликовав свое исследование Сицилии, он в дальнейшем попытался сделать политическую карьеру, но не преуспел на этом поприще. В конце концов мрачный патриотизм, погнавший его на Сицилию, положил конец жизни Франкетти. (Даже друзья порой отмечали, что в любви Франкетти к своей стране было что-то темное и трагическое.) В годы Первой мировой войны он не находил себе места оттого, что страна не изъявила потребности в нем в тяжкую годину. В октябре 1917 года, когда разнеслась весть о сокрушительном поражении итальянцев под Капоретто, Франкетти впал в депрессию и пустил пулю себе в голову.

«Так называемая маффия»: как мафия обрела свое имя

На диалекте Палермо прилагательное mafioso когда-то имело значение «красивый, смелый, уверенный в себе». Всякий, кого так называли, обладал, как считалось, неким особым качеством, и это качество называлось mafia. Ближайший современный эквивалент – «крутизна»: мафиозо называли того, кто гордился собой.

Криминальный оттенок это слово начало приобретать благодаря чрезвычайно популярной пьесе, написанной на сицилийском диалекте, «I mafiusi di la Vicaria» («Мафиози из тюрьмы Викария»), впервые поставленной на сцене в 1863 году. Mafiusi – группа товарищей-заключенных, чьи обычаи выглядят сегодня весьма узнаваемо. У них есть босс и ритуал посвящения, а в пьесе многократно упоминаются «почтение» и «смирение». Персонажи употребляют слово pizzu для обозначения вымогательства, как и современные мафиози; на сицилийском диалекте это слово означает «клюв». Выплачивая pizzu, вы тем самым «смачиваете чей-то клюв». Это слово вошло в обиход из тюремного сленга почти наверняка благодаря упомянутой пьесе: словарь 1857 года толкует это слово исключительно как «клюв», зато словарь 1868 года знает уже и метафорическое значение.

То обстоятельство, что местом действия пьесы служила тюрьма Палермо, лишь подтверждает наше представление о тюрьме как о школе организованной преступности, ее мозговом центре, языковой лаборатории и центре связи. Один рецензент того времени охарактеризовал тюрьму как «своего рода правительство» для преступных элементов.

По своему сюжету пьеса представляет собой сентиментальную сказку о раскаявшихся преступниках. Нас она интересует как первое упоминание мафий в литературе – и как первая версия мифа о хорошей мафии, для которой честь – не пустой звук и которая защищает слабых. Главарь банды запрещает своим людям грабить беззащитных узников и молится на коленях о прощении после убийства человека, заговорившего с полицейским. В финале – абсолютно не имеющем отношения к реальности – капо покидает банду и присоединяется к группе взаимопомощи рабочих.

О двух авторах пьесы известно совсем немного: они принадлежали к труппе бродячих актеров. Сицилийская театральная легенда гласит, что они написали пьесу со слов некоего палермского трактирщика, связанного с организованной преступностью. Принято считать, что образ главаря банды списан с того самого трактирщика. Эту легенду невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, так что пьеса «I mafiusi di la Vicaria» по сей день остается весьма загадочным историческим свидетельством.

Слово mafiosi использовано в пьесе единожды, только в заголовке «I mafiusi di la Vicaria»; вполне вероятно, его вставили в последний момент, чтобы придать постановке местный колорит, которого вправе была ожидать публика. Слово же mafia не встречается в тексте вообще. Тем не менее исключительно благодаря успеху пьесы оба этих слова стали употреблять применительно к преступникам, которые действовали наподобие персонажей «I mafiusi». Со сцены эти слова в своем новом значении просочились на улицы.

Однако одной только пьесы было явно недостаточно, чтобы за мафией закрепилось это имя. Барон Турризи Колонна вне сомнения знал о существовании «I mafiusi», когда сочинял свой памфлет в 1864 году; сын и наследник короля Италии даже приезжал весной того года в Палермо на юбилейный спектакль. Но Турризи Колонна в своей книге рассуждал исключительно о «секте» и нигде не упомянул ни о мафии, ни о мафиози. Преступники, с которыми барон был знаком, не называли себя мафиози.

Слово «мафия» получило широкое распространение и превратилось в своего рода ярлык, только когда им стали пользоваться итальянские власти. Хотя криминальный оттенок это слово приобрело уже в пьесе «I mafiusi», именно правительство превратило его в предмет общенациональной дискуссии.

Из описания того, как это произошло, можно без труда составить себе впечатление, сколь затруднительным и кровавым делом было управление Сицилией в ближайшие годы после знаменитой экспедиции Гарибальди. Многие сицилийцы считали, что, стремясь умиротворить и подчинить остров, итальянское правительство напрочь отказалось от декларируемых им либеральных принципов. В особенности критики действий правительства обращали внимание на два случая – «заговор ножей» и мучения Антонио Каппелло. Эти и подобные им случаи окончательно убедили островитян в том, что государство не заслуживает доверия, и заставили многих сицилийцев рассчитывать только на себя и не обращать внимания на чиновничьи причитания по поводу разгула мафии.

«Заговор ножей», как его окрестила пресса, был едва ли не самым загадочным преступлением в длинной истории злодеяний, вершившихся на улицах Палермо. Вечером 1 октября 1862 года на нескольких улицах одного палермского квартала из теней одновременно вынырнули головорезы и набросились с ножами на двенадцать случайных жертв, одна из которых впоследствии скончалась от полученных ранений. Полиции удалось задержать на месте преступления одного из нападавших; выяснилось, что при Бурбонах он служил полицейским осведомителем. Его показания позволили изобличить и арестовать одиннадцать подельников, которым, как было установлено, некто щедро заплатил за эту акцию.

Город оцепенел от ужаса. В начале 1863 года состоялся суд над бандитами, вызвавший громадный ажиотаж в обществе. На скамье подсудимых оказалась только дюжина исполнителей. Судья приговорил троих вожаков к смертной казни, остальным присудили по девять лет каторги.

Однако суд выказал удивительное безразличие к выявлению организаторов этого нападения на город. Один из бандитов назвал на допросе имя сицилийского аристократа Сант-Элиа, близкого к итальянской королевской семье; выходило, что за нападением стоит именно он, но его не сочли нужным даже допросить. Оппозиционные газеты пестрели насмешками: свидетельств, достаточных для того, чтобы осудить на смерть троих исполнителей, не хватило, чтобы начать хотя бы предварительное расследование относительно возможного соучастия в преступлении представителя нового итальянского истеблишмента. (Кстати сказать, позднее выяснилось, что Сант-Элиа также возглавлял масонскую ложу.)

В итоге атаки на город, наподобие той, что произошла 1 октября 1862 года, продолжились с пугающей регулярностью: видимо, тот, кто ими руководил, не сумел добиться желаемого. Наконец началось повторное расследование, и на сей раз главным подозреваемым был Сант-Элиа, дворец которого подвергли обыску. В ответ на это аристократы, что называется, сомкнули ряды, а король намеренно назначил Сант-Элиа своим представителем на праздновании Пасхи в Палермо. Расследование замедлилось, да и нападения к тому времени прекратились, поэтому следователи покинули Сицилию.

До сих пор остается загадкой, действительно ли Сант-Элиа стоял за этим заговором; впрочем, по совокупности свидетельств можно предположить, что он все-таки был ни при чем. Наверняка известно одно: заговор вызрел в высших сферах. То ли местные политики стремились таким образом вынудить национальное правительство передать в их руки больше власти, то ли правительство решило прибегнуть к тактике запугивания и террора, дабы вызвать панику, обвинить в преступлении оппозицию и расправиться с нею «под шумок». Впоследствии подобная практика получила в Италии название «стратегии напряженности».

Через год после первого нападения произошло событие, бросившее новую тень на власти. Политический климат на Сицилии в конце 1863 года был необыкновенно жарким даже по тогдашним сицилийским меркам, поскольку на острове проводились облавы на 26 000 дезертиров и уклонистов от призыва и повсюду свирепствовали наборщики. В конце октября оппозиционный журналист раскопал историю о некоем юноше, которого против его воли удерживали в военном госпитале Палермо. Этот юноша, по имени Антонио Каппелло, не вставал с постели, а на его теле журналист насчитал более 150 ожогов. Врачи утверждали, что ожоги- всего-навсего следы лечения; как ни поразительно, судебное расследование официально подтвердило их слова.

Истина же заключалась в том, что в госпиталь Каппелло поступил вполне здоровым. Три военных врача, все из Северной Италии, морили его голодом, били, прижигали ему спину раскаленными докрасна металлическими пуговицами. Цель была проста – заставить юношу признаться, что он дезертировал из армии.

В конце концов Каппелло сумел убедить врачей, что является глухонемым от рождения, а вовсе не симулирует заболевание, чтобы уклониться от призыва. Он был выпущен из госпиталя 1 января 1864 года; фотографии испещренной ожогами спины Каппелло передавались из рук в руки на улицах Палермо, их сопровождал текст, написанный оппозиционным журналистом и обвинявшим правительство в варварстве. Три недели спустя по представлению министра обороны тюремный доктор был награжден крестом святых Мориса и Лазаря и получил свою награду из рук короля. В конце марта было объявлено, что врачи из военного госпиталя не понесут наказания.

На протяжении полутора десятилетий после объединения Италии власти пытались усмирить непокорный остров чудовищными по своей жестокости мерами – лишь для того, чтобы снова и снова возвращаться к декларированию либеральных принципов, которым они были не в состоянии следовать, или чтобы вступать в соглашения с местными теневыми «авторитетами». Эта крайне непоследовательная политика не могла не сказаться на восприятии центральной власти: в глазах своих граждан итальянское правительство выглядело одновременно брутальным, наивным, двуличным, некомпетентным и зловещим.

С другой стороны, поневоле проникаешься сочувствием к правительству, вынужденному решать сразу несколько глобальных задач: построение нового государства буквально с нуля, подавление гражданской войны в материковой Южной Италии, сокращение долга, постоянная австрийская угроза, объединение населения, 95 процентов которого говорило на собственных наречиях и диалектах и не желало общаться на литературном итальянском. Для правительства, напрочь лишенного доверия граждан, известие о раскрытии хитроумного антиправительственного заговора было поистине манной небесной. И именно правительственный чиновник подарил миру слово «мафия» в его нынешнем значении.

Через два года, после того как врачи пытали Антонио Каппелло, 25 апреля 1865 года, недавно назначенный на должность префект полиции Палермо маркиз Филиппо Антонио Гвальтерио отправил своему начальнику, министру внутренних дел Италии, тайный, исполненный тревоги доклад. Префекты были ключевыми элементами новой административной системы, они исполняли в итальянских городах роль глаз и ушей правительства, им вменялось в обязанность следить за оппозицией и всемерно поддерживать на местах закон и порядок. В своем докладе Гвальтерио писал о «застарелом и заслуживающем самого пристального внимания отсутствии доверия между народом и властью». В результате сложилась ситуация, которая способствует «возрастающей активности так называемой маффии, или криминальной организации». В ходе революций, сотрясавших Палермо в середине девятнадцатого столетия, писал Гвальтерио, «маффия» приобрела привычку демонстрировать свою силу различным политическим группировкам как способ укрепления своего влияния; ныне же она поддерживает всякого, кто выступает против центрального правительства. Благодаря этому докладу Гвальтерио уличные слухи о мафии впервые достигли слуха власть предержащих.

Префект Гвальтерио был весьма откровенен в своих выводах относительно того, сколь удачную возможность расправиться с оппозицией предоставляет появление «маффии». Он предлагал правительству направить на остров войска, чтобы подавить местную преступность и тем самым нанести смертельный удар оппозиции. Министр прислушался к рекомендациям префекта, и 15 000 солдат почти шесть месяцев пытались разоружить островитян, отловить уклоняющихся от призыва, арестовать беглых преступников и выследить мафию. Подробности этой военной кампании (третьей за несколько лет) для нашего рассказа несущественны; достаточно сказать, что она потерпела неудачу.

Гвальтерио был специалистом в своем деле и отнюдь не отличался буйством фантазии. Ему не пришлось придумывать мафию, чтобы подыскать повод для расправы с оппозицией. Во многом его описание «так называемой маффии» совпадает с описанием в памфлете барона Турризи Колонны. Организованная преступность на острове стала неотъемлемой частью политики. Ошибка – и очень удобная ошибка – Гвальтерио состояла в том, что, по его мнению, все злодеи находились на одном и том же краю политического спектра – оппозиционном. Как показало восстание 1866 года, некоторые важные мафиози, например Антонино Джаммона, распрощались с революционным прошлым и сделались ярыми поборниками порядка.

После доклада Гвальтерио слово «мафия» вошло в обиход и мгновенно превратилось в предмет яростных филологических споров. Одни обозначали этим словом тайную преступную организацию, другие полагали, что за ним скрывается не более чем особая сицилийская форма национальной гордости. Так вышло, что Гвальтерио своим докладом невольно поднял облако пыли вокруг слова «мафия»; это облако было отмечено десятилетие спустя Франкетти и Сонинно, объездившими всю Сицилию, и рассеялось лишь благодаря усилиям судьи Джованни Фальконе.

Дав мафии имя, Гвальтерио внес неоценимый вклад в создание ее образа. С тех пор мафия и прикормленные ею политики часто утверждали, что Сицилию в Италии унижают и представляют искаженно. Правительство, по их словам, «изобрело» мафию как криминальную организацию, чтобы найти повод подвергнуть сицилийцев репрессиям; как видим, перед нами очередной вариант теории «деревенского рыцарства». Одна из причин того, что эти утверждения в минувшие 140 лет были достаточно популярны, заключается в их периодическом соответствии истине: ведь официальные лица постоянно испытывают искушение назвать мафиози всех, кто с ними не соглашается.

Действуя подобным лицемерным образом, итальянское правительство упрочило репутацию мафии. Тем самым Гвальтерио, назвав мафию мафией, стал невольным автором «брендовой стратегии» сицилийского преступного синдиката. После Гвальтерио любые репрессивные меры, оказавшиеся неэффективными против мафии (что бы правительство ни понимало под этим словом), лишь подрывали уважение граждан к власть предержащим и создавали мафии репутацию организации не только хитрой и неуязвимой для преследований, но и более эффективной и даже более «честной», нежели государство.

Минуло больше столетия после доклада Гвальтерио, прежде чем кто-либо потрудился узнать отношение мафии к данному ей имени. Этим любознательным человеком оказался романист Леонардо Шаша, в чьем рассказе «Филология» (1973) два анонимных сицилийца, наших современника, ведут воображаемый диалог о значении слова «мафия». Более образованный из собеседников, по всей видимости политик, при каждом удобном случае демонстрирует свою эрудицию, цитирует противоречащие друг другу словарные статьи из лексиконов, опубликованных на протяжении столетия, и доказывает, что слово «мафия», вероятнее всего, арабского происхождения. При этом с нерешительностью, характерной для «ученого-джентльмена» – его легко представить себе дородным мужчиной под семьдесят в мятом костюме, – он отказывается выбрать главное значение слова.

Его более молодой собеседник рассуждает приземленнее; в сознании читателя возникает образ коренастого человека средних лет с невыразительными чертами лица и в солнцезащитных очках «Ray Ваn». Несмотря на уважение, которое он очевидно испытывает к «ученому-джентльмену», этот человек не в силах скрыть свое презрительное отношение к «академическим штучкам». В его интерпретации мафия – нечто вроде клуба мужественных людей, готовых постоять за свои интересы.

В финале выясняется, что оба собеседника, разумеется, мафиози, а их диалог – всего-навсего репетиция на случай, если им придется предстать перед парламентской комиссией. Пожилой замечает, что, пожалуй, готов попросить комиссию разрешить ему сделать небольшой вклад в историю вопроса – «вклад в путаницу, вы же понимаете». Что касается отношения автора рассказа к слову «мафия», то, по мнению Шаша, где-то после 1865 года это слово превратилось для сицилийской мафии в шуточку за государственный счет.

Если источникам, которыми мы располагаем, можно доверять – а в истории тайных обществ наподобие мафии это «если» является непременным условием, – то «секта» возникла в окрестностях Палермо, когда самые жестокие и самые хитроумные бандиты, члены местных «партий», gabellotti, контрабандисты, угонщики скота, смотрители поместий, крестьяне и адвокаты объединились, дабы специализироваться в индустрии насилия и широко использовать на практике методы достижения власти и богатства, опробованные в цитрусовом бизнесе. Эти люди обучили своим методам членов семей и деловых партнеров. Когда они попадали в тюрьму, то приобщали к своему «учению» других заключенных. Когда же итальянское правительство предприняло ряд жестоких и неудачных попыток расправиться с «сектой», она превратилась в мафию. Самое позднее в конце 1870-х годов, как минимум – в Палермо и окрестностях, мафия утвердилась в своих владениях и взялась за дело. Она опиралась на доходы с вымогательства и на покровительство местных политиков, обладала ячейковой структурой, именем и ритуалами, а ее соперником выступало неэффективное и некомпетентное государство.

Труднее всего ответить на вопрос, сколько в то время существовало мафий – одна или множество. Невозможно установить, какие из сицилийских «мафий», упоминаемых в правительственных сообщениях 1860-х и 1870-х годов, являлись независимыми бандами; вполне вероятно, они копировали методы, получившие к тому времени широкую известность, или же рассматривали себя как членов того самого тайного братства, к которому принадлежал босс удиторской мафии Антонино Джаммона. Проблема состоит в том, как истолковывать исторические документы. В официальных бумагах мафия упоминается часто, однако далеко не все, что называется в них мафией, было таковой на деле. Некоторые полицейские чины охотно искажали факты, подгоняя их под «теорию заговора», чтобы политикам было чем стращать своих оппонентов.

Памфлет барона Турризи Колонны является ценным источником информации благодаря тесным связям барона с мафией; и Турризи Колонна пишет лишь об одной «многочисленной секте». Впрочем, его мнение могло основываться на кругозоре, ограниченном окрестностями Палермо, и потому не может считаться решающим для остальной Западной Сицилии. В полицейских рапортах периода 1860-1876 годов перечисляются разные банды, враждовавшие между собой в сицилийских городах и деревнях. Правда, отсюда нельзя cделать вывод о существовании многих мафий: ведь междоусобицы, о которых идет речь, легко могли возникнуть и внутри организации, как доказывают примеры из жизни современной Коза Ностры.

Как бы ни относиться к этим свидетельствам, сам факт их наличия заставляет задаться следующим вопросом: если мафия существовала уже в 1860-е и 1870-е годы и если современные историки располагают подтверждающими это данными, то неужели жившие в те времена не имели этих данных, позволяющих разобраться в том, что такое мафия, и изыскать способы борьбы с нею? К 1877 году в Италии имелись памфлет Турризи Колонны, результаты парламентского расследования восстания 1866 года, работа Франкетти об «индустрии насилия», меморандум доктора Галати, адресованный министру внутренних дел, и многие другие материалы. Почему же никто не сумел воспрепятствовать мафии? Отчасти ответ состоит в том, что у итальянского правительства было в ту пору слишком много иных забот. Но главная причина – куда более постыдного свойства. Год 1876 представляет собой своего рода водораздел: в этом году мафия сделалась неотъемлемой частью итальянской системы управления.

Глава 2 Мафия проникает в итальянскую власть: 1876-1890 гг.



«Инструмент местного управления»

Свидетельства о злоключениях доктора Галати от рук удиторской мафии не покрылись архивной пылью: они вошли в подготовительные материалы полномасштабного парламентского расследования относительно соблюдения законности и порядка на Сицилии, проведенного летом 1875 года; результаты, однако, были опубликованы только в январе 1877 года. Это парламентское расследование – первое, непосредственно касающееся мафии, – показывает, сколь многое относительно сицилийской мафии было известно итальянским властям. Вдобавок это расследование стало частью грандиозной политической драмы, разыгравшейся в стране в 1875-1877 годах; последняя стала прекрасной иллюстрацией того, что итальянская политическая система не только не сумела справиться с мафией, но и приняла активное участие в ее создании и развитии.

Карта итальянской политической жизни после объединения страны немного напоминала карту Палермо: лабиринт узких улочек под сенью прямых главных улиц. Полтора десятилетия после объединения Италией управляла аморфная коалиция так называемых «правых»; ее ядро составляли консервативные землевладельцы из северных районов страны. Оппозиция – еще более аморфная группировка «левых», опиравшаяся на Юг и на Сицилию, – требовала увеличения объемов государственной поддержки и большей демократии. Однако различия между этими двумя коалициями были не столько политическими, сколько культурными. «Правым» часто казалось – без всякого, следует признать, на то основания, – что многие члены парламента с Юга и с Сицилии обязаны своим присутствием в парламенте «грязной» избирательной политике и тем избирательным технологиям, которые подразумевают подкуп сторонников и запугивание противников. В глазах же «левых» оппоненты выглядели надменными лицемерами, предавшими идеалы, заложенные в основу итальянской государственности, и презиравшими Юг.

История о парламентском расследовании началась в 1874 году, когда коалиция «правых» столкнулась с серьезными неприятностями. Основной причиной этих неприятностей оказалась, конечно же, Сицилия, где «правые» традиционно почти не имели поддержки. К 1874 году по ряду обстоятельств (прежде всего в связи с налоговой политикой центра) Сицилия выскользнула из политической упряжки «правых». На ноябрьских выборах сорок из сорока восьми избирательных округов острова поддержали представителей оппозиции и дали им места на парламентских скамьях в Риме. Среди тех, кто возглавлял избирательную кампанию на острове, был и специалист по «секте» Николо Турризи Колонна. Ему помогал Антонино Джаммона – правая рука барона и злой гений доктора Галати. Влияние Джаммоны обеспечило «левым» около пятидесяти голосов – и это в годы, когда лишь два процента населения имели право выбирать и быть избранными, а нескольких сотен голосов обычно оказывалось достаточно для победы.

Несмотря на поражение на выборах в ноябре 1874 года, «правые» в Риме цеплялись за власть. Во время выборов и сразу после них коалиция прибегала к ранее опробованной тактике: раздувала «криминальный след», дабы дискредитировать соперников. В ноябре 1874 года «правые»- гораздо резче, чем прежде – обвинили сицилийских парламентариев в стремлении разрушить единство страны, в коррупции, в использовании наемных бандитов для получения нужного результата на выборах и даже в принадлежности к мафии.

В рамках этой тактики правительство вскоре после выборов предложило парламенту ратифицировать ряд весьма суровых антикриминальных законов: в частности, одно из предложений гласило, что подозреваемым в связях с преступными организациями и их политическим покровителям грозит тюремное заключение без суда и следствия сроком до пяти лет. Комитету, на рассмотрение которого были переданы эти предложения, представили целую гору доказательств, собранных префектами, магистратами и полицейскими. Указывалось, к примеру, что на протяжении 1873 года в северной области Ломбардия одно убийство приходилось на 44 674 человека, тогда как на Сицилии одно убийство совершалось почти в пятнадцать раз чаще (на 3194 человека). Официальные доклады извещали, что мафия контролирует всю Западную Сицилию и даже несколько городов на востоке, наподобие Мессины – крупного порта, задействованного в импорте цитрусовых. Относительно того, является ли мафия единым целым и какую роль в ней играет пресловутый сицилийский менталитет, мнения префектов разделились. Впрочем, большинство сходилось в том, что сила мафии – в рэкете и в запугивании свидетелей, и что среди мафиози можно встретить сицилийцев любого социального статуса. Префект Агриженто, города на юго-западе острова, считал мафиози особой «разновидностью» людей.

«Мафиозо можно стать, лишь выказав храбрость, как ее понимают эти люди, – незаконно носить оружие, сражаться по любому поводу и без повода, предавать, убивать, делать вид, что прощаешь, чтобы отомстить в другое время и в другом месте (личная месть за полученные раны – основной принцип мафии), хранить гробовое молчание относительно совершенных организацией преступлений, отрицать перед властями свою осведомленность о чем бы то ни было, приводить фальшивых свидетелей, дабы добиться осуждения невиновных, и мошенничать всегда и везде».

Хорошо осведомленный и не склонный к фантазиям корреспондент «Тайме» в Риме тщательно изучил подобные свидетельства и сделал тревожный вывод: мафия представляет собой «тайную секту, с организацией столь же совершенной, как у иезуитов или у франкмасонов, а ее секреты охраняют как зеницу ока».

Предъявив парламенту все эти данные и инициировав рассмотрение нового уголовного законодательства, «правые» изо всех сил стремились внушить итальянскому народу: они – антимафиозное правительство, уступающее напору промафиозной оппозиции. «Левые» же, вполне естественно, сочли, что «правые» зарвались. Под юрисдикцию предложенных правительством законов попадали не только люди наподобие барона Турризи Колонны, цо и большинство сицилийских собственников – истинных жертв мафии. После объединения страны они рассчитывали на помощь правительства в борьбе с организованной преступностью, но надежды эти оказались тщетными. Теперь, когда их терпение почти иссякло и они дружно проголосовали за оппозиционных кандидатов, им дали понять, что государство сомневается в их благонадежности. Так были возведены декорации для принципиальной политической конфронтации.

Кульминация наступила во время напряженных десятидневных парламентских дебатов в июне 1875 года. С самого начала слушаний один за другим парламентарии от Сицилии выступали в защиту репутации острова. Некоторые из них отрицали сам факт существования мафии и утверждали, что мафия – лишь повод для властей расправиться с оппозицией. Они рассуждали об антисицилийских предубеждениях в обществе и в качестве доказательства ссылались на высказывание полицейского префекта, который в своем докладе именовал островитян «моральными уродами», понимающими только кнут.

Детонатором конфронтации стала речь, благодаря которой эти дебаты вошли в историю как самые жаркие за всю историю итальянского парламента с 1861 года. На ранней стадии дебатов представители «левых» не уставали удивляться тому, что упорно хранит молчание их коллега – главный прокурор апелляционного суда Палермо с 1868 по 1872 год, жилистый и лысоватый Диего Тайани, по причине недавнего служебного положения знавший в подробностях о том, как «правые» управляли Сицилией. Он считался своего рода тайным оружием «левых», поэтому коллеги по коалиции прилагали все усилия, чтобы заставить его высказаться. Сам Тайани, как бывший государственный чиновник, не скрывал своего нежелания выступать, но в конце концов, разгоряченный как укорами коллег, так и неуклюжими попытками «правых» оправдаться, он вышел на трибуну.

Свою речь Тайани начал с насмешки, обращенной к «левым»: отрицать существование мафии, заявил он, все равно что отказываться видеть солнце. Последующие, куда более резкие инвективы он обратил уже против «правых». Как выразилась одна проправительственная газета, «с убийственной усмешкой» на губах Тайани сообщил парламенту, что после восстания 1866 года «правые» одобрили сотрудничество полиции с мафией. По его словам, мафиози получили свободу действий в обмен на предоставление властям информации о преступниках- «индивидуалах» и о всевозможных «подрывных элементах».

Сам Тайани оказался участником наиболее скандального по своим результатам расследования, связанного с фигурой Джузеппе Альбанезе, шефа полиции Палермо, назначенного на этот пост в 1867 году. Альбанезе во всеуслышание заявлял, что берет пример с чиновника режима Бурбонов, сумевшего «заинтересовать мафию в сохранении мира». Подобный подход к решению проблемы мафии один из современников назвал «гомеопатическим». Он подразумевал установление приятельских отношений с мафиози, использование последних в качестве сборщиков голосов и тайных полицейских осведомителей, а также – оказание им содействия в «приструнивании» бандитов-конкурентов.

В 1869 году, продолжал Тайани, шефа полиции Альбанезе ранили ножом на одной из площадей Палермо. Как выяснилось при расследовании, нападавшим оказался мафиозо, которого Альбанезе шантажировал. Более того, стало известно, что Альбанезе покровительствовал бандитам, осуществившим налет на здание апелляционного суда, прокопавшим туннель под главной улицей города, чтобы проникнуть в сберегательный банк, и похитившим ряд драгоценностей из городского музея Палермо. Все похищенное было обнаружено в доме помощника Альбанезе.

По утверждению Тайани, шеф полиции Альбанезе был далеко не единственным коррумпированным полицейским чином. В 1869 году, находясь при исполнении обязанностей главного прокурора, Тайани узнал, что в местечке Монреале, в окрестностях Палермо, преступления совершаются фактически с одобрения командира местного отряда Национальной гвардии. Вскоре после того как это выяснилось, двое арестованных бандитов, согласившихся давать показания, были найдены мертвыми. Шеф полиции Альбанезе не только приостановил расследование этих смертей, но и заявил магистрату, который вел дело, что «радея об общественном благе, власти приказали уничтожить этих людей». В 1871 году по распоряжению Тайани Альбанезе предъявили обвинения в организации убийства свидетелей следствия в Монреале. Впрочем, обвинение быстро рассыпалось из-за недостатка улик, а Тайани в знак протеста подал в отставку и выставил свою кандидатуру от «левых» на парламентских выборах.

Прежде чем Тайани успел закончить свое выступление, его перебил Джованни Ланца, сухопарый и желчный старик, бывший премьер-министр страны и министр внутренних дел Италии в ту пору, когда и происходило описанное Тайани «сдруживание» полиции с мафией. По происхождению сын кузнеца, Ланца являлся для «правых» символом их морального превосходства над политическими оппонентами. Но едва он принялся гневно отвергать обвинения Тайани, как его слова заглушили крики, улюлюканье и свист. Парламентские дебаты превратились в площадную склоку, отовсюду раздавались оскорбления и брань, кое-где дошло и до рукоприкладства. Тайани оставался на трибуне и молча, все с той же «убийственной усмешкой», наблюдал, как друзья Ланцы выводят бывшего премьер-министра из зала заседаний. Между тем склока выплеснулась в коридоры парламента, и заседание пришлось прервать. , Только на следующий день Тайани смог завершить свою речь суровым приговором: «Сицилийская мафия неуловима и опасна не потому, что она настолько сильна. Она неуловима и опасна, поскольку является инструментом местного управления». В ответ Ланца потребовал создания парламентской комиссии по расследованию обвинений – но политический урон правительству уже был нанесен. Борьба коалиции «правых» за наведение порядка отныне выглядела в глазах избирателей всего-навсего пропагандистской уловкой. Никто больше не верил, что в парламенте политики делятся на сторонников и противников мафии. Чтобы спасти репутацию, итальянские парламентарии поступили так, как поступают члены всех парламентов мира, когда ситуация выходит из-под контроля – инициировали парламентское расследование и создали соответствующую комиссию. При этом итальянский парламент дружно проголосовал за введение на Сицилии мер, сопоставимых с чрезвычайным положением (впрочем, эти меры остались лишь на бумаге). Комиссии вменялось в обязанность изучить «проблему мафии» – и столько всего, связанного с Сицилией еще, что можно было не сомневаться: ничем серьезным мафии это расследование не грозит.

Не удивительно поэтому, что англофилы Франкетти и Соннино не поверили результатам парламентского расследования и решили некоторое время спустя провести собственное. Люди, с которыми Франкетти и Соннино беседовали после того, как парламентская комиссия закончила изучать факты из жизни сицилийского общества, единогласно подтверждали положение дел, озвученное Тайани. К слову, сегодня известно, что шеф полиции Альбанезе, которому грозил арест, бежал с острова и вернулся обратно лишь по настоянию премьер-министра Ланцы, принявшего проштрафившегося чиновника в своем доме и уверившего его в полном содействии. Известно также, что незадолго до отставки Тайани по Сицилии пошли слухи о готовящемся покушении на главного прокурора.

Девять членов парламентской комиссии прибыли на Сицилию зимой 1875-1876 годов. В каждом городе их встречали тепло и радушно, выделяли им сопровождающих и охрану и предоставляли для заседаний и слушаний помещения городских советов. Местные парламентарии использовали проводимые комиссией слушания для того, чтобы доказать абсурдность обвинений Тайани: «Что такое мафия? Начнем с того, что мафия бывает и благодетельная. Это нечто вроде клуба поборников справедливости. Я вполне мог бы оказаться добрым мафиозо. Конечно, я не мафиозо, но всякого уважающего себя и других человека можно назвать добрым мафиозо». Менее циничные политики, адвокаты, полицейские и прочие чиновники, равно как и простые граждане, наподобие доктора Гаспаре Галати, также давали показания перед комиссией. Многие свидетели говорили об интересе мафии к разведению и импорту цитрусовых и об участии мафиози в восстаниях 1860 и 1866 годов. На основе всех этих показаний вырисовывалась внушавшая самые серьезные опасения картина процветания на острове организованной преступности и политической коррупции. В распоряжении итальянских парламентариев оказалось грандиозное количество фактов, подтверждающих существование мафии.

Материалы парламентского расследования так и не были опубликованы. Когда в начале 1877 года настал срок отчета комиссии перед парламентом, коалиция «правых» уже утратила власть. Поэтому политическая востребованность собранных комиссией сведений оказалась нулевой: ни «правые», ни «левые» не стремились на деле разобраться в том, что же представляет собой организованная преступность на Сицилии. (Этим отчасти объясняется и прохладный прием, с которым публика встретила работу Франкетти по «индустрии насилия»).

Отчет парламентской комиссии был оглашен в полупустой палате представителей. Вывод, к которому пришла комиссия, оказался одновременно компромиссным и ошибочным. Мафия в этом отчете характеризовалась как «инстинктивная, брутальная, фанатичная форма солидарности тех лиц и групп из нижних слоев общества, которые предпочитают зарабатывать на жизнь не упорным трудом, а насилием. Эта солидарность побуждает их выступать против государства, против закона и тех, кто надзирает за исполнением законов». Иными словами, в мафии увидели шайку ленивых жуликов, врага государства, а никак не «инструмент местного управления». К 1877 году итальянские политики обладали всеми необходимыми сведениями для того, чтобы бороться с мафией, и всеми стимулами для того, чтобы «забыть» об этих сведениях. Первый этап проникновения мафии в итальянскую политическую систему успешно завершился.

Второй этап начался даже прежде завершения первого – с образованием в марте 1876 года коалиционного правительства «левых». В состав нового кабинета после долгих размышлений вошли и парламентарии от Сицилии, избранные от оппозиции в 1874 году. Министром внутренних дел стал Джованни Никотера, юрист, сражавшийся вместе с Гарибальди и лучше всех остальных разбиравшийся в южно-итальянской политике – по той простой причине, что он был ведущим ее представителем. Никотера вознамерился превратить здание министерства на Пьяцца Навона в эффективную машину для сбора голосов избирателей. Сторонников оппозиции не подпускали к выборам или организовывали полицейское преследование, тогда как сторонникам коалиции «левых» доставались правительственные субсидии и теплые места. В ноябре 1876 года тактика Никотеры принесла «левым» сокрушительную победу – 414 мест в парламенте против 94 у «правых». Сам Никотера победил на выборах в округе Салерно с результатом 1184 голоса против одного у оппонента; хочется верить, что, по крайней мере, семья этого единственного смельчака не пострадала.

К проблемам преступности Никотера подошел с тем же рвением. В 1876 году на Сицилии по-прежнему царила анархия, причем от отсутствия закона страдали не только местные жители, но и иностранцы. Так, 13 ноября 1876 года на окраине горняцкого поселка Леркара Фридди был похищен молодой управляющий компании по добыче серы, англичанин Джон Форрестер Роуз. По сообщению «Тайме», пока не был уплачен выкуп и Роуза не освободили, с похищенным обращались хорошо; впрочем, американская пресса утверждала, что жена согласилась заплатить похитителям только после того, как получила почтой отрезанные уши мужа. Не приходилось сомневаться, что похитители имели связи в зажиточных кругах Палермо, где вращалась миссис Роуз, и что выкуп был передан при посредничестве мафии.

Никотера сознавал, что от него требуется проявить хотя бы видимость деятельности. Сам он не отличался политической изворотливостью: своим возвышением он был обязан масонам и – о чем предпочитали не говорить вслух – каморре, этой неаполитанской мафии. В ситуации же на Сицилии Никотера не ориентировался и не располагал на острове достаточным количеством сторонников. Поэтому он был шокирован, узнав от помощников о том, сколь крепки связи сицилийской мафии с местными политиками и сколь сильно влияние мафии на полицию и суды. Никотере пришлось признать, что сицилийские богачи «погрязли в компромиссах с мафией».

Через месяц после похищения Роуза, не позаботившись о том, чтобы ввести меры, на которых двумя годами ранее настаивали «правые», Никотера назначил в Палермо нового префекта, наделив того полномочиями по организации очередной кампании беспощадной борьбы с преступностью. Как это происходило при «правых», города и деревни окружались по ночам солдатами, подозреваемых депортировали в массовом порядке. Как и при власти «правых», эти репрессии вызвали публичное недовольство ряда сицилийских политиков, включая друга «секты» барона Турризи Колонну. И по примеру своего предшественника Ланцы, Никотера воспользовался репрессиями, чтобы расправиться с теми, кто казался ему подозрительным, и привести к покорности потенциальных союзников. Когда один сицилийский землевладелец, которого подозревали в тесных контактах с мафией, опубликовал в газете открытое письмо с критикой методов Никотеры, последовал арест брата издателя газеты; арестованного освободили лишь после того, как заручились обещанием издателя впредь не публиковать «непроверенных» материалов.

Кампания «правых» завершилась неудачей, а вот Никотера, как ни удивительно, преуспел. В ноябре 1877 года, через год после своего назначения на должность, он заявил о полной победе над «бандитами», терроризировавшими Сицилию с 1860 года. Удалось даже застрелить человека, похитившего несчастного мистера Роуза. Причина успеха Никотеры состояла в том, что он предложил сицилийским политикам взаимовыгодную сделку: благожелательное отношение правительства в обмен на отказ от сотрудничества с бандитами. Под «бандитами» имелись в виду мафиози, создававшие проблемы правительству или не пользовавшиеся «нужным» политическим покровительством. Политиков попросили удостовериться в том, чтобы их друзья из индустрии насилия соблюдали приличия и не превышали политически допустимый уровень таких преступлений, как похищения и убийства. Под преследование при окончательном «умиротворении» острова подпадали только исполнители наиболее жестоких преступлений. В ознаменование заключения сделки семьдесят городских и деревенских советов провинции Палермо прислали письма в поддержку усилий Никотеры и полиции. Эта демонстрация всенародной любви была, возможно, организована префектом Палермо, однако из нее следовало, что через семнадцать лет после вторжения Гарибальди на Сицилию во имя объединения Италии между Римом и Сицилией наконец-то достигнуто политическое согласие.

Через месяц после объявления о триумфальной победе над «бандитами» Никотера ушел в отставку. Деспотичность, которую он выказывал во всем, делала его одновременно угрозой и очевидной жертвой интриг внутри коалиции. Однако с его уходом расследования деятельности мафиозных группировок не прекратились. До суда дошли такие дела, как преступления банды «ступпагьери» («фитилеров») в Монреале, «братьев» из Багьерии, шайки «Фонтана нуова» в Мизильме-ри и банды мельников-вымогателей из Палермо. (История одной из банд – «Фрателланца», то есть «братства» из Фавары – рассказывается в следующей главке.)

Картина, складывавшаяся на основании этих расследований, была ожидаемо противоречивой. Некоторые pentiti давали настолько откровенные показания, что двое из них были убиты. Однако на каждое показание, подтвержденное, так сказать, посмертно, немедленно находилось другое, вызывавшее сомнение близостью свидетеля к власть предержащим; кое-кого из подследственных спасали от преследования важные политические фигуры. Одни полицейские ревностно – порой даже чересчур – добывали факты против мафии, другие прилагали все усилия, чтобы эти факты исказить или вообще устранить из рассмотрения. Поэтому и приговоры варьировались от признания невиновности подсудимых, как в случае со «ступпагьери», до смертной казни, как в случае с cosca Пьяцца Монтальто с юго-восточной окраины Палермо – двенадцать членов этой банды были повешены в 1883 году. Отдельные высокопоставленные подозреваемые, задержанные как пособники организованной преступности, сумели избежать наказания. Многих же мафиози репрессии вообще не коснулись – у них имелись «нужные» политические покровители.

Суды в конце 1870-х- начале 1880-х годов следовали один за другим, и постепенно становилось ясно, что сделка, заключенная Никотерой, вполне себя оправдывает. Римские чиновники вели дела с сицилийскими политиками, опиравшимися на поддержку мафии. Мафиози мало-помалу становились частью новой политической реальности. «Люди чести» продолжали заниматься рэкетом и прочим преступным бизнесом, но они также усвоили, что для выживания мафии все более и более актуальным становится наличие политических связей. Сицилийские политики получили шанс, в котором им так упорно отказывали «правые»: они вступили на национальную арену, оказались наконец участниками того загадочного подковерного процесса, который определял, сколько власти и привилегий будет отпущено провинциям из Рима. Вдобавок коалиция «левых» расходовала на Сицилию гораздо больше средств, чем «правые», – на строительство дорог, мостов, гаваней, больниц, психиатрических лечебниц и школ, на проведение канализации и уборку мусора. Все эти действия сулили политикам и преступникам постоянный доход и укрепление власти. Мафиози быстро поняли, что «левые» также намереваются использовать их в качестве «инструмента местного управления», но немного иначе, чем «правые». Если «правые» стремились подчинить Сицилию штыками, «левые» предпочитали «борзых щенков». При «левых» мафия и политики, с нею связанные, стали все глубже запускать руки в государственный карман.

Сделка, заключенная Никотерой, создала прецедент, на который итальянское правительство так или иначе опиралось в управлении Сицилией на протяжении сорока лет. Даже сегодня мафия претендует на то, чтобы считаться «инструментом местного управления». При этом, как и в 1875-1877 годах, «люди чести» не вмешиваются в политику и крайне редко поддаются искушению изменить итальянский политический вектор. Гораздо чаще они приспосабливаются к обстоятельствам, заключая сделки с политиками любой партийной принадлежности.

Братство Фавара: мафия в «Серном крае»

В начале девятнадцатого столетия на золотистых холмах внутренней Сицилии начали появляться бледно-желтые пятна. Остров обладал своего рода природной монополией на один из основных материалов промышленной революции – серу, которую использовали в производстве множества товаров, от фунгицидов и удобрений до бумаги, пигментов и взрывчатки. Равнины и холмы юго-западных провинций Агриженто и Каль-танисетта перекапывались в поисках серы, залегавшей под землей толстыми пластами. Походило на то, будто начали, наконец, проявляться симптомы некоего геологического заболевания. В тех местах, где добывали серу, нередко можно было углядеть призрачный голубоватый дымок над calcaroni – нагромождениями породы, из которой выпаривали коричневую жидкость. Дым отравлял окрестные земли и губил здоровье животных и людей. А работа на серных копях была сущим адом: обмороки случались постоянно, любой пожар приводил к тому, что люди задыхались от ядовитых паров сернистого газа. В 1883 году на копях погибло сто человек – и это считалось в порядке вещей.

Серные копи Сицилии клеймились позором в национальной прессе – и не только из-за ущерба, которому подвергалось здоровье рабочих. Итальянское общественное мнение более всего было озабочено здоровьем мальчиков, самым младшим из которых было по семь-восемь лет; их нанимали, чтобы возить породу от разреза к calcaroni. Жизнь этих детей представляла собой настоящий кошмар: мизерную плату забирали родители, а ребятишкам в награду за труды изредка доставались кружка с вином или окурок сигары. Огромные корзины с камнями деформировали позвоночник. Вдобавок непредвзятые свидетели упоминали о «диких инстинктах злобы и аморальности»; на серных копях процветала педерастия.

В марте 1883 года в Фаваре- городке в самом центре «Серного края» недалеко от юго-западного побережья Сицилии – в полицию обратился железнодорожный служащий, который заявил, что его пригласили вступить в тайное республиканское общество под названием «Фрателланца», то есть «братство». Пригласил его некий строитель, сообщивший, что в братстве приняты особые опознавательные знаки, которые следует изучить, дабы не подвергнуться случайному нападению других членов общества. В этих словах служащий ощутил угрозу для себя и предположил, что за «братством» скрывается криминальная организация.

Эти показания были даны после того, как Фавара несколько недель пребывала в страхе. Все началось вечером 1 февраля, когда двое в капюшонах застрелили мужчину близ таверны, где праздновалось крещение новорожденного. Полиция предположила, что стрельба стала результатом ссоры в таверне, а то обстоятельство, что никто из участников праздника не смог опознать убийц, истолковала как соучастие в преступлении. В итоге все, кто находился в таверне, были арестованы.

По Фаваре между тем гулял слух, что убитый являлся членом преступного синдиката. На следующий день этот слух получил подтверждение – за городом было обнаружено тело члена конкурирующей шайки. Его убили выстрелом в спину и отрезали ему правое ухо. Внезапно Фавара очутилась на грани гражданской войны. В последующие дни члены обеих групп старались не выходить на улицы поодиночке, держались настороженно и не выпускали из рук оружие. Но затем напряжение неожиданно спало, кровопролитная стычка так и не состоялась. Лишь когда в участок обратился железнодорожный служащий, полиция сумела реконструировать события.

За период с марта по май 1883 года в Фаваре и окрестностях было арестовано более двухсот человек. Одного из лидеров «Фрателланцы» задержали в разгар обряда посвящения двух новых членов. Поразительно – он имел при себе текст устава криминальной организации. На допросе он показал, что члены «братства» тянули жребий, чтобы решить, кто из них совершит убийство, спланированное боссами. Последовали и другие признания. Из дальних гротов, высохших колодцев и заброшенных разрезов доставались скелеты жертв. Были обнаружены другие копии устава «братства» и схема организации.

Суд над членами «Фрателланцы» в 1885 году проходил в переоборудованном помещении церкви Святой Анны в Агри-женто. На скамье подсудимых, скованные друг с другом, выстроились четырьмя рядами сто семь обвиняемых. Многие отрицали свою вину, ссылаясь на то, что прежние показания были получены под пытками. Впрочем, тактика не сработала: «братьев» признали виновными и приговорили к тюремному заключению. Это был редкий успех в борьбе правосудия с мафией.

Расследование данного дела позволило полиции узнать много интересного о криминальной организации, сложившейся за пределами Палермо, в «Серном крае» провинций Агри-женто и Кальтанисетта. Следователи представили суду многочисленные доказательства преступной деятельности «братства», но не смогли – или не захотели – оценить степень влияния этой организации на жизнь Фавары. Сегодня можно с уверенностью говорить о том, что «братство» было куда более сложной и опасной организацией, нежели рассудили власти. В том, что мафия так долго продержалась в «Серном крае» и в остальной Западной Сицилии, отчасти виновато именно государство, недооценившее степень угрозы.

Полиция узнала о «братстве», когда ему едва исполнилось несколько недель. Оно сложилось на встрече боссов двух криминальных группировок Фавары, которые сошлись, чтобы обсудить всплеск насилия в городе после убийства у таверны. Как ни удивительно, учитывая интересы на кону и жестокость обеих сторон, на встрече было не только достигнуто перемирие, но и заключено соглашение об объединении.

Устав «братства» был старше его самого: обе банды этим правилам следовали еще с тех пор, когда они действовали по отдельности. Всякому, наслышанному об истории доктора Галати и мафии Удиторе, эти правила покажутся чрезвычайно знакомыми. Вот, к примеру, ритуал посвящения: кандидату укалывают палец, чтобы размазать кровь на святом образе. Когда образ сжигается, посвящаемый произносит клятву: «Клянусь своей честью хранить верность Братству, как Братство верно мне. И как горит этот святой с несколькими каплями моей крови, так и я готов сгореть и пролить свою кровь за Братство. Как этот пепел и эта кровь уже никогда не вернутся в прежнее состояние, так и я никогда не покину Братство». В организации насчитывалось около пятисот членов, завербованных из поселений в окрестностях Фавары, поэтому «братству» требовался и ритуал опознания. Подобно ритуалу Палермо, разговор начинался с больного зуба. (В докладе главного прокурора Палермо министру юстиции в 1877 году утверждалось, что этот ритуал принят на острове повсеместно.)

Структура «братства» во многом напоминала структуру Коза Ностры, описанную столетие спустя Томмазо Бушеттой. Организация делилась на decine- десятки; у каждой десятки имелся руководитель, известный только своим подчиненным и верховному боссу.

Следователи также выяснили, что отношения между членами «братства» считались более священными, чем кровные узы. Один из фаварских мафиози, Розарио Алаимо, рассказал полиции, как «братья» вызвали его в таверну, чтобы сообщить, что его племянник оказался предателем; ему предоставили выбор между убийством племянника и собственной смертью. Он выбрал первое, причем страх заставил его произнести тост: «Вино сладко, но человеческая кровь слаще». Несколько дней спустя он помог заманить племянника в ловушку, и тот был убит. В доказательство своих слов Алаимо отвел полицейских к полуразрушенному замку, где спрятали тело убитого. По возвращении в камеру он повесился. Говорили, что он хотел покончить с собой способом, наиболее близким к тому, которым расправились с его племянником, – а юношу задушили удавкой.

Даже сегодня мафия прилагает немалые усилия к тому, чтобы в полной мере использовать преимущества кровного родства. Поскольку родственные узы помогают крепить единство семьи, в организацию часто принимают племянников, братьев и сыновей мафиози. Однако привязанность к родственнику может быть и дестабилизирующим фактором, если она мешает выполнению первого правила мафиозного устава – подчинению capo. Поэтому мафиози вынуждены время от времени доказывать, чему в жизни они привержены более всего. Если у мафиозо есть брат, тоже «человек чести», и если этот брат нарушает устав, мафиозо, вероятнее всего, предложат тот же трагический выбор, который «братья» предложили Алаимо – убить брата своими руками или погибнуть вместе с ним. Кровные узы важны, но преданность «фирме» важнее. Для некоторых «людей чести» убийство члена семьи становится даже предметом гордости. Как похвалялся в 1980-е годы мафиозо Сальваторе «Тортуччо» Конторно: «Я единственный, кто моет руки в собственной крови».

Сходство устава «братства» с правилами cosche из Палермо поражало следователей еще в 1883 году, но, как представляется, важность этого обстоятельства ускользнула от внимания криминалистов той поры. Фаваро и Палермо находятся на противоположных побережьях острова, их разделяет сотня километров гористой местности и ужасных дорог. Тот факт, что мафия в обоих городах придерживалась схожих правил, объясняется, быть может, совместным нахождением главарей «братства» и бандитских боссов Палермо в тюрьме на острове Устика. Именно в тюрьме они познакомились, и фаварцев, вполне вероятно, приняли в мафию. После освобождения они, естественно, продолжали поддерживать контакты с мафиози из других областей Сицилии. Чтобы стать мафиозо, требовалось вступить в местную шайку, после чего перед человеком открывались широчайшие возможности для установления связей в преступном мире.

Следователи сочли обряды, связывавшие членов фаварского сообщества в единое целое, «примитивными». Они полагали, что побудительными мотивами деятельности «братства» являлись «первобытные инстинкты» вендетты и омерты. Один из магистратов писал о «варварском мистицизме» обряда посвящения; тост, которым Алаимо согласился убить собственного племянника, этот человек охарактеризовал как «чистой воды каннибализм».

Слова «примитивный», «дикарский», «отсталый» как нельзя лучше выражают слепоту итальянского общества девятнадцатого столетия по отношению к мафии. В данном случае они способствовали отвлечению внимания следователей от роли, которую «братство» вне всякого сомнения играло в экономике провинции. Из ста семи человек, осужденных за участие в преступном сообществе, 72 работали на добыче серы. Среди них были как простые рабочие, так и инспекторы, и даже владельцы мелких разрезов. Этот совместный деловой интерес, по всей видимости, объясняет ту легкость, с которой две соперничающих банды объединились во «Фрателланцу»: экономическая рациональность одолела жажду мести. Следствие также раскрыло сеть покровителей «братства» – землевладельцев, аристократов, бывших градоначальников… Никто почему-то не поинтересовался, с какой стати эти люди решили облагодетельствовать своим покровительством «дикарей».

Несмотря на свою поистине адскую сущность, серные разработки на Сицилии велись с применением не менее сложных производственных технологий, чем на плантациях цитрусовых. Мальчики, с которыми обращались немногим лучше, чем с бессловесным скотом, находились в самом низу длинной лестницы подрядчиков и субподрядчиков. Земельное дворянство сдавало территории в аренду предпринимателям, те нанимали инспекторов за процент от выработки, инспекторы же находили маркшейдеров, охранников и старателей. Чем длиннее становилась цепочка, тем равномернее распределялись риски производства товара, пользовавшегося международным спросом.

Старателям – их называли «добытчиками» – платили сдельно. Именно они подряжали ребятишек. Они славились своим упорством, буйным характером и склонностью к шумным попойкам и ссорам с нередким летальным исходом. По меркам того времени (и места, где велись работы) их никак нельзя назвать бедняками; в известном смысле они были предпринимателями. Некоторым из них подчинялись трое-четверо менее удачливых. Многие не упускали случая щегольнуть своим добытым тяжким трудом положением. Англичанка, вышедшая замуж за сицилийского землевладельца из «Серного края», оставила нам такой портрет типичного старателя: «Одевается он весьма вычурно, и по воскресным дням можно видеть, как он вышагивает по улице в изящном черном сюртуке, в высоких лакированных сапогах с отворотами и в широком черном, с зеленой оторочкой плаще с капюшоном». (Неясно, были ли плащи с капюшонами, которые носили члены «братства», знаком принадлежности к обществу или признаком достатка старателей – или тем и другим одновременно.)

Конкуренция в добыче серы была крайне высока. И, как это повелось в Западной Сицилии, конкуренция неизбежно порождала насилие. На каждой ступеньке иерархической лестницы, от землевладельца до последнего старателя, организованное насилие и умение им пользоваться считались важнейшим экономическим преимуществом. Предприниматели, управляющие, инспекторы, охранники и старатели образовывали картели, чтобы выжить конкурентов. Как и лимонные плантации вокруг Палермо, серные копи стали настоящим рассадником преступности.

Если отказаться от порочной, по своей сути «дикарской», теории, дело «Фрателланцы» может дать нам представление о том, как складывалась в мафии фигура крестного отца. Отнюдь не случайно убийство, после которого возникло «братство», было осуществлено на праздновании крещения новорожденного. Убить человека на таком празднике – значит уязвить гордость не только семьи убитого, но всей конкурирующей банды. Вот почему это убийство вызвало столь жестокую реакцию – выстрел в спину и отрезание правого уха.

На Сицилии, как и в Южной Италии в целом, крестины важны не столько потому, что новорожденный становится членом общества, сколько из-за того, что благодаря им в семью вступает новый крестный. Обряд крещения делает отца ребенка и крестного отца compari – «со-отцами». Это чрезвычайно знаменательное событие: даже братья, ставшие compari, вынуждены отказаться от привычного «tu» («ты») и перейти на официальное «voi» («вы»). До конца своих дней «со-отцы» обязаны выполнять просьбы друг друга – просьбы какого угодно свойства. Крестьяне и старатели любили рассказывать о страшных муках, которым Иоанн Креститель, святой покровитель compari, подвергает тех, кто предает своих «со-отцов».

Этот социальный институт, известный под названием сот-paratico, действует, образно выражаясь, наподобие клея – он расширяет кровные узы, обеспечивает дружбу, мир и сотрудничество. Двое схватившихся на ножах вполне могли отказаться от кровопролития и стать compari, дабы избежать стычки, способной нанести урон семьям обоих. Батрак мог пригласить в крестные своему ребенку влиятельного человека, пообещав ему послушание и верность в надежде на возможные милости. Удачный выбор крестного отца для ребенка мог принести работу на серных копях, земельный участок в аренду, ссуду или милостыню.

Впрочем, положение крестного отца обязывало ко многому. Сицилийское выражение «fari i сотрап» («вести себя как со-отец») означает также человека, готового участвовать в противозаконном предприятии, помогать совершить преступление. Связь между сотрап скрепляет общество, но она также объединяет людей криминальными интересами. Мафиози часто скрепляют узы внутри организации, становясь сотрап. Старших «людей чести» иногда именуют «крестными отцами» в знак уважения, поскольку этот статус является исключительно значимым в обществе. Даже сегодня мафиозный крестный отец участвует в посвящении кандидата (его рождении в качестве мафиози), как compare участвует в крещении новорожденного.

Мафия с самого начала использовала весьма изощренные методы проникновения в сицилийскую экономику – и не менее изощренные способы восприятия и адаптации тех традиций верности в сицилийской культуре, которые могли пригодиться для ее смертоносных целей. Другими словами, мафия никогда не была «отсталой», сколько бы ни утверждали обратное.

«Дикари»

К моменту обнаружения фаварского «братства» феномен мафии успел сойти с первых полос газет и очутился в тихой области академических изысканий. Главный прокурор Фава-ры отправил свой отчет в академический журнал «Архивы психиатрии, криминальной науки и криминальной антропологии по изучению психики душевнобольных и преступников». Редактором этого журнала был выдающийся криминалист Чезаре Ломброзо, который за пределами Италии считался наиболее знаменитым итальянским интеллектуалом своего времени. Славу ему принесла работа «Преступный человек», впервые опубликованная в 1876 году. В этой работе он выдвигал тезис о том, что преступников можно идентифицировать по определенным физическим недостаткам – отсутствию ушных мочек, низкому лбу, длинным рукам и тому подобному. Он назвал эти недостатки «криминальными признаками». Согласно Ломброзо, наличие криминальных признаков доказывает, что преступники – всего лишь биологические анахронизмы, случайные рудименты человеческой эволюции. Вот почему они выглядят как «дикари», то есть представители неевропейских народов, и даже как животные. Что касается неевропейцев, они, по мнению Ломброзо, стоят на более низкой ступени расовой лестницы и потому преступны по природе. Доводя собственную логику до абсурда, Ломброзо делал вывод, что животные – поголовно преступники.

Ныне нелепость теории «криминальной антропологии» более очевидна, чем во времена Ломброзо. Итальянцы, граждане новообразованного и потому слабого государства, с самого объединения страны столкнулись с всплеском криминальной активности. В результате многие из них приняли теорию Ломброзо, из которой следовало, что Италия не виновата в разгуле преступности (биология – отличный козел отпущения). Предлагая читателям своего рода политическое утешение, «Преступный человек» (и его откровенно расистское продолжение «Женщина: проститутка и преступница») одновременно потакал вкусам публики иллюстрациями, на которых приводились «преступные» уши, «преступные» гениталии и так далее. А тем, кто собирался на его лекции в Туринском университете, Ломброзо – коротконогий и толстый, похожий на белку человечек – демонстрировал криминальные признаки на телах заключенных, которых специально привозили из местной тюрьмы.

Отношение Ломброзо к мафии сформулировано в его работах довольно расплывчато. Он приписывал возникновение мафии совокупности причин – расовой предрасположенности, погоде, «социальному гибридизму» (что бы это ни означало) и даже политике монашества, поощрявшего безделье бесплатной раздачей еды попрошайкам. У его теории нашлось множество противников, указывавших, что выкладки Ломб-розо противоречивы и не подтверждаются фактическими данными. Однако многие из этих критиков серьезно недооценивали мафию. Они полагали, что корни преступности следует искать в социальных проблемах. Бедность заставляет крестьян и рабочих формировать преступные сообщества. Мафия, следовательно, примитивна – с точки зрения социума. Она существует только потому, что Сицилия задержалась в средневековье. Некоторые левые мыслители называли фаварское «братство» древним прообразом профсоюза. Они считали, что экономическая модернизация и развитие рабочего класса вскоре положат конец всем проявлениям социальной отсталости, и мафии в том числе. (Эта иллюзия до сих пор продолжает будоражить воображение представителей левого крыла.)

В 1880-е годы в полицию пришло новое поколение, вдохновленное идеями научной криминологии и социального прогресса и приступившее к созданию новой системы противодействия преступности. Одним из этих полицейских был последователь Ломброзо Джузеппе Алонджи. В своей книге «Мафия в ее проявлениях и действиях» (1886) он уделил пристальное внимание этнической психологии сицилийцев. По Алонджи, им свойственен «бескрайний эгоизм», «чрезмерное самоуважение», «склонность к насилию, презрительное высокомерие и ненависть, не иссякающая до тех пор, пока не осуществится вендетта». Алонджи не верил, что подобного рода люди способны создать криминальную ассоциацию, живущую по четким правилам. Мафия, полагал он, – не более чем ярлык, кличка, которой окрестные селяне наделили разрозненные, самодостаточные cosche, и примером такой семьи может служить фаварское «братство». Возможно, Алонджи справедливо отвергал мысль о том, что мафия возникла централизованно. Однако он ошибался, отрицая гипотезу о том, что местные cosche являются частью широкой преступной сети.

Несмотря на свои ломброзианские предрассудки, Алонджи отличался острым зрением и подмечал все несообразности в поведении людей, населявших области острова, пользовавшиеся особо дурной репутацией. Он писал, что в деревнях вокруг Палермо деньги текут рекой. Мужчины носят дорогие шляпы, сапоги и перчатки, на шеях у них толстые золотые цепи, а на пальцах – золотые же кольца и перстни. Женщины по воскресеньям надевают шелковые платья и шляпки с перьями. В праздничные дни столы буквально ломятся от еды. Семьям врачей, инженеров, чиновников и не снился тот раблезианский размах, которым кичатся люди, стоящие ниже их по своему положению в обществе.

Алонджи также отмечал, что в этих деревнях очень успешно ведут свои дела ростовщики. Впрочем, как писал десятилетием ранее в своем меморандуме о cosca из Удиторе доктор Галати, по-настоящему богаты только мафиозные боссы. «Большинство безрассудно тратит плоды воровства. Они расточают неправедно добытое, проводят время в дебошах, обжорстве, пьянстве и самом мерзком разврате». Однако в словах и повседневном поведении «людей чести» эти «излишества» никак не отражаются.

«Они одарены богатым воображением и живут бурно; их язык своеобычен, сладкозвучен, полон образов. Но язык мафиози сух, трезв, рационален… Фраза lassalu iri («пусть его») имеет крайне презрительное значение, которое приблизительно можно истолковать так: \"Дорогой мой, тип, с которым ты связался, – полный идиот. Выбирая его в качестве врага, ты теряешь достоинство\"… Другая фраза, be\' lassalu start («да ладно») кажется похожей, но имеет совершенно противоположное значение. Она означает: «Этот человек заслуживает, чтобы ему преподали урок. Но пока еще рано. Подождем. Потом, когда меньше всего будет этого ожидать, он свое получит…» Настоящий мафиозо одевается скромно, держится с братским радушием, говорит вежливо. Порой он выглядит наивным и внимает вам с открытым ртом. Он терпеливо сносит угрозы и побои – а вечером убивает».

Книга помогла Алонджи сделать умопомрачительную карьеру. Убежденность в том, что мафия – «банда дикарей», и тот факт, что он всегда скрывал свои связи среди политиков, полицейских и магистратов, вероятно, имеют определенное отношение к его карьерному успеху.

Трепетное отношение Италии к сицилийским «дикарям» нашло выражение и еще в одном сочинении, одновременно более снисходительном к мафии и куда более зловещем по своим последствиям. За четыре десятка лет до Первой мировой войны худощавый и высоколобый доктор Джузеппе Пит-ре объезжал Палермо и городские окрестности в видавшем виды экипаже, служившем ему передвижным кабинетом – все свободное пространство загромождали книги и бумаги. Питре собирал народные поговорки и пословицы, сказки и песни, изучал обычаи и записывал суеверия. Называвший себя «демопсихологом» (от греческого «демос» – «народ»), Питре составлял портрет народной сицилийской культуры. Результатом его изысканий стал богатейший архив исчезающей «первобытной» духовности. Почти все теории касательно сицилийского фольклора с конца девятнадцатого столетия восходят к этому архиву; в нем содержатся почти все стереотипы относительно сицилийского характера.

Вот как профессор «демопсихологии» определял в 1889 году мафию:

«Мафия – не секта и не ассоциация, она не имеет ни правил, ни уставов… Мафиозо – не вор и не преступник… Мафия – это осознание собственного бытия, преувеличенное представление о собственной силе… Мафиозо – тот, кто всегда выказывает уважение и получает его. Когда ему наносят обиду, он не прибегает к помощи закона».

Через год после публикации труда Питре состоялся оглушительный триумф оперы «Cavalleria Rusticana»; наверняка Питре ощутил свою причастность к этому триумфу. Опера, явившая миру миф о деревенском рыцарстве, основывалась на рассказе и одноактной пьесе ведущего сицилийского автора той поры Джрванни Верга, который многое заимствовал из исследований Питре. Пускай пропущенная через восприятие других Сицилия, воплощенная в музыке Масканьи, была во многом Сицилией Питре.

После публикации своего труда Питре надолго сделался талисманом сицилийских гангстеров и их юристов; данное им определение мафии цитировалось даже в середине 1970-х годов в суде внушавшим ужас боссом мафии Корлеоне Лучано Лед-жо. Маловероятно, что Питре состоял в мафии. Однако в год первой постановки «Cavalleria» (1890) он сотрудничал в Палермо с местным парламентарием, которого характеризовал как «истинного джентльмена… удивительно прямого и честного администратора». Этот «честный администратор» на самом деле был не кем иным, как самым знаменитым мафиози рубежа столетий, человеком, опровергшим все теории об «отсталости» мафии. Его звали дон Раффаэле Палиццоло. Когда сведения о деятельности дона Раффаэле стали достоянием общественности, последняя с изумлением выяснила также, насколько глубоко проникла мафия в итальянскую политическую систему – в то время, когда страна настойчиво убеждала себя, что «люди чести» – обыкновенные «дикари».

Глава 3 Коррупция в эшелонах власти: 1890-1904 гг.



Новое поколение политиков

Дон Раффаэле Палиццоло принимал своих клиентов в собственном доме – Палаццо Виллароза на виа Руджерио Сеттимо в Палермо. Они приходили с цветами и подарками, а он встречал их в постели, с наброшенным на плечи одеялом. Одни пытались устроиться на работу от городского совета, другие, магистраты и полицейские чиновники, жаждали перевода, новой должности или повышения оклада. Третьи нуждались в разрешениях на ношение оружия или в защите от преследований полиции. Городские чиновники претендовали на теплые места в комитетах и комиссиях, школьники и студенты университета приходили извиняться за упущения в учебе.

Дон Раффаэле не отличался высокомерием и внимательно выслушивал каждого просителя; затевал беседу, расспрашивал о здоровье родственников, выказывал сочувствие и обещал поддержку. Аудиенции продолжались и когда он вставал с постели, умывался, совершал ежедневный обряд завивания кончиков усов, облачался в длинный и чуть тесноватый двубортный сюртук, который итальянцы называют «редингот» (от английского riding coat).

Днем Палиццоло занимался своими делами и оказывал благодеяния. Он был землевладельцем, арендодателем, членом местного совета и совета области, состоял в правлениях фонда призрения и банка Палермо. Кроме того, он надзирал за фондом здравоохранения торгового флота и возглавлял администрацию дома для умалишенных. Как и подобало члену парламента, он неуклонно поддерживал линию правительства – какая бы партия ни находилась у кормила власти.

Утренние приемы в доме Палиццоло, продолжавшиеся на протяжении сорока лет, отличались своеобразной изысканностью. Однако в подобного рода покровительстве, в этих отношениях патрона с клиентами не было ничего сугубо мафиозного или сугубо сицилийского. Те же отношения (если не сказать механизмы) можно и по сей день наблюдать в действии в различных уголках Италии, не говоря уже о других странах мира. Принцип «ты – мне, я – тебе» продолжает применяться на практике: политики и государственные чиновники используют общественные ресурсы – рабочие места, контракты, лицензии, пенсии, гранты – по собственному усмотрению, распределяя эти привилегии среди собственной клиентуры.

Патронаж, протекционизм и коррупция отнюдь не являются отличительными чертами мафии. На самом деле мафия вряд ли возникла бы, не попытайся (не важно, каким образом) современное государство установить на Сицилии закон и порядок. Другими словами, мафия не сама по себе выросла из царившей на острове вседозволенности. В мире найдется немало мест, где процветает политическая коррупция, но далеко не везде это привело к появлению преступных сообществ, подобных мафии. А наличие «патронажного фактора» в политике вовсе не означает, что можно не принимать во внимание такие основополагающие феномены, как экономика, демократия и внешняя политика. Палиццоло безусловно состоял в тесном контакте с мафией, но могущество последней невозможно оценить, пренебрегая фактором политического покровительства, ярким представителем которого являлся дон Раффаэле.

Патронаж – дело не дешевое. До 1882 года стоимость услуг была относительно низкой: лишь около 2 процентов населения – все взрослые мужчины, владевшие собственностью, – имели право принимать участие в политических процессах на территории Италии. Электорат любого избирательного округа вполне мог состоять из нескольких сотен человек; в подобных обстоятельствах пятьдесят голосов, принадлежавших Антонино Джаммоне, играли принципиальную роль. В 1882 году ситуация изменилась – право голоса приобрела уже четверть взрослого мужского населения страны. Приближалась эра массовой политики. Выборы внезапно сделались дорогим удовольствием. Перед политиками и перед мафиози открывались новые возможности – сопряженные с новыми рисками.

Дон Раффаэле Палиццоло сориентировался в новых обстоятельствах и посвятил жизнь оказанию благодеяний. Список последних изобилует в том числе и сомнительными делами: дон Раффаэле мошенничал с государственными средствами, покровительствовал бандитам, не гнушался прибегать к их услугам, выступал на суде в защиту мафиози. Сердцем его владений был палермский пригород Виллабате, а сами владения простирались далеко на юго-восток, захватывая Каккамо, Термини Имерези и Чефалу. Он был покровителем cosca из Виллабате, почетным гостем на пирушках мафиози, тем человеком, который помогал им превратить город в перевалочный пункт контрабанды домашнего скота, каковой перегоняли из внутренних областей острова на побережье. Кроме того, дон Раффаэле обладал достаточной поддержкой в самом Палермо и его окрестностях, чтобы в 1890-х годах трижды избираться в итальянский парламент.

Разрешения на ношение оружия – показательный пример того, каким образом люди наподобие Палиццоло вступали в контакты с мафией. Эти разрешения возможно было получить только при поручительстве уважаемого гражданина – например, политика. Разумеется, мафия не могла упустить такую возможность. И чем ближе становились очередные выборы, тем более регулярными делались контакты. По приказу министра внутренних дел префект полиции отзывал все выданные ранее разрешения, дабы политическое противостояние не обернулось кровопролитием; таков был предлог, на деле же разрешения отбирались, чтобы оказать влияние на результаты выборов. Возвращение лицензий проводилось лишь на основании предъявляемых кандидатами рекомендательных писем федерального правительства, и политики обменивали подобные письма на взносы в избирательный фонд, голоса или иные услуги.

Могущественным союзником дона Раффаэле и ему подобных была раздробленность итальянской политической системы. В истории Италии практически невозможно отыскать сколько-нибудь продолжительный период времени, на протяжении которого страну не раздирали бы противоречия многочисленных клик и политических групп. При жизни дона Раффаэле эта раздробленность проявлялась как на самом верху, так и в национальных ассамблеях и городских советах провинциальных городов. Искусно лавируя между группами выразителей различных интересов, «стратегические меньшинства», к которым, в частности, принадлежали политики от мафии, имели все шансы оказывать прямое влияние на ситуацию в стране.

Сложись обстоятельства иначе, Италия в конце девятнадцатого столетия не сумела бы породить таких типов, как дон Раффаэле, – им не хватило бы политического мужества, чтобы выступить на национальную арену. Поддержка сицилийских парламентариев обеспечивала очередному коалиционному правительству от силы несколько месяцев пребывания у власти. Однако в 1890-х годах страну охватил кризис настолько серьезный, что стало казаться – о единой Италии можно забыть. Политическая анархия поставила на грань катастрофы и мафию – впервые со времени ее возникновения.

В 1892 году обанкротились две ведущие кредитные организации. Позднее, в том же году выяснилось, что Вапса Roтапа, один из немногих банков, обладавших правом печатать деньги, активно занимался подделкой денежных знаков: были обнаружены многочисленные банкноты с одинаковыми серийными номерами. Деньги же поступали ведущим политикам страны, которые использовали эти средства для финансирования собственных избирательных кампаний. Слабость лиры привела к массовому вывозу металлических денег: серебро и даже бронза сделались такой редкостью, что общества взаимопомощи и ассоциации лавочников в Северной Италии стали выпускать собственные заменители денег. Экономика находилась в полном упадке, поэтому события в банковской сфере грозили обернуться коллапсом финансовой системы. В январе 1894 года на Сицилии было объявлено чрезвычайное положение, поскольку на острове начались кровопролитные столкновения между батраками, рабочими и землевладельцами. В том же году была официально запрещена деятельность Социалистической партии.

При премьер-министре Франческо Криспи, выходце, с Сицилии, правительство отреагировало на нарастающий кризис наихудшим из возможных способов – организовало колониальную экспедицию в Эфиопию. Итог был неизбежным. В марте 1896 года в битве при Адове итальянский экспедиционный корпус численностью в 17 500 человек (итальянцы и местные аскари) был наголову разгромлен лучше вооруженной и лучше подготовленной эфиопской армией численностью в 120 000 человек. Это было самое громкое поражение из тех, которые довелось потерпеть европейским колонизаторам. Пятьдесят процентов состава экспедиционного корпуса погибли, были ранены или угодили в плен и подверглись ритуальному кастрированию.

Страна продолжала идти от кризиса к кризису. В мае 1898 года военное положение было введено даже в Милане, экономической столице Италии, и солдаты расстреляли минимум восемьдесят горожан. По подозрению в том, что бунтовщики укрываются в стенах монастыря капуцинов, по монастырю открыли артиллерийский огонь. Когда дым развеялся, в развалинах монастыря нашли лишь нескольких монахов вкупе с нищими, дожидавшимися своего бесплатного супа.

Через месяц после событий в Милане новым премьер-министром был назначен человек с армейским опытом – генерал Луиджи Пеллу, служивший королю с юношеских лет. Сегодня о генерале принято отзываться нелестно, поскольку его пребывание у власти совпало с попыткой проведения в стране реформ авторитарного толка; эти реформы предусматривали ограничение свободы слова, запрещение профсоюзов в государственных учреждениях и возможность ареста подозреваемых без санкции суда. Тем не менее Пеллу по меркам своего времени вовсе не был отпетым реакционером. Он возглавил правительство, рассчитывая положить конец политическим смутам в молодом государстве и привести Италию к примирению и спокойной жизни. Одним из пунктов его программы было уничтожение коррупции на Сицилии. Для осуществления этого пункта в августе 1898 года генерал Пеллу назначил нового шефа полиции Палермо, наделив последнего инструкциями относительно борьбы с мафией. В 1900 году шеф полиции дал следующее описание политических сторонников дона Раффаэле Палиццоло:

«Они – мафиози, люди с криминальным прошлым, представляющие непрестанную угрозу общественной безопасности, поскольку замешаны в многочисленных преступлениях против жизни и собственности. Никто из них не скупится на угрозы, не стесняется применять силу и прочие осуждаемые законом методы, дабы заручиться голосами избирателей для своего кандидата… Они прибегают к тем же самым средствам, какими пользуется мафия, назначая своих смотрителей на фруктовые плантации и требуя дани с богатых землевладельцев».

Палиццоло заслуживал бы упоминания на страницах этой книги только потому, что он являлся ярчайшим представителем нового поколения мафиозных политиков. Вдобавок он оказался участником крупнейшего антимафиозного судебного процесса той поры: благодаря дону Раффаэле мафия впервые за двадцать пять лет очутилась в заголовках общенациональных газет. Куда менее, чем Палиццоло, известен его противник, сыгравший, однако, не меньшую роль в истории мафии, – шеф полиции Палермо, назначенный генералом Пеллу. Его звали Эрманно Санджорджи, и с истории этого полицейского лишь недавно стряхнули архивную пыль.

Доклад Санджорджи

Среди бесчисленных документов Центрального государственного архива Италии в Риме есть одно закрытое для широкой публики досье, материалы которого поступали на рассмотрение министерства внутренних дел в период между ноябрем 1898 и январем 1900 года. Автором этого доклада был шеф полиции города Палермо Эрманно Санджорджи, который направил его главному прокурору города. Этот доклад должен был стать частью обвинительного материала для судебного процесса. Читая этот документ объемом в 485 пожелтевших, написанных от руки страниц, чувствуешь себя археологом, перед глазами которого постепенно проявляются очертания древней вазы. Но, поработав своими кисточками и прочими инструментами, археолог в конце концов понимает, что откопал неразорвавшуюся бомбу.

Доклад начинается с первого полного и последовательного описания сицилийской мафии. Все более ранние свидетельства существования мафии с центром в Палермо представляют собой отрывочные фрагменты. Здесь же собраны ясные, подробные и систематические сведения. В этом докладе имеется организационный план восьми мафиозных cosche, которые правили пригородами и близлежащими деревнями, расположенными к северу и западу от Палермо: Пиана деи Колли, Акуасанта, Фальде, Маласпина, Удиторе, Пассо Ди Ригано, Перпиньяно, Оливуцца. Указаны имена босса каждой группировки и его подчиненных, а также подробности из личной жизни многих рядовых членов. В целом доклад содержит подробные сведения о 218 мафиози, «людях чести», которые владели земельными участками, работали и охраняли цитрусовые плантации, занимались перепродажей фруктов. В докладе сообщается о ритуале посвящения в члены мафии и о кодексе поведения мафиози. В этих материалах описаны методы, которые использует мафия для ведения своих дел, рассказывается о том, как она проникает на рынки и устанавливает над ними контроль, как она подделывает деньги и совершает кражи, как запугивает и убивает свидетелей. Сообщается, что мафия имеет централизованные финансовые фонды, с помощью которых поддерживает семьи тех, кто находится в тюрьме, и оплачивает услуги адвокатов. В докладе подробно сообщается и о том, как сотрудничают боссы мафиозных группировок, чтобы вести совместные дела «общества» и контролировать территорию.

Эта схема весьма впечатляет. Она почти в точности соответствует тому, о чем десятилетия спустя Томмазо Бушетта поведал судье Фальконе. Нет, пожалуй, более наглядного свидетельства того, сколь долго Италия отказывалась понять истинную природу мафии. И остро осознаешь, что этот документ, проходящий в архиве под громоздким канцелярским обозначением «DGPS, aa.gg.rr. Atti speciali 1898-1940, b.I, f.I», мог изменить историю, мог причинить мафии не меньший ущерб, чем судебное разбирательство, предпринятое Фальконе в 1987 году. Если бы этот доклад выполнил свое предназначение, мафии уже тогда был бы нанесен опустошающий удар, который она получила лишь десятилетия спустя.

Автором этого документа был суровый Эрманно Санджорджи, образцовый полицейский с бульдожьей хваткой. Газеты того времени свидетельствуют, что он был заметной фигурой в Палермо. На вид ему уже около шестидесяти, волосы изрядно поредели, но бросающаяся в глаза светлая борода еще только начинала седеть. Акцент выдавал в нем выходца из Романьи – области, расположенной между Северной и Центральной Италией.

Поскольку и в те времена о Санджорджи мало что было известно, сегодня мы располагаем весьма скудными сведениями о нем. Однако известно, что он лучше, чем кто-либо другой, знал мафию. Именно ему было поручено провести операцию против мафиозной группировки Удиторе, когда в 1875 году доктор Галати отправил меморандум министру внутренних дел. Именно Санджорджи устроил в 1883 году облаву на членов братства Фавара. Состоявшееся в августе 1898 года назначение на пост шефа полиции Палермо стало вершиной его карьеры и предоставило ему возможность использовать весь накопленный опыт, чтобы поставить на колени тайное преступное общество Сицилии.

Доклад Санджорджи отличается подробным изложением и отсутствием эмоций. Шеф полиции пытался бороться со скептическим отношением государственных учреждений и с теми их чиновниками, которые были причастны к делам мафии. Он чувствовал, что вплотную приблизился к возможности начать решающее судебное разбирательство. Санджорджи писал свой доклад в те времена, когда было трудно, но все же возможно обвинить мафию в совершении преступлений и призвать к ответу даже такую закрытую группировку, как братство Фавара. Требовалось убедить свидетелей проявить решимость и рассказать правду, уберечь информаторов, которые должны были прожить достаточно долго для того, чтобы успеть дать показания, защитить судей и присяжных от нападений и оградить их от попыток подкупа. Санджорджи сталкивался со всеми этими проблемами, но он знал, что настоящее обвинение должно вынести приговор мафии как таковой и основываться на случаях вымогательства и подкупа политиков, то есть на тех самых «опорах», на которых зиждилась деятельность мафии.

По этой причине он намеревался прибегнуть к конкретному юридическому инструменту – закону, запрещавшему деятельность преступных обществ. Этот закон не предусматривал слишком сурового наказания, но обвинение, вытекавшее из доклада Санджорджи, несомненно возымело бы широкий общественный резонанс. Оно доказало бы правоту фантастической теории, согласно которой тайное преступное общество, имевшее чрезвычайно сложную организацию, распространило свое влияние на всю Западную Сицилию и даже на зарубежные страны. Совершенно ясно, что если бы Санджорджи достиг своих целей, уже никто не смог бы отрицать факт существования мафии.

Но Санджорджи потерпел неудачу. Его доклад представляет собой очевидное подтверждение того, что в 1898 году правители Италии точно знали, что такое мафия; неудача Санджорджи, равно как и то обстоятельство, что бесценные сведения, содержащиеся в его докладе, были преданы забвению, весьма показательны с точки зрения проникновения мафии в итальянскую политическую систему.

Санджорджи был не просто хорошим полицейским, но и обладал несомненным литературным талантом. Из сотен имен и множества перепроверенных свидетельских заявлений он кропотливо воссоздавал схемы самых запутанных преступлений, поведал о целом ряде взаимосвязанных убийств и мошенничеств, которые наглядно свидетельствовали о жестокости 4i необычайной изощренности методов мафии. Порой истории, которые излагает шеф полиции, достигают поистине трагических высот.

Действие большинства криминальных историй разворачивается в западной части Сопса D\'Oro – Золотой долины, на берегах которой расположены окрестности Палермо. Этот район еще со времен Римской империи был знаменит своими красотами и плодородием почвы. В 1890 году журнал «Illustrazione Italiana» охарактеризовал его как место, «весьма способствующее полету воображения», «обладающее подлинно восточным очарованием». Эта местность служила очевидным доказательством того, что «в большинстве своем сицилийцы столь щедро наделены способностью к поэтическому восприятию». Среди лимонных рощ Сопса D\'Oro элита Палермо строила загородные резиденции. Весной наступал сезон villeggiatura, когда богачи покидали городские дома и переезжали на утопающие в садах огромные виллы, где жили в окружении экзотических растений и бесчисленных слуг. На рубеже столетий в клубах, театрах, виллах и бульварах Палермо можно было увидеть представителей местной знати, состоявшей из восьмидесяти баронов, пятидесяти герцогов и семидесяти принцев, которые вращались в обществе коронованных особ и плутократов, приезжавших сюда со всех концов Европы. К тому времени как Санджорджи получил назначение в Палермо, стоянка для яхт превратила столицу Сицилии в знаменитый курорт, своего рода Париж у моря. На пути к раскрытию тайн мафии Санджорджи пришлось следовать за «людьми чести» по всем извилистым и темным тропинкам, связывавшим простых жителей Палермо с представителями международного высшего общества, которые вели на Сицилии праздную и роскошную жизнь.

Шеф полиции сосредоточил внимание на расследовании одного загадочного убийства, случившегося за год до его прибытия в Палермо и оказавшегося «не по зубам» местным полицейским. Газеты называли это преступление «делом о четырех исчезнувших». Оно было связано с производством цитрусовых на плантации Лаганья, неподалеку от Аренел-лы. Эта деревушка, расположенная севернее Палермо, ютилась на тесном участке земли между горой Монте Пеллегрино и морем. Благодаря эху здесь отчетливо слышалась даже перекличка рыбаков в нескольких сотнях метров от берега. Через дорогу от главного здания плантации находилась лавка, где по ночам занимались изготовлением спагетти. Неподалеку располагался работавший круглосуточно таможенный пост. Никто не признавался в том, что в сентябре или октябре 1897 года заметил на плантации что-либо необычное, но вскоре отвратительный запах подсказал, что на фондо что-то не так. В течение нескольких дней плантация распространяла сладковатое зловоние, столь характерное для разлагающейся плоти. Наконец таможенники вызвали полицию. Ворвавшись на плантацию, полицейские обнаружили, что мафия устроила в Лаганье своего рода «конвейер». Кирпичные стены главного здания, немногим превосходившего размерами однокомнатную квартиру, были испещрены изнутри пулевыми отверстиями и забрызганы кровью. Жуткий запах исходил из расположенного неподалеку узкого и глубокого подземелья. Вызвали пожарных, которым поручили спуститься вниз. Там обнаружились почти полностью разложившиеся останки человеческих тел, присыпанные негашеной известью. Было установлено, что приблизительно полтора месяца назад здесь скончались от множественных пулевых ран четыре человека.

Когда в августе следующего года Санджорджи прибыл в Палермо, чтобы приступить к обязанностям начальника полиции, дело о четырех пропавших все еще не было раскрыто. Когда он начал расследование, мафия развязала настоящую междоусобную войну: на улицах Конка Д\'Оро находили трупы людей, имевших пугающую репутацию. Другие исчезали бесследно. Детективы, которыми руководил Санджорджи, имели своих осведомителей, но мало что знали о планах враждующих сторон и о том, имеет ли эта война отношение к четырем убийствам в фондо Лаганья. Вызнать что-либо о делах мафии в ту пору, как и сегодня, было чрезвычайно непросто; кроме того, требовалось ведь преодолеть «пропасть» между осведомленностью и доказанными фактами. Перед представителями власти встал вопрос: как убедить осведомителей дать свидетельские показания в суде? Характерно, что Санджорджи в своем докладе не называет имен большинства людей, от которых он получал информацию. Запуганные общеизвестной способностью мафии карать любого, кто свидетельствует против нее, и подозревая, что агенты мафии имеются и в полиции, и в прокуратуре, информаторы, как правило, старались избегать официальных процедур. Впрочем, у всякого правила есть исключения, и Санджорджи, по счастью, представилась возможность в этом убедиться.

Девятнадцатого ноября 1898 года следователи полиции благодаря усилиям Санджорджи получили возможность допросить Джузеппу ди Сано. Газеты того времени описывали ее как дородную, пышущую здоровьем женщину с твердым характером и не слишком богатым воображением. Именно ей суждено было стать главной героиней доклада Санджорджи.

История, которую поведала Джузеппа, началась за два года до того, как она дала свидетельские показания, и за девять месяцев до убийств, совершенных на фондо Лаганья. В ту пору она изо всех сил пыталась сводить концы с концами, торгуя съестными и другими товарами в окрестностях Палермо, неподалеку от парка Джардино Инглезе. Женщину удивляло, что начальник местного подразделения карабинеров слишком часто посещал ее лавку – гораздо чаще, чем требовалось для удовлетворения повседневных нужд полиции в пище и вине. Разумеется, Джузеппа радовалась постоянному покупателю, но ее беспокоили распространявшиеся сплетни. По кварталу ходили слухи о том, что офицер пытается склонить ее восемнадцатилетнюю дочь Эмануэлу к любовной связи. Эти сплетни начинали вредить скромному бизнесу Джузеп-пы, поскольку квартал, в котором находилась ее лавка, относился к представителям правопорядка, мягко выражаясь, неодобрительно. Слухи следовало заглушить, причем так, чтобы не обидеть офицера.

Возникали и другие затруднения. Сыновья владельца местной дубильной мастерской пытались расплатиться за продукты откровенно фальшивыми деньгами. Джузеппа знала о том, что эти люди водят весьма опасные знакомства, а потому вежливо отказалась от предложенных денег. Однако покупатели упорствовали и в конце концов ухитрились всучить одну крупную банкноту мужу Джузеппы. После громкого семейного скандала Джузеппа отправила мужа на дубильню. Владелец мастерской согласился покрыть часть долга, но утверждал, что его мальчики ни в чем не виноваты и что сам он понятия не имеет, откуда взялись фальшивки.

Затем произошло самое тревожное событие. В конце декабря 1896 года местные женщины вдруг перестали заходить в лавку Джузеппы, а саму хозяйку лавки одаривали на улице косыми взглядами. Наконец одна домохозяйка во всеуслышание выразила недовольство тем, что ей приходится жить по соседству с «дешевками». Джузеппа решила выяснить, в чем дело (она предполагала, что это как-то связано с ее дочерью), – и ей в лицо бросили упрек: «Стукачка!» Джузеппа была ошеломлена и напугана: подобное обвинение значило куда больше, нежели сплетни о ее дочери, даже больше, чем спор из-за фальшивых денег.

Двадцать седьмого декабря в лавку Джузеппы зашли двое мужчин весьма подозрительного вида, причем один – совсем молоденький, едва ли старше двадцати лет. На другой стороне улицы, прямо напротив входа в лавку, возвышалась стена, ограждавшая лимонную рощу. В этой стене незадолго до визита чужаков появилось крохотное отверстие, почти над самой землей. Впоследствии Джузеппа догадалась, что эти двое проверяли, находится ли лавка на линии прицела от отверстия. Тип постарше довольно долго стоял молча, а потом ни с того ни с сего сказал: «Если я сделаю какую-нибудь глупость, то моя мать позаботится обо мне, моей жене и моих детях». Это туманное заявление внушало угрозу. Обеспокоенность Джузеппы переросла в тревогу.

В восемь часов вечера в магазин зашел худой и бледный молодой человек, попросивший пол-литра мазута. Взяв канистру, он направился к двери, внезапно вытянул правую руку – подал знак тем, кто находился на другой стороне улицы. Сквозь отверстие в стене были сделаны два выстрела. Пули попали Джузеппе в плечо и в бок. Когда она повалилась на пол, Эмануэла кинулась к матери на помощь. Прогремел третий выстрел, и Эмануэла упала замертво.

Пригласив Джузеппу ди Сано на собеседование, Санджорджи сообщил ей, что давнее преступление удалось раскрыть – один из убийц пойман. Вдобавок, как часто поступают следователи по делам мафии, он пытался заново истолковать случившееся, искал нити, которые не удалось распутать, и вставить их в общую схему преступной деятельности. Решающее влияние на расследование оказало то обстоятельство, что Джузеппа согласилась выступить в суде и дать свидетельские показания. Ее слова позволили Санджорджи превратить стоявшее особняком дело в доказательство того, что мафия действительно является преступной организацией со своими правилами, своей структурой и, самое главное, своими методами физического устранения неугодных.

Источники, которыми Санджорджи располагал в преступном мире, сообщали, что дочь Джузеппы была первой из многих жертв «людей чести» в Конка Д Оро. «Механизм устрашения» был запущен в действие за две недели до убийства дочери Джузеппы, после того как карабинеры накрыли расположенную рядом с лавкой Джузеппы фабрику по печатанию фальшивых денег и взяли с поличным трех человек. Мафия заподозрила утечку информации и поручила провести дознание одному из «людей чести» – Винченцо д\'Альба. Его брат оказался среди тех, кто был арестован во время облавы на фальшивомонетчиков. Винченцо сопоставил следующие факты: Джузеппа ди Сано возмущалась поведением местных жителей, которые не гнушались пользоваться поддельными банкнотами; она и ее дочь поддерживали дружеские отношения с карабинерами; наконец, именно деверь Джузеппы установил червячный пресс в мастерской, которая служила прикрытием деятельности фальшивомонетчиков. Неутешительный для семьи Ди Сано вывод представлялся очевидным. Прежде чем поделиться этим выводом с другими «людьми чести», Винченцо д\'Альба велел своей матери распустить среди местных женщин соответствующие слухи, желая подорвать бизнес Джузеппы и ее репутацию. Едва ли кто-то придаст значение гибели человека, которого все недолюбливали, и вряд ли власти станут тщательно расследовать его смерть. 26 декабря 1896 года мафиозная группировка Фальде приговорила Джузеппу ди Сано к смерти за «нарушение кодекса молчания», то есть за преступление, которого она не совершала. Спустя сутки д\'Альба и его сообщник попытались привести приговор в исполнение, но убили лишь дочь Джузеппы.

Именно Винченцо д\'Альба приходил в лавку Джузеппы, чтобы проверить, можно ли стрелять через стены со стороны лимонной рощи, и именно он произнес фразу, напугавшую Джузеппу. Для мафии убийство – не просто лишение человека жизни, а своего рода жестокое представление. Местные жители несомненно знали, кто хозяйничает в лимонной роще, и наверняка заметили дыру в стене. Угроза, произнесенная Винченцо д Альбой в день убийства, также была «театрального» свойства. Хотя никто из случайных прохожих не заметил двух убийц по ту сторону стены, их имена вряд ли оставались загадкой для местных жителей. Это убийство, намеренно совершенное на глазах у всех, предупреждало: такова окажется участь всякого, кто рискнет сотрудничать с полицией. Подобным образом группировка Фальде продемонстрировала свою силу.

По всей вероятности, ей просто-напросто пришлось это сделать. Санджорджи вполне обоснованно предположил, что потеря фабрики по печатанию фальшивых денег отозвалась далеко за пределами территории, подконтрольной группировке Фальде. Поскольку преступникам требовалась разветвленная сеть, чтобы пускать сработанные «деньги» в оборот, доход от этого производства распределялся между многими группировками. Полицейская операция нанесла урон престижу cosca Фальде, которой пришлось срочно доказывать остальным cosche, что она не утратила влияния.

Убивая, мафия делает это во имя безопасности всех своих членов. Она проводит переговоры, устраивает суды, ищет компромиссы, пытается оправдать свои действия перед теми, кто ее поддерживает, и показать им, что она несет за них ответственность. Круговую поруку мафиози и стремился доказать шеф полиции Санджорджи с помощью свидетельских показаний Джузеппы ди Сано. Сегодня тот, кто занимается расследованием деятельности мафии, выразился бы более откровенно: мафия убивает точно так же, как делает это государство. Она не совершает убийство, а приводит в исполнение приговор.

Показания Джузеппы должны были стать решающим доказательством того, что мафия – нечто гораздо большее, чем пресловутый кодекс «сельской чести». Преследования, которым Джузеппа подвергалась, начиная с того ужасного дня в декабре 1896 года, подтверждали могущество мафии. «Я чувствую себя так, словно в чем-то виновна. Люди избегают меня или смотрят с презрением. Мало кто приходит ко мне в лавку за покупками, разве что те, кто не боится мафии. По счастью, рана оказалась не смертельной, но лечение стоило уйму денег. И душа моя не знает покоя, ведь они убили мою невинную восемнадцатилетнюю дочь. А еще убытки, которые я понесла… Мафия отказывается снять с меня обвинения в тех проступках, которых я никогда не совершала».

Спустя неделю после того, как эти слова были записаны следователями, Джузеппа из окна лавки заметила, что в стене напротив появилась новая дыра. Тайные правители Палермо предпринимали ответные шаги на угрозу, которую представляли для них действия шефа полиции Санджорджи.



Убийство дочери Джузеппы ди Сано должно было стать той нитью, распутывая которую Санджорджи выяснил бы, при каких обстоятельствах принял смерть первый из четырех погибших на фондо Лаганья. Удивительно, что, несмотря на все предпринятые меры предосторожности, Винченцо д\'Альба так и не сумел уйти от судебного преследования. Через несколько дней после убийства Эмануэлы ди Сано молодой сообщник д\'Альбы Джузеппе Пиддуццо Бушеми был арестован и допрошен. Бушеми, которого Санджорджи называет «дерзким молодым человеком», как и любой мафиозо, разумеется, имел алиби. Впрочем, ему помогло выйти на свободу и признание в том, что спустя десять минут после убийства в табачной лавке на улице Фальде он видел, как туда вошел бледный, трясущийся Винченцо д\'Альба. Последнего тут же задержали и, в силу того, что показания Джузеппы ди Сано свидетельствовали против него, осудили и приговорили к двадцати годам тюремного заключения. Для Санджорджи показания Бушеми были поразительным и потому весьма знаковым нарушением омерты.

Осведомители Санджорджи внутри мафии (их имена в истории не сохранились) сообщили, что скандальное поведение Бушеми привело в ярость тех мафиози, которые находились в близких отношениях с Винченцо д\'Альба. Двоюродный брат Винченцо, Антонио д\'Альба, владел таверной, пользовался немалым влиянием среди «людей чести» и занимался, помимо прочего, укрывательством краденого. Он сообщил другим боссам мафии о том, что Бушеми нарушил кодекс молчания; было решено устроить суд. (Призыв к справедливости, с которым Антонио обратился к мафии, в конечном счете привел к его собственной гибели – он оказался первой из четырех жертв фондо Лаганья.)

Суд мафии над Бушеми состоялся лишь в сентябре 1897 года. Он откладывался до тех пор, пока Бушеми, которого призвали на военную службу, не приехал в отпуск. Одетый в мундир 10-го полка берсальеров, с экстравагантным черным пером в широкополой шляпе, Пиддуццо Бушеми предстал перед боссами мафии. Когда от него потребовали объяснить, почему он дал показания полиции, молодой солдат беспечно заявил, что сделал так для того, чтобы отвести подозрения от мафии, и что с самого начала планировал изменить показания в пользу своего сообщника и тем самым поставить в неловкое положение следователей. Санджорджи выяснил, что суд мафии, как ни странно, счел эти доводы убедительными и оправдал Бушеми.

На карте явно стояло нечто более важное, чем свод законов мафии. Как часто бывает в войнах мафиозных группировок, этим «нечто» оказалась земля. Среди «присяжных» суда мафии был и глава cosca Акуасанты Томмазо д\'Алео, верзила с усами, как у моржа. Он заподозрил, что Антонио д\'Альба замыслил перекроить схему «покровительства», которое мафия оказывала двум богатым торговцам лимонами; взрыв бомбы на балконе их дома явился своего рода предупреждением. А поскольку Томмазо д\'Алео был крестным отцом Бушеми, он почти наверняка использовал молодого солдата для того, чтобы поставить д\'Альба в положение, грозившее смертью.

Вскоре после того, как Бушеми был оправдан, состоялся еще один тайный суд – при необходимости правосудие мафии бывает весьма спорым. Антонио д\'Альбу признали виновным in absentia и приговорили к смерти. Процедура исполнения приговора была тщательно спланирована. Наказание д\'Альбы считалось внутренним делом мафии, поэтому показательной казни, как в случае с Джузеппой ди Сано, по которой на виду у всех открыли пальбу, решили не устраивать.

Спустя несколько дней после оправдания Пиддуццо Бушеми зашел в таверну д\'Альбы. На нем все еще была щегольская военная форма. Д\'Альба мыл бочонок. Бушеми пригласил его немного прогуляться. При свете уличного фонаря между ними состоялся разговор в резких тонах. Бушеми заявил, что желает восполнить ущерб, который нанесли его чести обвинения, выдвинутые д\'Альбой, и вызвал трактирщика на дуэль.

Д\'Альба принял вызов, хотя, наверное, подозревал, что его заманивают в ловушку. Согласно записанным Санджорджи показаниям юного сына д\'Альбы, во второй половине следующего дня, то есть 12 сентября 1897 года, в таверну его отца зашли Томмазо д\'Алео и еще один мафиозо. Они ели, о чем-то беседовали и явно не торопились уходить. Когда их попросили оплатить счет на сумму 3,25 лиры, они достали банкноту достоинством сто лир, что было явным проявлением враждебности. В половине седьмого вечера д\'Альба вернулся из близлежащей лавки, куда он уходил, чтобы разменять банкноту в сто лир. Сняв два золотых кольца, золотую булавку для галстука и другие ценности, он положил их в кофейную чашку, которая стояла на полке. Затем взял свой револьвер и вышел на улицу. Вслед за ним вышли Томмазо д\'Алео и другой бандит.

Именно тогда Антонио д\'Альбу в последний раз видели живым. Впрочем, мафия распространила слухи о том, что его впоследствии встречали в Северной Африке. Отец Антонио даже получило письмо из Туниса, якобы написанное его сыном. Однако к тому времени, когда пришло это письмо, полиция уже выяснила, что на самом деле в ночь своего исчезновения д\'Альба был застрелен на плантации Лаганья.

На основании тщательно проверенных сообщений осведомителей и кропотливого изучения уже имевшихся свидетельств Санджорджи начал по крупицам составлять картину деятельности мафии. Он обнаружил, что в своей деятельности мафия опирается не столько на «необузданную дикарскую гордость», но и на законы, юридические процедуры и на систему территориального контроля. Расследование убийств на плантации Лаганья постепенно привлекло внимание Санджорджи к самым знаменитым и состоятельным семействам Сицилии – династиям Флорио и Уитейкеров. Санджорджи выяснил, что каждое из этих семейств уживается с мафией по-своему. Одно не скрывало связей с бандитами, другое скорее мирилось с их существованием, но оба были навечно втянуты в сферу интересов мафии.

Европейские короли и принцы часто посещали Сицилию. На острове было место, где их всегда радушно принимали, – вилла, расположенная в частном парке, в Оливуц-це, что в Конка Д\'Оро. Она принадлежала Игнацио Флорио младшему. В 1891 году, в возрасте двадцати трех лет, Игнацио получил в наследство самое большое состояние в Италии. Говорили, что только в Палермо 16 000 человек «едят его хлеб». В сферу широких деловых интересов семейства Флорио входила добыча серы, легкая и тяжелая промышленность, ловля тунца, гончарное дело, страхование, финансы, производство и сбыт марсалы (вино, производимое на Сицилии), а также морские перевозки. Семейство Флорио было главным держателем акций NGI (Navi-gazione Generale Italiana) – ведущей итальянской судоходной компании, которая считалась одной из крупнейший в Европе.

Но когда Игнацио-младший вступил в наследство, дели семьи, владевшей столь сказочным богатством, уже стали приходить в упадок. Компания NGI разбогатела на государственных контрактах и субсидиях, полученных благодаря политическим связям, которые кропотливо налаживал отец Флорио младшего. Когда он умер, выяснилось, что компания фактически неконкурентоспособна. К тому же политический и экономический центр страны неумолимо перемещался на север, в Геную, Турин и Милан. Влияние семейства Флорио стремительно уменьшалось. Перед тем как ему исполнилось сорок лет, Игнацио младший окончательно утратил контроль над состоянием, созданным усилиями трех поколений. В 1908 году он был вынужден продать принадлежавшие семье активы компании NGI. Есть все основания считать этот год годом окончания эпохи экономического процветания Палермо, которая началась в 1891 году, когда Игнацио стал главой семьи. В то время все высшее общество Сицилии вращалось вокруг семьи Флорио, хотя финансовое могущество последней уже шло на убыль. Пресса называла столицу Сицилии «Флориополисом», но эпоха последнего расцвета Палермо близилась к концу и вскоре он перестал входить в число великих европейских городов.

Игнацио Флорио младший был типичным горожанином. Он несомненно обладал некоторыми способностями, но вел беспутный образ жизни. Игнацио сделал на руке татуировку, изображавшую японку. Почти вся его одежда была пошита в Лондоне. Он носил галстуки от Муленгема, шляпа от Лока и Тасса, а костюмы от Мейера и Мортимера, обслуживавших самого принца Уэльского. По утрам он выходил с розовой гвоздикой в петлице, а по вечерам ее сменяла гардения. В 1893 году, точно так же, как в свое время поступил его отец, Игнацио укрепил свой статус в обществе, вступив в брак с титулованной дамой Франкой Джаконой ди Сан-Джулиано, которая считалась одной из красивейших женщин Европы. Спустя несколько месяцев после свадьбы, когда Франка в первый раз забеременела, он уехал в Тунис на сафари, в сопровождении пятидесяти носильщиков и десятков верблюдов. По возвращении Франка обнаружила у него в вещах женское нижнее белье. Чтобы успокоить супругу, Игнацио подарил ей нить крупных жемчужин. Процедура покаяния неоднократно повторялась на протяжении всего брака. Говорят, что таким образом Франка накопила драгоценностей общим весом в тридцать килограммов.

Несмотря на разгульный образ жизни мужа, Франка быстро сделалась первой дамой высшего общества Палермо. Она покровительствовала искусству. Ее зеленые глаза, оливковую кожу и стройную фигуру восхвалял поэт Габриэле д\'Аннунцио. То, что она позволила сделать модному художнику Джованни Болдини набросок со своих ног, стало причиной небольшого скандала. Будучи сторонницей вольного стиля, она носила нити жемчуга, свисавшие до колен. Франка Флорио считала деньги средством, с помощью которого можно показать себя. Даже в конце жизни она продолжала упорно не замечать того факта, что финансовое положение семьи ухудшается. В начале XX века, когда подступила старость, она, чтобы сделать свое лицо «гладким, как фарфор», одной из первых решилась на пластическую операцию, которую ей сделали в Париже.

В своем докладе Санджорджи сообщает, что однажды утром в начале 1897 года слуги разбудили Игнацио и Франку Флорио очень рано. Игнацио пришел в ярость, обнаружив, что ночью вилла была ограблена и пропало некоторое количество произведений искусства. Однако тем, кого больше всего возмутило столь наглое ограбление, был не commendatore Игнацио Флорио-младший, а человек, которого он отругал и которому приказал исправить положение. Этого человека звали Франческо Ното – садовник семейства Флорио, крепкий, широкоплечий, с лысым черепом и закрученными вверх кончиками усов, который не позволил бы никому, кроме Флорио, устроить ему нагоняй. Игнацио прекрасно знал, что на самом деле его садовник является главарем мафиозной группировки Оливуцца. Младший брат и помощник Ното, Пьетро, тоже работал на вилле Флорио – он выполнял обязанности охранника. Столь незначительные, на первый взгляд, должности не должны вводить в заблуждение, поскольку на самом деле они имели огромное стратегическое и символическое значение, позволяя защищать виллу, принадлежавшую богатейшему сицилийскому семейству, вокруг которого вращалось все высшее общество Палермо. Фактически ограбление виллы Оливуцца было направлено против братьев Ното, и они знали, кто его осуществил.

Шеф полиции Санджорджи выяснил, что поводом для ограбления стало событие, случившееся несколько недель назад. Группа мафиози, которой руководили братья Ното, похитила десятилетнюю Одри Уитейкер. В тот день девочку вывезли на верховую прогулку в расположенный на северозападной окраине Палермо королевский парк Ла Фаворита, где богатые бездельники часто охотились на перепелов и устраивали скачки и конкуры. Четверо выскочивших из кустов бандитов напали на конюха, которому семейство Уитейкеров поручило защиту своей дочери. Конюха избили и прививали к лошади, а Одри увезли в неизвестном направлении. Ее отец Джошуа («Джосс») Уитейкер получил письмо с вежливым требованием заплатить выкуп в 100 000 лир.

Санджорджи прекрасно знал, кто такие Уитейкеры. Эта семья принадлежала к наиболее влиятельной династии английских бизнесменов, обосновавшихся на Сицилии. (Британская колония в Палермо возникла и укрепилась еще во времена наполеоновских войн, когда Королевские вооруженные силы оккупировали остров.) Как и их друзья из семейства Флорио, Уитейкеры получали доходы от продажи марсалы. В 1901 году их, как и семейство Флорио, пригласили в Лондон на церемонию похорон королевы Виктории. Помимо прочего, разросшееся семейство Уитейкеров в значительной степени было проводником английского образа жизни, которому на их примере обучалось высшее общество Палермо. Именно они познакомили сицилийцев с обычаем проводить приемы в садах. На заднем дворе виллы ставился шатер, где гостям подавали необычные кушанья. Уитейкеры основали благотворительное общество помощи брошенным младенцам, общество по защите животных, а также открыли в Палермо футбольный и крикетный клубы. Эффи Уитейкер, мать маленькой Одри, была весьма эксцентричной особой. Она ездила по Палермо в карете, а на плече у нее сидел попугай. Птица клевала лежавшие в серебряной коробке семечки подсолнуха, а для того, чтобы убирать птичий помет, имелась специальная серебряная лопаточка. Другой страстью Эффи был лаун-теннис. В саду Уитейкеров имелось три корта, которые назывались, соответственно, Инферно (преисподняя), Пургаторио (чистилище) и Парадизо (рай). Общественное положение гостя во многом определялось тем, каким кортом ему или ей разрешалось воспользоваться. Во время игры попугай Эффи летал над игроками. Во время одного из матчей юный Винченцо, брат Игнацио Флорио, явно не разделявший сентиментального отношения англичан к животным, застрелил эту изнеженную птицу, сидевшую в тот момент на дереве.

Похищение Одри Уитейкер было далеко не первым конфликтом семейства Уитейкеров с мафией. Уитейкеры не были связаны с этой преступной организацией столь тесно, как Флорио. В молодости брат Джосса Джозеф «Пип» Уитейкер получил целый ряд писем с изображением черепа и скрещенных костей. Авторы этих писем требовали от него денег. Наставники Пипа из Харроу наверняка одобрили бы его манеру блефовать. «Я прекрасно знал, кто является главой местной мафии, – вспоминал он, – и потому отправил ему послание, в котором уведомил, что в случае моей смерти эти письма с указанием его имени будут доставлены в полицейский участок. После этого у меня не возникало никаких осложнений». Спустя несколько лет, когда невестка Джосса прогуливалась по саду семейной виллы, чья-то высунувшаяся из-под ограды грубая рука схватила ее за ногу. На этот раз реакция семьи была более взвешенной. Уитейкеры решили, что, если этот инцидент является угрозой, его лучше не предавать огласке. К тому времени часть семейной собственности уже находилась под «опекой» мафиози.

После того как похитили его дочь, Джосс Уитейкер тоже решил молчать. Он сразу же выплатил требуемую сумму и наотрез отказывался признавать факт похищения. Спустя несколько дней малютка Одри вернулась домой. Загадочные источники Санджорджи не только открыли тайну похищения Одри Уитейкер, но и сообщили о том, что огромный выкуп привел к разногласиям внутри мафиозной группировки Оливуцца. Двое ее членов, кучеры Винченцо Ло Порто и Джузеппе Карузо, остались недовольны полученной долей. Они решили пойти на рискованный шаг, sfregio. Как поясняет Санджорджи, слово sfregio является чрезвычайно употребительным в мафиозной терминологии и имеет два тесно связанных друг с другом значения. Во-первых, sfregio – это обезображивающая рана, а во-вторых, что более важно, публичное оскорбление, в результате которого человек теряет лицо. Поскольку мафия стремится к безраздельному владению конкретной территорией, самым страшным sfregio является ущерб, нанесенный собственности, «охраняемой» другими мафиози. Как выразился Санджорджи, «одним из канонов мафии является признание сфер деятельности ее членов. Отрицание права исключительности на закрепленной территории представляет собой личное оскорбление».

Именно Ло Порто и Карузо украли произведения искусства, находившиеся на вилле Флорио. Это ограбление и было sfregio, дабы опорочить руководителей клана Оливуццы. Нагоняй, который Игнацио младший устроил Франческо Ното, вызвал у всех тревогу. Вновь цитирую Санджорджи: «Эти два кучера достигли поставленной цели, которая заключалась в том, чтобы унизить своего босса и его помощника».

Впрочем, братья Ното отреагировали на sfregio с удивительным спокойствием. Во-первых, они сделали все, чтобы восстановить свою репутацию, которую потеряли в глазах Игнацио Флорио. Они пообещали двум похитителям большую часть денег, полученных за возвращение Одри Уитейкер, и даже вознаграждение за возврат награбленного на вилле Флорио. Таким образом, спустя всего несколько дней проснувшихся Флорио ожидал еще один, но на сей раз более приятный сюрприз: пропавшие вещи, все до единой, были возвращены и лежали на тех самых местах, откуда их похитили.

После возвращения имущества Флорио садовник и охранник взялись за Ло Порто и Карузо. Убийство любого «человека чести» – событие, вызывающее обеспокоенность всей преступной организации. Но в данном случае были затронуты интересы семейства Флорио, «кормившего» мафию, поэтому требовались решительные меры. После того как братья Ното тайно сообщили главарям других группировок о поведении Л о Порто и Карузо, состоялось слушание дела, в котором принимали участие главари восьми мафиозных cosche. Собрание проходило на территории клана Фальде, а не на территории Оливуцца, что лишний раз говорило о причастности к решению этого вопроса всей организации. Братья Ното явно рассчитывали на большее, нежели просто обвинительный приговор. По мнению Санджорджи, они желали общего одобрения смертной казни, – и добились того, что хотели. Чтобы избежать подозрений и как следует спланировать убийства, мафии потребовалось несколько месяцев.

Исполнение приговора назначили на 24 октября 1897 года. В тот день обоих кучеров заманили на плантацию Лаганья под предлогом того, что там якобы состоится очередное ограбление. На плантации их поджидали убийцы – по одному от каждого мафиозного клана. Сначала в Ло Порто и Карузо выстрелили те, кто привел кучеров в Лаганью. Другие мафиози, дождавшись, когда приговоренные поднимутся на ноги, прикончили их. Изрешеченные пулями тела сбросили в подземелье, а сверху кинули четвертый и последний труп – тело молодого мафиозо, казненного на этой же плантации за кражу имущества своего босса. За неделю до убийства кучеров он был убит несколькими выстрелами в голову, когда сел за стол, будучи уверен в том, что сейчас начнется карточная игра.

Санджорджи предстояло не только рассказать о групповых расправах и вымогательстве и объяснить, при каких обстоятельствах четверо пропавших мужчин расстались с жизнью, но и доказать это на суде и представить подтверждение существования организации, которую он именовал «тайным братством». Ему не хватало свидетелей. Однако вскоре найтись еще два свидетеля; что примечательно, ими снова оказались женщины.

Когда жены казненных кучеров обнаружили, что стали вдовами, мафиози рассказали им вымышленную историю о героической гибели мужей, которых якобы убили люди из соперничавшей шайки за то, что они отказались участвовать в похищении брата Игнацио Флорио – подростка Винченцо, подстрелившего попугая. Другими словами, вдовам сказали, что их мужья погибли потому, что оставались верными слугами семьи Флорио, а не потому, что они обокрали их виллу.

Спустя несколько недель этот обман был раскрыт матерью Игнацио, грозной баронессой Джованной д\'Ондес Тригона. Двадцать девятого ноября 1897 года, вскоре после того как запах разложившейся плоти выдал местонахождение сброшенных в колодец трупов, баронесса покинула виллу Флорио в Оливуцце и поехала в женский монастырь, на который много жертвовала. На пути ей встретилась вдова Винченцо Ло Порто, которая принялась умолять баронессу о помощи. Но ее надежды рухнули, когда баронесса изрекла: «Не отнимайте у меня время. Ваш муж был вором, который вместе с Карузо ограбил мой дом».

Когда обе вдовы решились обратиться в полицию, Санджорджи получил прямое доказательство того, что баронесса знает всю подоплеку этого ограбления. Она считала, что Ло Порто получил по заслугам и явно была осведомлена лучше, чем вдовы убитых мафиози и чем полиция, обнаружившая тела, но не слишком далеко продвинувшаяся в расследовании. Напрашивался следующий вывод: всем членам семейства Флорио осторожно намекнули, что двое воришек плохо кончили, пострадав за свою возмутительную дерзость. Поскольку порядок был восстановлен частным образом, никому из Флорио не пришло в голову сообщить об этом в полицию. Более того, их причастность к убийствам могла оказаться даже более явной. Санджорджи не знал, о чем говорил Игнацио младший со своим садовником-мафиози в то утро, когда ему сообщили о краже. Есть все основания предположить, что в ходе этого разговора Игнацио обронил некий намек, предопределивший судьбу воров.

При изложении, как всегда обстоятельном и подробном, этой истории Санджорджи пользуется заявлениями, которые сделали обе вдовы. Он также указывает, что было бы полезно для расследования допросить баронессу Флорио. Долг повелевал ему сделать это, но нетрудно представить себе исполненную горькой иронии улыбку на лице Санджорджи, когда он пишет:

«Синьора Флорио является благочестивой и знатной дамой. Трудно сказать, чем она обладает в большей мере: огромным богатством, которое находится в ее полном распоряжении, или общеизвестными достоинствами своей необычайно благородной души. Поэтому, если бы ее пригласили дать показания под присягой, вполне вероятно, что она либо отказалась бы прийти, либо сумела бы скрыть от правосудия факт своей встречи со вдовой Ло Порто».

У Санджорджи не было ни единого шанса удовлетворить свое желание: власть, которой обладали Флорио, ставила их выше закона. С другой стороны, и без баронессы Санджорджи располагал тремя свидетелями, которых готовили к даче показаний. Эти три женщины понесли по вине мафии тяжкие утраты, но увы – показания ни одной из них не могли стать решающим доводом в пользу раскрытия сути мафии.

Санджорджи составлял свой доклад на протяжении 1898 года и продолжал заниматься этим в первые месяцы 1899 года. Он постоянно сталкивался с противодействием мафии. Брат одного из кучеров, убитых за ограбление виллы Флорио, был вынужден покончить жизнь самоубийством, поскольку его подозревали в сотрудничестве с властями. Страну пришлось покинуть одному из осведомителей Санджорджи, который, по всей вероятности, был главным источником информации о трупах в колодце. Санджорджи обеспечил этому человеку безопасный выезд, а полиция снабдила его паспортом. Но все оказалось тщетно: наемный убийца настиг этого человека в Новом Орлеане и отравил его. Санджорджи признавался, что у него были сомнения относительно того, сумеет ли он довести свое расследование до суда. Он жаловался, что судья, который вел это дело, – человек, «крайне подверженный чужому влиянию и малодушный». Между тем мафия снова и снова давала знать, что она продолжает свою войну. По-прежнему совершались убийства и исчезали люди. Из преступного мира приходили вести о переговорах, о создании новых альянсов и о нарушениях перемирий.

25 октября 1899 года Санджорджи получил шанс. На месте преступления был взят с поличным «человек чести». Жертва нападения уцелела; к удивлению Санджорджи этой жертвой оказался не кто иной, как, повторяя слова шефа полиции, бывший «главарь региональной организации и один из верховных руководителей мафии». Сухопарого мужчину лет пятидесяти звали Франческо Сиино. Он был главарем клана Маласпина и успешно занимался торговлей лимонами. До недавних пор он занимал место на самой вершине мафиозной пирамиды, о которой полиции стало известно благодаря сведениям из тайных источников.

Санджорджи немедленно ухватился за этот шанс, снова поставив себе целью оказать давление на тот участок, который он считал наиболее слабым, – на женщин. Надежно спрятав Сиино, он распустил слух, что раненый главарь вот-вот умрет. Затем он устроил очную ставку между женой Сиино и арестованным за нападение на Сиино «человеком чести». Будучи не в состоянии сдерживать чувства, женщина кричала: «Infame,Infame» (Это оскорбительное слово, которым мафиози обычно называют предателей, переводится как «бесчестный подонок».) Выяснилось, что на счету Сиино и его сообщников целая серия убийств. Вскоре Франческо Сиино узнал о том, что его жена разговаривала с шефом полиции Санджорджи, и тоже перестал запираться и поведал о тех, кого он называл «компанией друзей». Теперь у Санджорджи был pentito, необходимый для того, чтобы выстроить обвинение.

Допросы перебежчика постепенно позволили Санджорджи понять сущность междоусобной войны мафии, взглянуть на нее изнутри. Санджорджи осознал, что эта война представляет собой не просто хаотическую перестрелку между отдельными бандами, а является результатом разброда в организации. При этом, даже во время войны, мафия соблюдает свои правила, говорит на своем языке, ведет свою дипломатию и даже пользуется собственным историческим опытом.

К тому времени, как полиция выяснила, что Франческо Сиино занимал пост «главаря региональной организации и является одним из верховных руководителей мафии», власть уже ускользала из его рук. Теперь власть над мафией, всегда зависевшая от денег и влияния, находилась в руках альянса, который составили главы семейств Пассо Ди Ригано, Пиана деи Колли и Перпиньяно. Верховным же главой союза был дон Антонио Джамонна, тот самый «неразговорчивый, напыщенный и подозрительный» мафиозо, который добился многого в 60-е годы XIX века, под покровительством барона Николо Турризи Колонны. В 70-е годы он подвергался судебным преследованиям в связи с делом доктора Гаспаре Галати. В 1898 году Джаммона владел большим домом на улице Каваллаччи, в том же пригороде Пассо Ди Ригано, где семьдесят восемь лет тому назад он появился на свет. Его сын был капо, руководивший повседневной деятельностью в этом районе, а сам старик, как отмечает Санджорджи, все еще оставался «мозговым центром» мафии: «Обладая огромным опытом, накопленным за долгие годы пребывания в среде преступного мира, он своими советами направлял деятельность мафии. Он давал указания, как совершать преступления и выстраивать защиту, в особенности подыскивать алиби». Тот факт, что Джаммона по-прежнему сохранял свое влияние, свидетельствовал о том, что мафиози успешно переросли статус неорганизованных головорезов. К тому времени «тайное братство» вот уже четыре десятилетия являлось неотъемлемой частью общественной жизни Палермо.

Поводом к началу междоусобной войны, которая то вспыхивая, то затихая, продолжалась в период с 1897 по 1899 годы, была полицейская облава на фальшивомонетчиков клана Фальде, та самая облава, в содействии которой в конце 1896 года обвиняли Джузеппу ди Сано. Именно дон Антонино Джаммона пытался смягчить удар, полученный в результате утраты фабрики. В январе 1897 года состоялось совещание главарей восьми cosche: Пиана деи Колли, Акуасанты, Фальде, Маласпины, Удиторе, Пассо Ди Ригано, Перпиньяно и Оли-вуццы. Как и прежде председательское место занял Фран-ческо Сиино. Поскольку утрата фабрики привела к снижению доходов, атмосфера была жаркой. Джаммона чувствовал слабость Сиино и решил воспользоваться ситуацией в своих целях. Понимая, что его авторитет поставлен под сомнение, Сиино поднялся и произнес следующую фразу: «Что ж, если меня больше не уважают, пусть каждая семья решает и действует по собственному усмотрению!» Заседание продолжили, но лишь для того, чтобы определить сферы влияния каждой группировки. Вскоре после этого совещания семейство Джаммона принялось устраивать набеги на район, находившийся под «покровительством» Сиино. Однако Сиино не поддавался на провокации. Обе стороны прекрасно знали, какому риску подвергнутся в том случае, если их сочтут зачинщиками конфликта.

Развитие противостояния ускорило появление одного молодого сумасброда, племянника Франческо Сиино и помощника главаря группировки Удиторе. Как сообщает Санджорджи, Филиппо Сиино был «весьма горячим, самонадеянным и дерзким молодым человеком». Он стал посылать старику Джаммоне письма с угрозами. В ответ на эти угрозы около сорока мафиози высших рангов собрались на сходку в строении, где у дона Антонино стоял пресс для давки маслин. Не делая никаких конкретных заявлений, старый босс тем не менее ясно дал понять, кто является автором подметных писем. Один из собравшихся предложил Франческо Сиино без лишнего шума унять своего племянника.

Вместо этого семейство Сиино срезало несколько опунций на плантациях Джаммоны. Сами по себе эти мясистые, плодоносящие кактусы не представляли интереса, но тот факт, что их срезали, был явным sfregio. Ответные действия семейства Джаммона носили ограниченный характер: они уничтожили растения на участке, который находился под охраной молодого Сиино. Тот не пожелал утихомириться и снова нанес ущерб собственности Джаммоны.

Дону Антонино предстояло решить тактическую задачу. Молодой Филиппо Сиино не обладал собственностью. Санджорджи поясняет, что формально повторный налет, в результате которого вновь пострадал бы участок под защитой молодого Сиино, наверняка истолковали как sfregio владельцу участка, а не его охраннику. А Джаммона стремился вовсе не к этому, ведь оскорбление, нанесенное землевладельцу, могло доставить неприятности всей организации. Поэтому Джаммона решил нанести удар по складу, расположенному на земле, которую арендовал бывший верховный руководитель мафии Франческо Сиино. Конфликт обострялся. После того как горячий Филиппо Сиино в третий раз уничтожил посадки, семейство Джаммона решило, что пришло время начать войну.

С самого начала семья Сиино оказалась в незавидном положении. Когда люди Джаммоны вытеснили их из лимонных рощ, где они занимали места надсмотрщиков, Сиино потеряли не только доходные места, но и участки земли в районе Конка Д\'Оро. Решающий момент противостояния наступил на закате 8 июня 1898 года, когда четыре посланца Джаммоны выследили и застрелили на улице Филиппо Сиино. Сведения о передвижениях намеченной жертвы они получали от источника в стане Сиино.

Помимо этих сведений Санджорджи узнал и о невинных жертвах противостояния. Эти данные подтверждали (если такое подтверждение еще кому-то требовалось), что мафиози убивают не только своих. Однажды убийцам, которых нанял Джаммона, было поручено выследить одного особенно ловкого человека Сиино. Случилось так, что они вышли на его брата и застрелили невиновного. Когда они уходили по заранее разработанному маршруту, их заметил семнадцатилетний пастух Сальваторе ди Стефано. Спустя месяц люди Джамонны хладнокровно вернулись, чтобы убрать пастуха, который мог дать против них показания. Сальваторе, разувшись и закатав брюки, поливал растения. Решившись на импровизацию, убийцы утопили его в колодце, на край которого поставили обувь, чтобы создать видимость несчастного случая. Именно к такому выводу и пришла полиция, прибывшая на место преступления.

К тому времени, когда произошло убийство пастуха, Франческо Сиино уже нашел убежище в Ливорно, в провинции Тоскана, где у него были партнеры по торговле цитрусовыми. Там он присоединился к трем уцелевшим племянникам, которые лишились своей работы в лимонных рощах Сицилии. Фундамент власти семейного клана Сиино разрушался на глазах. Между тем убийства продолжались, полиция конфисковала лицензии на ношение оружия у всех наиболее заметных мафиозных кланов, включая представителей семейств Джаммона и Сиино. В ответ мафия стала искать заступников среди политических деятелей и представителей высшего общества. Целый ряд общественных деятелей – парламентарии (в том числе и дон Раффаэле Палиццоло), деловые люди и даже одна принцесса – буквально выстроился в очередь, чтобы дать положительные рекомендации, необходимые для возвращения лицензии на ношение оружия. Сами Джаммона воспользовались поддержкой старого друга семьи, сына барона Николо Турризи Колонны. Что касается Сиино, они тщетно пытались найти того, кто замолвил бы о них словечко. Среди симпатизировавших мафии буржуазных кругов Палермо прошел слух, что члены семьи Сиино исключены из «общества чести». В итоге Сиино оказались предоставлены судьбе.

Санджорджи сообщает, что в декабре 1898 года вернувшийся в Палермо Франческо Сиино собрал своих людей для того, чтобы разъяснить им сложившуюся ситуацию. «Мы посчитали своих и посчитали чужих. Всего нас сто семьдесят, включая cagnolazzi («бешеные псы» – так называли молодых хулиганов, которым только предстояло вступить в ряды общества). Их – пятьсот, У них больше денег. И у них есть связи, которыми мы не располагаем. Значит, мы должны заключить мир». На следующей сходке главарей, состоявшейся в мясной лавке на улице Стабиле, перемирие состоялось. После этого Сиино вновь уехал в Ливорно, а за ним последовала и вся его семья, уничтоженная как в военном, так и в политическом смысле. Клану Джаммона оставалось лишь подавить последние очаги сопротивления. Держись Сиино подальше от Палермо, он никогда не стал бы тем свидетелем, в котором столь отчаянно нуждался Санджорджи. Но следующей осенью его вынудили совершить последний визит в Палермо. Того времени, в течение которого Сиино оставался в городе, хватило клану Джаммона на попытку лишить его жизни. Франческо Сиино оказался для Санджорджи настоящей находкой. Наконец пришло время, когда шеф полиции мог отложить в сторону бумаги и приступить к арестам.

В ночь с 27 на 28 апреля 1900 года Санджорджи приказал устроить облаву на мафиози, список которых приведен в его докладе. Чтобы предотвратить утечку информации, полицейским и карабинерам, принимавшим участие в операции, сообщили о задании в последнюю минуту. Были немедленно арестованы тридцать три подозреваемых. В последующие месяцы такая же участь ожидала и многих других. В октябре 1900 года префект Палермо докладывал, что Санджорджи настолько снизил активность мафии, что теперь она «затихла и бездействует».

Будучи опытным борцом с мафией, Санджорджи прекрасно понимал, насколько сложно добиться ощутимых результатов. Шеф полиции также понимал, что, если он хочет получить шанс на успех, ему обязательно понадобится политическая поддержка, и потому разослал свой доклад не только судебным властям Палермо, но и правительству в лице генерала Луиджи Пеллу. Он лично удостоверился в том, что Пеллу через префекта Палермо получил копию доклада. Еще в ноябре 1898 года Санджорджи написал сопроводительное письмо, которое адресовал префекту, но которое на самом деле предназначалось премьер-министру.

«Мне в особенности необходимо Ваше уважаемое всеми и справедливое вмешательство и Ваше влияние на судебные власти. Мне также необходима Ваша поддержка в делах, связанных с правительством. К сожалению, главари мафии находятся под покровительством сенаторов, членов парламента и прочих влиятельных фигур, которые их защищают и которых, в свою очередь, защищают сами мафиози».

Чтобы защититься от людей, подобных Санджорджи, мафия создала систему круговой поруки. Эта система охватывала все слои общества, начиная с богачей Флорио и заканчивая женщинами, которые жили неподалеку от Джардино Инглезе и которые бойкотировали лавку Джузеппы ди Сано. Чтобы успешно бороться с этой системой, Санджорджи требовалась поддержка решительно настроенного правительства. Однако, к сожалению для Санджорджи и для Сицилии, возникшие было политические возможности нанести решительный удар по мафии исчезли в тот самый миг, когда после месяцев напряженной работы стали появляться первые ее результаты.

Летом 1900 года, вскоре после организованной Санджорджи облавы, кризис конца 1890-х, который привел к власти в Риме генерала Пеллу, подошел к своему драматическому финалу. В июле 1900 года король Италии поплатился за продажность и бессмысленную жестокость правительства и погиб от пули анархиста, застрелившего его возле королевского дворца в Монце. К тому времени экономика страны была на подъеме, кризис заканчивался. За месяц до гибели короля было сформировано более либеральное правительство. Тогда же генерал Пеллу ушел в отставку, и шеф полиции Палермо остался без поддержки в Риме.

Санджорджи почувствовал противодействие, первым признаком которого стали упреки в том, что расследование продвигается слишком медленно. Главный прокурор города оказался весьма привередливым. Формально именно ему Санджорджи направлял материалы своего доклада. Однако после каждого нового ареста прокуратура, чтобы обновить доказательную базу, возвращала дело судье, с которым работал Санджорджи. Лишь в мае 1901 года, то есть спустя год после первых арестов, началось судебное разбирательство на основании материалов, подготовленных Санджорджи. Из сотен членов мафии лишь восемьдесят девять оказались на скамье подсудимых. Они обвинялись в принадлежности к преступному сообществу, организовавшему убийства четырех пропавших. Главный прокурор счел улики недостаточно серьезными для того, чтобы привлечь к суду других мафиози. Самым заметным из тех, кого отпустили, был дон Антонино Джаммона. Самый старый из всех известных главарей мафии снова оказался на свободе. Его оставили в покое, позволив тихо доживать свои дни.

Санджорджи никогда не жаловался на главного прокурора, неаполитанца по имени Винченцо Козенца. И все же, отправляя копии доклада правительству в Риме, он, по всей вероятности, надеялся на поддержку, которая поможет ему противостоять Козенце. Санджорджи вряд ли удивился бы, доведись ему узнать, что за месяц до начала судебного разбирательства и спустя почти два с половиной года с того момента, как он отправил первый фрагмент своего доклада Козенце, тот сделал новому министру внутренних дел следующее письменное заявление: «В ходе исполнения своих служебных обязанностей я так и не заметил каких-либо признаков существования мафии». Должно быть, у Санджорджи имелись подозрения относительно того, что главный прокурор Козенца является ключевым компонентом той системы, которую мафия создала для защиты от правосудия. Возможно, доказательством успешной деятельности Козенцы является то, что о нем до сих пор имеется чрезвычайно мало сведений. И если шефа полиции Санджорджи можно назвать незаметным героем борьбы с мафией, то главного прокурора Козенцу, по всей вероятности, можно назвать незаметным злодеем.

В мае 1901 года наконец начался суд, которого так долго добивался Санджорджи. На процессе присутствовали огромные толпы народа и ход судебного разбирательства широко освещался в прессе. Все жители Палермо увидели, какую работу проделал шеф полиции. Главным свидетелем обвинения выступал бывший «верховный босс» Франческо Сиино. Невозможно утверждать со всей определенностью, но, судя по всему, Сиино интуитивно почувствовал изменение политического климата и понял, в каком направлении будет развиваться судебное разбирательство. Он решил пойти на мировую со своими бывшими коллегами. Находившиеся в огороженном решеткой месте для обвиняемых мафиози, затаив дыхание, ловили каждое произнесенное им слово. Он утверждал, что никогда не рассказывал шефу полиции Санджорджи о существовании преступного сообщества.

Затем дали показания другие свидетели. Человек, владевший земельным участком, расположенным по соседству с плантациями Джаммоны, утверждал, что «они всегда проявляли щедрость в отношении тех, кто с ними имел дело. Любой скажет вам о них только хорошее». Вызванный для дачи свидетельских показаний Джосс Уитейкер отрицал факт похищения своей малолетней дочери. Игнацио Флорио младший даже не соблаговолил появиться в суде. Он прислал письменное заявление, в котором отрицал, что когда-либо беседовал с братьями Ното об ограблении своей виллы. Кто-то из работников, обслуживающих семейство Флорио, заявил, что охранник (и помощник главаря мафии) Пьетро Ното является «благородным человеком», который заслуженно пользуется уважением со стороны семейства Флорио и что ему даже несколько раз доверяли перевозку драгоценностей Франки Флорио стоимостью восемьсот тысяч лир.

Но по крайней мере один свидетель не подвел Санджорджи. Несмотря на все угрозы, Джузеппа ди Сано, которой пришлось ночью спасаться бегством из своей лавки, вновь проявила мужество и рассказала об убийстве своей дочери. Такое же мужество проявили и вдовы двух кучеров.

Десятки адвокатов состязались друг с другом в красноречии, когда им было предоставлено заключительное слово. Указывая на то, что уголовные дела против огромного количества мафиози рассыпались на стадии следствия, они пытались убедить всех в том, что обвинение вообще не располагает убедительными доказательствами. Какое же это преступное сообщество, вопрошали они, если его члены постоянно вовлечены в кровавые междоусобицы? Один защитник доказывал, что слово «мафия» происходит от арабского «ма-аф», что означает «преувеличенное отношение к собственной исключительности». Это отношение, говорил он, является пережитком эпохи Средневековья, когда все сицилийцы в большей или меньшей степени обладали подобным самомнением. Судебные заседания регулярно прерывались похожими на волчий вой воплями одного из обвиняемых, который таким способом заявлял о своей невменяемости.

В июне 1901 года лишь тридцать два мафиози, в число которых вошли братья Ното, сын Антонино Джаммоны и Томмазо д\'Алео, были признаны виновными в организации преступного сообщества. Большинство из них тотчас освободили, поскольку суд принял во внимание срок, который они провели в заключении, пока велось следствие. Столь мизерную победу Санджорджи воспринял как поражение. Отвечая на вопросы, связанные с этим делом, он, изменив своим привычкам, не скрывал горечи: «Иначе и быть не могло, если люди, которые вечером осуждают мафию, утром начинают ее защищать».

Казалось бы, столь плачевные результаты подготовленного Санджорджи процесса, должны были заставить политиков предпринять решительные усилия, направленные на дальнейшую борьбу с мафией и системой ее защиты. Но итальянская политическая жизнь еще только возвращалась в спокойное русло после потрясений 1890-х годов. Для находившихся в Риме политиков борьба с мафией вновь стала нежелательным препятствием, которое мешало выполнению главной задачи правительства – заключению неустойчивых соглашений между фракциями. В итоге перемирия заключались везде, где это было возможно. Если политик был родом из Западной Сицилии – и особенно если он имел тесные контакты с теми, кто лоббировал в парламенте интересы судоходной компании Флорио, – бессмысленно было задавать такому человеку вопросы о «компании друзей». Доклад Санджорджи отправили в архив.

Но дело о четырех пропавших было не единственной нитью, которую распутывал шеф полиции Санджорджи. В августе 1898 года, отправляя Санджорджи в Палермо, генерал Пеллу, помимо прочего, дал ему указание внимательно ознакомиться с деятельностью одного из самых заметных людей города, дона Раффаэле Палиццоло.

Убийство Нотарбартоло

Маркиз Эмануэле Нотарбартоло ди Сан-Джованни был первым «высокопоставленным лицом», первым представителем сицилийской элиты, павшим от рук мафии. Лишь спустя столетие после возникновения мафии ее жертвой стала фигура такого уровня. Эмануэле Нотарбартоло был одним из выдающихся граждан Сицилии. В 1870-е годы он в течение трехлетнего срока занимал пост мэра Палермо. Его правление отличалось бескомпромиссной честностью. Решительная борьба Нотарбартоло с коррупцией в таможенной службе сделала его врагом мафии. Затем он был назначен управляющим Банка Сицилии. На этом посту Нотарбартоло оставался вплоть до 1890 года. Выполняя поставленную задачу, он всегда действовал открыто и энергично, что в конечном счете стоило ему жизни. Случившееся в 1893 году убийство и серия сенсационных судебных процессов, которые имели место в течение всего последующего десятилетия, раскололи сицилийское общество и привели в шок всю Италию, выставив напоказ связи мафии с политиками, судебными чиновниками и полицией. Если процесс, подготовленный Санджорджи, не получил общенационального значения и практически не освещался в центральной прессе, то дело Нотарбартоло, напротив, стало новостью номер один.

Много лет спустя ставший морским офицером сын Нотарбартоло, Леопольдо, написал биографию своего отца. Рассказывая о трагедии Нотарбартоло, он сообщает и о той роли, которую сам сыграл в последовавшие за убийством ужасные дни. Убитый горем и охваченный воспоминаниями об отце, лейтенант Леопольдо, которому тогда было всего лишь двадцать три года, вспоминает события трех последних месяцев, которые он, находясь в отпуске, провел в кругу семьи. Леопольдо пытался найти хотя бы малейший намек, который подсказал бы ему, кто мог убить отца. Мысленно он возвращался к тем временам, когда он и все его родственники вместе проводили время в семейном поместье Мендолилла. Это поместье воплотило в себе все, что так ценил отец юноши. Оно было символом упорного труда и убежищем, на время освобождавшим от забот, которыми кишел город в сорока километрах к северо-западу. Теперь это поместье должно было стать памятником Нотарбартоло старшему.

Эмануэле Нотарбартоло купил поместье Мендолилла, когда Леопольдо едва вышел из младенческого возраста. Тогда это было унылое место – сто двадцать пять гектаров засушливой земли на левом берегу реки Торто. В самом низу круто поднимавшегося вверх участка лежал каменистый треугольник, на котором росли только дикие олеандры. (Торто является типичной для Сицилии рекой – стремительный поток зимой, летом река пересыхает и превращается в каменистую лощину.) Единственным строением на всем участке была убогая каменная лачуга, находившаяся в двух часах верховой езды от ближайшей железнодорожной станции. На прилегающих к поместью необычайно скверных дорогах промышляли бандиты:

На глазах подраставшего Леопольдо отец превращал Мендолиллу в образцовую ферму. Несмотря на чрезвычайную занятость на посту управляющего Банка Сицилии, Эмануэле Нотарбартоло уделял ферме все свободное время и вкладывал в нее все деньги, которые оставались после того, как он оплачивал то, что считал самым необходимым: образование детей. Он обладал духом первопроходца, осваивающего новые земли, и отказывался сдавать участок в наем, как это делало большинство людей его положения. Он также отказывался нанимать работников из ближайшего городка Каккамо, пользовавшегося дурной славой оплота мафии. Постепенно завоевав доверие местных крестьян, он воспользовался их услугами, чтобы возвести защитную стену со стороны реки, затем посадил горный ильм и кактусы, укрепил осыпавшийся склон, посадив сумах – кустарник с крепкими корнями (весной весь склон был покрыт крошечными цветками желтоватого цвета). Летом крестьяне собирали листья сумаха, высушивали их, мелко нарезали и несли в дубильные мастерские Палермо. Водоснабжение осуществлялось с помощью подземных источников, обнаруженных на территории фермы. Были посажены лимонные и оливковые деревья, а также виноград. Масло и вино хранились в огромном подвале нового дома, построенного на самом высоком месте. Все кирпичи приходилось доставлять на мулах со станции Скьяра. Перед самой смертью Эмануэле Нотарбартоло работал над планом строительства часовни для крестьян. Мендолилла была чем-то наподобие местного воплощения Утопии. (Подобные Нотарбартоло просвещенные консерваторы желали воплотить эту мечту по всей Италии. Они знали о нищете и нестабильности, в которой пребывало недавно образованное государство, равно как и о беззаконии, царившем в большинстве сельских районов юга Италии. В то же самое время их пугали социальные конфликты, принесенные индустриализацией в страны Северной Европы. Именно поэтому они пытались изобрести свой, более патриархальный и сельский, вариант капитализма, с помощью которого намеревались без особых потрясений войти в современную эпоху.) Что касается Нотарбартоло, для него Мендолилла была не только вложением денег, но также школой упорного труда и знакомства со взглядами низшего сословия и среднего класса.

По воспоминаниям Леопольдо, тринадцатого января 1893 года они с отцом в последний раз провели вместе весь день. Они объездили верхом поместье, заглянули в каждый его уголок. С тех пор как отец оставил службу в Банке Сицилии, у него появилась возможность уделять больше времени земельному участку. В тот вечер он сидел за своим большим квадратным столом, записывая то, что увидел днем. Пока он работал, Леопольдо от нечего делать открыл какой-то ящик и обнаружил в нем большую жестяную коробку, в которой лежало множество патронов для револьвера и винтовки.

– Похоже на артиллерийский погреб линкора, – заметил Леопольдо.

Улыбнувшись, отец отложил ручку и стал показывать сыну средства безопасности, которые имелись в кабинете. Потолочное перекрытие было сделано из огнеупорных кирпичей, поддерживаемых стальными балками. Необычайно тяжелая дверь запиралась новейшим английским замком. Одно окно позволяло вести наблюдение за довольно широким участком сельской местности, а другое выходило на единственный въезд во двор.

– Когда я здесь, – подвел итог барон Нотарбартоло, – мне никто не страшен. Имея в своем распоряжении такое оружие и храброго человека, которому можно доверять, я могу выдержать нападение двадцати преступников.

Отец замолчал, а Леопольдо подумал, что Мендолилла была Утопией, которая требовала надежной защиты.

– Впрочем, все это чепуха, – добавил Эмануэле, пожав плечами. – Если они захотят добраться до меня, то поступят так же вероломно, как в первый раз.

Эта фраза осталась в памяти Леопольдо. Отец имел в виду события 1882 года, когда он при весьма загадочных обстоятельствах был похищен бандитами. Именно этот эпизод заставил Эмануэле Нотарбартоло побеспокоиться о своей безопасности. Пока шли переговоры о выкупе, его целых шесть дней продержали в крошечной пещере на холмах, а потом передали в руки властей. Выкуп был единственной альтернативой лобовой атаки, которую угрожали предпринять власти. Спустя несколько дней после освобождения отца, главаря похитителей обнаружили мертвым на дороге в Каккамо. Кто-то несколько раз выстрелил ему в спину. Затем некто, пожелавший остаться неизвестным, сообщил полиции о местонахождении остальных бандитов, которые после перестрелки были схвачены на принадлежавшей какой-то баронессе вилле в Виллабате. (Этот пригород Палермо пользовался дурной славой, поскольку в нем было полно мафиози.) Тайна похищения так и не была раскрыта, но у Эмануэле Нотарбартоло имелись серьезные подозрения. Позднее, мысленно возвращаясь к тем ужасным дням после смерти отца, Леопольдо невольно задавался вопросом: не было ли связи между похищением барона и последующим его убийством?

В последний раз Леопольдо видел своего отца в гавани Палермо. Это случилось 18 января, то есть со времени совместной прогулки по поместью не прошло и недели. Юноша находился на борту парохода, отплывавшего в Неаполь – пересадочную станцию на пути в Венецию, где ему надлежало прибыть на корабль, направлявшийся в Соединенные Штаты. С того момента, как Леопольдо уехал на учебу в военно-морской колледж, он ни разу не оставался дома так долго, как в три последних месяца перед убийством. Тогда он впервые общался с отцом на равных. Разговаривая как мужчина с мужчиной, они делились мыслями о бизнесе, политике и карьере. Когда пароход отдавал швартовы, Леопольдо стоял на корме. Он пристально наблюдал за портовой суетой, и вдруг заметил знакомую фигуру: отец махал ему с палубы какого-то крохотного суденышка. В следующий миг кораблик исчез из вида, скользнув в щель между двумя большими пароходами.

Поздним утром 1 февраля 1893 года, после двухчасовой поездки на лошади из Мендолиллы до железнодорожной станции Скьяра, Эмануэле Нотарбартоло поднялся в пустое купе первого класса поезда до Палермо. Только теперь он мог позволить себе расслабиться. В течение всех десяти лет, прошедших после похищения, он вел себя крайне осторожно и никогда не ездил по сельской местности без оружия. Но ему и в голову не приходило, что бандиты могут напасть на поезд, поэтому он снял винтовку и осторожно положил ее на сетчатую полку для багажа, прямо над головой. Положив следом плащ, шляпу и пояс, он устроился поудобнее у окна, рассчитывая либо вздремнуть, либо дождаться, когда поезд, следуя направлению береговой линии, повернет на запад и за окнами засинеет гладь Тирренского моря.