Помимо прочего, сицилийская мафия в Америке столкнулась с проблемой защиты собственной «торговой марки». Именно в Америке слово «мафия» превратилось в самое известное название организованной преступности. Благодаря таким нашумевшим преступлениям, как дело о трупе, обнаруженном в бочке, слово «мафия» получило широкое распространение. В ходе процесса «фирменным знаком» мафии стали пользоваться не только местные сицилийские фирмы, которые первоначально осуществляли свою торговую деятельность именно под этим именем. С этим словом произошла метаморфоза, до некоторой степени сходная с той, которой подверглось слово Hoover, которое в сегодняшней повседневной речи применяется в отношении любого старого пылесоса, а не только агрегата производства фирмы «Гувер». Американская пресса называла «мафией» любые формы итальянской организованной преступности, а затем и вообще любую преступную деятельность. (В известном смысле это стало заметным достижением сицилийцев, которые слишком поздно появились на уже сложившемся рынке американского преступного мира.)

Так называемая Мапо hera («Черная рука») предлагает еще более наглядные свидетельства того обесценивания, которому подверглось название «мафия» в Соединенных Штатах. Дело о вышеупомянутом убийстве привлекло внимание прессы к участившимся случаям вымогательств, которым подвергались зажиточные американцы итальянского происхождения. Заголовки в «New York Herald» гласили: «Длинная рука мафии заставляет нью-йоркских итальянцев хранить молчание», «Десятки подвергшихся шантажу нью-йоркских бизнесменов выплачивают деньги мафии». Третьего августа 1903 года, спустя всего несколько месяцев после того как был обнаружен труп Мадониа, преуспевающий строительный подрядчик из Бруклина Никола Капьелло получил записку на итальянском, помеченную черепом с перекрещенными костями. Вот ее содержание:

«Если завтра после полудня вы не встретитесь с нами в Бруклине, на углу Семьдесят второй улицы и Тринадцатой авеню, то ваш дом будет взорван, а вы и ваша семья будете убиты. Такая же участь ждет вас и в том случае, если вы сообщите об этом полиции. Черная рука».

В Южной Италии подобные ультиматумы назывались lettre di scrocco, то есть «письмами попрошаек», поскольку их авторы часто отрицали как собственную бедность, так и то обстоятельство, что их письма являются угрозами. Этот метод применялся в преступном мире еще до появления в нем мафии. Таким образом, история мистера Капьелло вполне соответствовала разработанным еще в Старом Свете классическим образцам. Когда бизнесмен отказался сотрудничать с преступниками, он получил несколько новых посланий. Требуемая сумма возросла до 10 тысяч долларов. Затем ему нанесли визит три старых друга и один незнакомый человек. За тысячу долларов они предложили Капьелло выступить посредниками между ним и вымогателями. Капьелло решил принять это предложение, но через несколько дней после того, как он передал деньги, те же самые люди вернулись и попросили увеличить сумму. Опасаясь, что так можно лишиться всех своих средств, Капьелло пошел в полицию. Его «друзья» были арестованы и признаны виновными.

Имени Мапо пеrа была уготована более счастливая судьба, нежели та, что выпала на долю действовавшей под ним банды. Постепенно все большее и большее количество шантажистов стало подписывать свои письма словосочетанием «Черная рука». Эта идея возникла у преступников явно не без помощи вездесущей прессы. Из Нью-Йорка это имя распространилось в Чикаго, Сан-Франциско и Новом Орлеане, на некоторое время оно стало даже чаще, чем «мафия», употребляться для обозначения итальянской организованной преступности.

Это название сделалось модным в криминальном мире. Помимо профессиональных гангстеров, письма с пометкой «Черная рука» стали отправлять соседи-завистники, соперники по коммерческой деятельности, оказавшиеся в тяжелом положении рабочие и просто шутники. На Сицилии было немыслимо такого рода обесценивание криминальной «марки», используемой «обществом чести». Имевшие своих соглядатаев на каждой улице, мафиозные группировки жестко защищали монопольное право на запугивание.

Несмотря на то что по делу о трупе, обнаруженном в бочке, так и не было вынесено обвинительных приговоров, Джозеф Петросино стал для нью-йоркцев кем-то вроде героя, этаким отважным шерифом с Дикого Запада. История его жизни стала символом спасительной веры в широкие возможности американского общества, ведь из нищего даго он превратился в уважаемого всеми детектива. Кто лучше него уследил бы за сдаваемыми в аренду мрачными многоквартирными домами и полулегальными мастерскими, в которых скрывались смуглолицые иммигранты, недавно прибывшие из Италии?

Петросино нес ответственность за высылку из страны сотен итальянских преступников, которых возвратили на Апеннинский полуостров, и за то, что многие другие оказались за решеткой. Его восхождение по служебной лестнице нью-йоркского управления полиции продолжалось. В январе 1905 года он был назначен главой нового Итальянского отдела этого управления. Вскоре он стал первым американцем итальянского происхождения, которому было присвоено звание лейтенанта. В 1907 году он женился на Аделине Салино. Венчание состоялось в самом центре Малой Италии, в старой церкви Святого Патрика на Мотт-стрит.

В следующем году Петросино поручили обеспечить порядок во время приезда в Нью-Йорк Раффаэле Палиццоло. Этот человек, которому простили убийство Эмануэле Нотарбартоло, приехал поблагодарить тех людей, которые, согласно общему мнению, потратили 20 тысяч долларов, чтобы замять его судебное дело. В интервью репортеру «New York Herald» дон Раффаэле заявил, что главная цель его визита состоит в том, чтобы «внушить своим сицилийским соотечественникам принципы законопослушного гражданина». Он рассмеялся, когда его спросили, нет ли у него каких-либо общих дел с мафией.

К этому времени репутация Петросино получила широкую известность. Прибывающие из Южной Италии преступники часто просили проводить их в управление полиции и свести с теми, кто покажет им «легавого», о котором они так много слышали. Осенью 1908 года итальянское правительство наградило несгибаемого лейтенанта золотыми часами за участие в аресте одного из высокопоставленных неаполитанских гангстеров.

Несмотря на эту награду, и Петросино, и его начальников приводила в уныние неспособность итальянских властей остановить выезд в Америку преступников и анархистов. В феврале 1909 года Петросино занял пост начальника нового подразделения секретной службы управления полиции. Его первым заданием стала поездка в Италию, где он рассчитывал создать независимую сеть информаторов и получать сведения о гангстерах, преступная деятельность которых начиналась на Сицилии. Поскольку мафиози постоянно удавалось избегать наказания, Петросино надеялся, используя сведения, собранные на острове, выслать из США как можно больше нелегальных иммигрантов.

Двадцать первого февраля 1909 года Петросино прибыл в северо-итальянский порт Генуя. Отправившись на юг, он сделал промежуточную остановку в Риме, чтобы встретиться с официальными лицами и навестить своего брата, жившего неподалеку от Салерно. Двадцать восьмого февраля неутомимый преследователь «Черной руки» высадился в Палермо, чтобы бросить вызов мафии на ее родине.

Девятого апреля его тело было доставлено в Нью-Йорк на борту судна «Славония», принадлежавшего компании «Кью-нард». К этому времени с момента его убийства прошел почти месяц. Причина заключалась в том, что корабль задержался из-за плохой погоды. Останки Петросино были торжественно перенесены в его квартиру в доме 233 по Лафайет-стрит. Пять взводов конной полиции и почетный караул сопровождали катафалк с венками от властей Сицилии и Нью-Йорка. Гроб до захоронения полагалось держать открытым, но, поскольку с бальзамированием ничего не получилось, присутствующие на похоронах могли увидеть только лежавшую на закрытой крышке фотографию Петросино. Согласно подсчетам «New York Herald», 20 тысяч человек пришли отдать дань уважения покойному. Это же издание развеяло появившиеся было подозрения в том, что бальзамирование намеренно было проделано недобросовестно и что таким образом сицилийская мафия якобы нанесла последнее оскорбление своей жертве. Двенадцатого апреля по улицам Нью-Йорка прошла еще одна торжественная процессия, которая доставила останки Петросино на Мотт-стрит, в церковь Св. Патрика, где состоялась заупокойная служба.

Петросино погиб, потому что серьезно недооценил силу и безжалостность сицилийской мафии. Благоразумие горожанина, которым он обладал, вполне соответствовало требованиям нью-йоркской жизни, но, оказавшись в давно покинутой стране, он стал относиться к ней по эмигрантски снисходительно. Когда во время расследования дела об убийстве Мадониа его спрашивали о мафии, предложенные им ответы явно отдавали предубеждениями и популярными в народе байками.

«Практически каждый, кто приезжает сюда из Сицилии, страдает этой болезнью духа. Она является наследственной и неискоренимой. Мафия – слабо организованная шайка, но ее дух противления всем формам законности и всем формам власти подсознательно разделяют все, кто с ней так или иначе связан. На Сицилии женщины и дети будут трудиться в поте лица на полях, а мужчина с ружьем на плече будет с важным видом прохаживаться мимо».

Нью-йоркская пресса заранее объявила о том, что Петросино отправился в Италию с «тайным» заданием. Приехав в Палермо, он отказался от предложенной ему вооруженной охраны. Петросино считал, что единственной необходимой защитой являются доллары, которые он раздавал в качестве взяток. Он использовал методы, хорошо зарекомендовавшие себя в Америке, самонадеянно пытаясь прямо на улице установить личные контакты с преступниками и мафиози. Так, разумеется, поступали и сицилийские полицейские, но им и в голову не приходило действовать в одиночку. После гибели Петросино выяснилось, что он был безоружен, так как оставил револьвер в своем гостиничном номере.

Полиция Палермо предполагала, что существует связь между гибелью Петросино и бандой, которая убила Мадониа. Одновременно с Петросино на Сицилию отправились два гангстера из этой банды. Они поддерживали связь с Морелло, отсылая ему шифрованные телеграммы. Существовало предположение, что Морелло и Джузеппе Фонтана попросили Вито Кашо-Ферро организовать это убийство. Во время ареста Кашо-Ферро у него обнаружили фото Петросино. И все же у него имелось алиби: один из политиков, сотрудничавших с доном Вито, заявил, что этот мафиозо гостил у него в тот момент, когда убийцы застрелили Петросино. К негодованию американской прессы, дело так и не дошло до суда.

Много лет спустя, уже после того как фашистский режим наконец поставил крест на карьере Кашо-Ферро, приговорив его к пожизненному заключению, у него взяли интервью прямо в тюрьме. Он заявил, что за всю свою жизнь убил только одного человека «и сделал это бескорыстно». Эту загадочную фразу тотчас увязали с самым нашумевшим из всех убийств, в ходе расследования которых всплывало имя дона Вито, с убийством Джо Петросино. Возможно, смысл сказанного заключался в том, что он совершил убийство, чтобы оказать услугу своим американским коллегам. Впрочем, это «признание» вовсе не означает, что именно дон Вито совершил это преступление. Быть может, он всего лишь захотел погреться в лучах славы другого мафиозо, исполнившего приговор. Как и дело о трупе, обнаруженном в бочке, дело об убийстве Петросино до сих пор считается нераскрытым. Подобно большинству сицилийских иммигрантов, которые проживали в США, члены шайки Морелло, вероятно, не собирались до конца дней своих оставаться в Америке. Однако как и множество других подобных им иммигрантов, наиболее заметные члены этой банды навсегда остались в Соединенных Штатах. Впрочем, для некоторых из них жизнь в этой стране продлилась не слишком долго. Индзерилло открыл еще одну макаронную лавку, но вскоре его застрелили. Ди Примо, ставший образцовым заключенным тюрьмы Синг-Синг, был досрочно освобожден. Петто по прозвищу Бык переехал в Браунтаун, штат Пенсильвания. Ночью 25 октября 1905 года он был убит на собственном заднем дворе пятью выстрелами из дробовика. В свое время Петросино подозревал Ди Примо в том, что тот на родине был убийцей. Вскоре после гибели Петросино куда-то исчез Джузеппе Фонтана.

Другие члены банды в течение десятилетий принимали участие в преступной жизни Нью-Йорка. В тот год, когда был убит Петросино, Морелло предъявили обвинение в том, что он занимался в Восточном Гарлеме подделкой денег. Он получил двадцать пять лет заключения в федеральной каторжной тюрьме Атланты. После этого он перестал играть роль главы преступной организации.

В 1916 году другие члены группировки Морелло вступили в схватку с бруклинскими неаполитанцами. Выйдя из кофейни на Нэйви-стрит в Бруклине, брат Морелло попал в засаду и был застрелен. Неаполитанцам не удалась попытка завладеть монополией Морелло на торговлю артишоками, главный компонент итальянской кухни. Торговлю этим специфическим товаром держал под контролем единокровный брат Морелло Чиро Терранова, который вплоть до 1930-х годов оставался «королем артишоков». Банда Морелло вышла победительницей из схватки с неаполитанцами, когда главарей последних арестовала полиция. К большому удивлению этих главарей, их отправили за решетку по обвинению в убийстве.

Вскоре после этих событий Морелло вышел на свободу. В 1919 его видели на Сицилии, где он пытался заручиться поддержкой «людей чести», поскольку его преемник на посту верховного босса вынес ему смертный приговор. Судя по всему, эти дипломатические переговоры увенчались успехом, поскольку он уцелел и спустя три года вступил в схватку с тем самым человеком, который приговорил его к смерти. Однако к этому времени вся система американской организованной преступности коренным образом изменилась.

Америка Кола Джентиле

Важнейшим поворотным моментом в истории американской организованной преступности оказалось не исполнение какого-либо приговора, вынесенного мафией, не встреча авторитетных гангстеров и не прибытие из Сицилии какого-нибудь супербосса, а введение «сухого закона». В январе 1919 года, после подъема цен на спиртное, вызванного разгоревшейся во время войны шумной и совершенно нелепой травлей пивоваров немецкого происхождения, была принята восемнадцатая поправка к Конституции США, которая запрещала «производство, продажу и транспортировку опьяняющих напитков». Принятый в том же году закон Волстеда обеспечил вступление в силу Восемнадцатой поправки. В результате самое доходное в стране производство тотчас перешло в руки преступников. Торговля сырьевыми материалами, необходимыми для производства спиртного, собственно производство, упаковка и доставка товара потребителю через магазины и бары, занимавшиеся незаконной торговлей горячительными напитками, – все это приносило гангстерам колоссальные, необлагаемые налогами прибыли. Подсчитано, что в период с момента введения «сухого закона» и до его отмены в 1933 году в теневую экономику ушло два миллиарда долларов.

Поскольку многие рядовые американцы любили выпить и не понимали, почему им не разрешают этого делать, гангстеры стали лучшими друзьями потребителей спиртного. Высокий уровень смертности среди бутлегеров делал их еще более привлекательными в глазах рядовых американцев. «Они занимаются тем, что убивают друг друга», – считали многие. Торговля спиртным приносила огромные доходы, а благодушное отношение американцев к его незаконному производству способствовало усилению коррупции. Полицейские, политики и представители судебных властей получали свою долю с этого сверхприбыльного бизнеса.

Введение «сухого закона» привело к тому, что теперь каждый готов был преступить закон. В сравнении с этим криминальным беспределом симпатии, которые на рубеже столетий американцы питали к мафии и «Черной руке», казались детскими забавами. Бутлегерство нельзя рассматривать как результат нашествия «итальяшек». Первая мировая война остановила процесс массового перемещения людей из Европы в Америку. Когда наступил мир, серия новых законов лишила иммигрантов лазейки, которую американцы любили называть «золотой дверью». Во всяком случае, такой возможности лишились те из них, у кого не было тайных связей с мафией. У большинства людей классическая эпоха гангстерских войн, в период между двумя мировыми войнами, скорее ассоциируется с многонациональными группировками «бандитов» и «хулиганов», нежели с итальянскими мафиози и «людьми чести».

Лишь в 1950-е годы американское общественное мнение вновь стало называть «мафией» любые формы организованной преступности. Опубликованная в 1969 году книга Марио Пьюзо «Крестный отец» лишь укрепила публику в ошибочном мнении, что американские преступные синдикаты состоят из одних сицилийцев. Факты, которые нам известны об эпохе «сухого закона», явно опровергают это мнение: среди бутлегеров, действовавших на территории города Нью-Йорка, пятьдесят процентов составляли евреи и только около двадцати пяти процентов были итальянцами.

Однако к моменту введения «сухого закона» внутри итальянских кварталов городов, разбросанных по всей Америке, уже давно существовала сеть группировок именно сицилийской мафии. Лучшим свидетелем деятельности этих группировок в 20-е и 30-е годы является Никола Джентиле, человек, родившийся на Сицилии и в 1905 году вступивший в мафию в городе Филадельфия. В зависимости от того, на какой стороне Атлантики он находился, его называли либо «Ник», либо «Кола». В 1963 году Джентиле, которому было уже около восьмидесяти и который, отойдя от дел, доживал свои дни в Риме, отважился на беспрецедентный шаг: он решил написать автобиографию. Джентиле передал ее одному журналисту, надиктовав ему часть материалов, а тот в ходе целой серии бесед помог заполнить некоторые пробелы. Джентиле стал первым представителем сицилийской мафии, который таким способом поведал о своей жизни.

Причины, заставившие его принять такое решение, до сих пор остаются тайной. Как это всегда бывает в Италии, здесь, вероятно, не обошлось без политики. Хотя столь же вероятно, что главную роль сыграли простейшие мотивы, раскрытые самим Джентиле. Он называет себя озлобленным стариком. Он дал возможность своим детям сделать профессиональную карьеру, но они стыдились того, что в основе их процветания лежит преступная деятельность отца, и сторонились человека, заплатившего за их образование и за дома.

Рассказ Кола Джентиле является сомнительной попыткой оправдать свою жизнь как в собственных глазах, так и в глазах других. Он старается представить себя, хотя и не всегда успешно, подлинным «человеком чести», совершенно искренне полагая, что всегда был тем, кто пытался установить мир и справедливость внутри преступной организации. Существуют некоторые свидетельства того, что он неоднократно пытался выставить себя в этом радужном свете. Так, например, один человек утверждает, что в 1949 году он целый день беседовал с Джентиле и с умилением вспоминает о снисходительном отношении, которое тот к нему проявлял, шутливо называя его duttureddu («маленький профессор»). Этот человек, в то время еще молодой студент, говорит, что ветеран «общества людей чести» с помощью гипотетической ситуации объяснил свое понимание того, что значит быть мафиози.

«Представь себе, маленький профессор, что я пришел сюда безоружный, а ты вытащил пистолет, прицелился в меня и говоришь: \"Кола Джентиле, вставай на колени\". Что тогда мне делать? Я встану на колени. Но то, что ты заставил Кола Джентиле это сделать, вовсе не означает, что ты мафиози. Это означает, что ты кретин с пистолетом в руке.

Теперь допустим, что я, Никола Джентиле, войду безоружным, и ты тоже будешь безоружен, и я скажу тебе: \"Послушай, маленький профессор, я оказался в сложном положении. Мне придется попросить тебя встать на колени\". Ты спросишь меня: \"Зачем?\" И я скажу: \"Давай я тебе объясню, маленький профессор\". И мне удастся убедить тебя в том, что тебе надо встать на колени. В тот момент, когда ты это сделаешь, я стану мафиози.

Если ты откажешься, тогда мне придется в тебя стрелять. Но это не означает, что я победил, это означает, что я проиграл, маленький профессор».

Из этой истории видно, что даже в гипотетической ситуации Джентиле не смог обойтись без пистолета в руке.

«Маленьким профессором» он называл Андреа Камиллери, ставшего теперь литературной знаменитостью Италии. Его криминальная проза написана в мягком, ироническом стиле и насыщена сицилийской речью. Книги Камиллери занимают ведущие места в списках бестселлеров. Мы не можем утверждать, что воспоминания Камиллери об этой встрече являются абсолютно достоверными, но они наглядно демонстрируют, что, несмотря на все свои попытки казаться благородным, Кола Джентиле не скрывал, что его ремесло тесно связано с насилием. В своей автобиографии он признает, что «нельзя стать главарем мафии, не будучи безжалостным».

В то самое время, когда Ник Джентиле, сидя в Риме, спокойно излагал детали своей биографии, такой же прецедент случился и в США. Американский мафиозо Джо Валачи, опасаясь того, что будет убит в тюрьме своими бывшими сообщниками, заговорил с федеральными агентами. Именно Валачи первым поведал миру о том, что американские мафиози предпочитают называть свою организацию Коза Ностра. Имя Валачи получило широкую известность в 1963 году, когда он дал показания подкомитету Конгресса по организованной преступности. Роберт Кеннеди, назначенный своим братом-президентом на пост министра юстиции и генерального прокурора, назвал показания Валачи «величайшим информационным прорывом в сферу деятельности существующей в Соединенных Штатах организованной преступности и бандитизма». Записки Валачи продавались огромными тиражами.

Но, как с самого начала заметили скептически настроенные аналитики, Валачи не входил в состав высшего руководства американской мафии. Он был лишь рядовым членом и не принимал участия в дискуссиях, проводившихся на высшем уровне. В отличие от него Кола Джентиле, этот печальный и одинокий главарь мафии, доживающий свой век в пригороде Рима, входил в элиту криминального сообщества. Он работал рука об руку со всеми самыми знаменитыми боссами 1920-х и 1930-х годов, такими как Джо Массериа по прозвищу Босс Аль Капоне, Счастливчик Лучано, Винченцо Маньяно, Альберт Анастасиа и Вито Дженовезе. Удивляет то, что откровения Джентиле до сих пор не переведены на другие языки и за пределами полуострова о них известно лишь немногим.

Жизнь Джентиле проходила на фоне тех «внутренних перемен», которые испытывали простые сицилийские эмигранты, становясь американцами. Но, как это ни странно, они в то же самое время становились и итальянцами. Общеизвестным фактом является то, что итальянцы не отличаются развитым чувством национальной общности. Оказавшись на острове Эллис, толпы эмигрантов из Палермо, Неаполя и Пармы общались между собой на малопонятных диалектах. Для многих из них «Италия» была абстрактным понятием. Однако, сталкиваясь с эмигрантами из других стран, они впервые начинали сознавать себя итальянцами. Чтобы выразить свою принадлежность к итальянской нации, они следовали старым обычаям своей прежней родины и быстро привыкали к новым, таким как празднование Дня Колумба.

Американские преступники итальянского происхождения испытывали точно такие же «внутренние перемены», но процесс их ассимиляции сопровождался большей жестокостью и кровопролитием. К 1920 году только в одном Нью-Йорке насчитывалось около миллиона этнических итальянцев. Нет необходимости говорить, что лишь малую их часть составляли преступники. Но растущее благосостояние итальянской общины предоставляло множество возможностей заняться незаконным бизнесом. Это обстоятельство позволило вступить в тесное взаимодействие гангстерам, прибывшим в Америку из различных районов Италии. Уличные лотереи пользовались такой же популярностью в итальянских кварталах американских городов, какой они пользовались в Италии. Южно-итальянская кухня также становилась средством незаконного обогащения. Воспользовавшись угрозой насилия, можно было получить прибыль с доставки поступающих из Европы продуктовых товаров, таких как, например, оливковое масло. Впоследствии эту схему все чаще и чаще применяли в отношении товаров, доставляемых с западного побережья США, – достаточно вспомнить артишоки Чиро Террановы.

Кроме того, итальянцы стали наиболее многочисленной этнической группой, работавшей в нью-йоркском порту. В 1880 году ирландцы составляли 95% нью-йоркских докеров. К 1919 году 75% докеров были итальянцами. В особенности много их было в Ист-Сайде и Бруклине. Расположенный по соседству с Бруклином район Ред-Хук был сплошь итальянским. В период между двумя мировыми войнами и впоследствии здесь находилась штаб-квартира одного из преступных синдикатов. Действовавшая в порту система была всеобъемлющей, жестокой и высокорентабельной. Желая утвердить монополию своего профсоюза на подбор кадров, официальные представители Международной ассоциации портовых рабочих (МАПР) применяли в отношении докеров методы запугивания. Чтобы получить монополию на проведение всех портовых работ, они подкупали руководителей судоходных и стивидорских компаний. Политическое прикрытие осуществлялось с помощью основанного в конце 1920-х годов Городского демократического клуба, который мало чем отличался от сборища гангстеров. Контрабанда, грабеж и вымогательство были обычным делом в этом районе города. Многие руководители МАПР принадлежали к маленькой группе связанных кровными узами семейств. За ними стояла крайне жестокая система, возглавляемая такими людьми, как Альберт Анастасиа и Винсент Маньяно.

Кола Джентиле родился неподалеку от Агриженто. Ему было всего лишь восемнадцать лет, когда в 1903 году он прибыл в Америку. Жестокий юноша с гипертрофированным чувством собственного достоинства имел все задатки будущего мафиозо. Переехав в Канзас-Сити, Джентиле стал коммивояжером, торгующим тканями. В основе его работы лежало мошенничество: рулоны ткани, которую он продавал как полотно, не имели с полотном ничего общего, если не считать маленького отреза, который демонстрировался доверчивому покупателю как образец.

Благодаря своей работе Джентиле наладил связи во многих американских городах и приобрел репутацию смышленого малого, который может постоять за себя и за своих друзей. В возрасте двадцати одного года он прибыл в Филадельфию, где прошел обряд посвящения в члены мафии. Спустя три года Джентиле вернулся в свою родную деревню на Сицилии, уже в качестве мужчины с деньгами и положением. Там он женился, и у него родился ребенок, а затем он снова отправился в Америку, чтобы продолжить карьеру в «обществе людей чести». Его жена и ребенок остались на острове.

В 1915 году он переехал в Питтсбург, где набрал группу picciotti – молодых головорезов, преданных лишь ему одному и независимых от главаря местной мафии. Этой группе суждено было стать инструментом его дальнейшего восхождения. Джентиле обнаружил, что «общество чести» Железного города (Питтсбурга) подчиняется крупной банде итальянцев из Калабрии и Неаполя, могущество которой обеспечивала прибыль от оптовой торговли фруктами и овощами. Даже глава питтсбургской мафии собирал поборы с местной общины сицилийцев в пользу этих каморристи, как их дерзко называл Джентиле. (Он подразумевал неаполитанскую каммору- преступное братство, не столь организованное, как мафия.)

Джентиле быстро приобрел репутацию в Питтсбурге. Он и один из его подопечных вызвали сенсацию, когда умертвили человека в переполненном баре в самом центре города. Воодушевленный успехом этой операции, Джентиле решил извлечь пользу из того обстоятельства, что главарь сицилийской мафии подчиняется каморристи. Его головорезы получили новое задание: серия стремительных и эффективных убийств должна была незамедлительно заставить людей из материковой части Италии сесть за стол переговоров. Лидеры обеих сторон встретились под председательством Джентиле. Он унизил каморристи, открыто пригрозив им полномасштабной войной, если они впредь обидят хоть одного сицилийца. Они смиренно уступили руководящую роль сицилийцам. «В тот вечер с каморрой Питтсбурга и прилегающих городов было покончено», – заключил Джентиле. Вскоре после этих событий он застрелил главаря питтсбургской мафии и в роскошном гробу отправил его тело на Сицилию. Таким образом Кола Джентиле сделал себя главарем итальянских преступников этого города. В ходе этого процесса он внес свой первый вклад в дело американизации мафии и возвращения ей статуса итальянской преступной организации.

Одной из замечательных особенностей карьеры Ника Джентиле является его мобильность. Он множество раз переходил из одной группировки в другую: сначала он действовал в Филадельфии и Питтсбурге, потом в Сан-Франциско, Бруклине, Канзас-Сити и снова в Бруклине. Джентиле называет эти группировки словом borgate, итальянским названием окружавших Палермо пригородных селений, ставших колыбелью «общества чести».

Каждый раз, когда Джентиле менял borgata, ему требовалась рекомендация босса, возглавлявшего мафиозную группировку его родной провинции Агриженто. Письма или телеграммы напоминали характеристики, подобные тем, которые рассматриваются при приеме на обычную работу. Необходимость такого рода подтверждений свидетельствует о том, что мнение мафии, оставшейся на далекой родине, имело достаточно большое значение для ее молодого, но уже преуспевающего филиала. Итальянские следственные судьи располагают убедительными свидетельствами того, что эта система рекомендаций действовала, по крайней мере, до начала 80-х годов XX столетия.

В своей биографии Джентиле рисует убедительную картину того, как в годы перед введением «сухого закона» «люди чести», находившиеся в разных уголках США, координировали свои действия. Смертные приговоры, вынесенные главарям-отступникам в одних borgata, передавались другим. Самые важные решения принимал «совет» высшей элиты, в который входили лишь верховные боссы. Имевшая более широкий состав «генеральная ассамблея» выбирала руководителей кланов и обсуждала предложения об убийстве того или иного мафиозо. На подобных собраниях могло присутствовать до ста пятидесяти человек. Со всех уголков Соединенных Штатов приезжали боссы со свитой. Джентиле избегает называть такие собрания судами и язвительно отзывается о «судебных процедурах», которые имели место на генеральных ассамблеях: «Собрание почти целиком состояло из неграмотных людей. Красноречие было тем искусством, которое производило наибольшее впечатление. Чем лучше человек умел говорить, тем больше к нему прислушивались и тем больше он имел шансов направить толпу неотесанных мужланов туда, куда ему нужно».

Нью-Йорк занимал главенствующую позицию в системе borgate. А руководитель мафии Готэма почти всегда становился верховным боссом. Его помощники зачастую могли уладить любое дело еще до начала крупных собраний, которые они использовали лишь для того, чтобы сообщить о своих намерениях.

Между строками автобиографии Джентиле проскальзывает напряжение, которое вносила в его жизнь работа. Периодически возникавшие проблемы со здоровьем и нервное истощение заставили его вернуться на родину, чтобы пополнить запасы жизненных сил. Нельзя сказать, что все эти путешествия были спокойными. В 1919 году ему пришлось скрываться от закона, после того как был застрелен человек из противоборствующей политической фракции. В эти месяцы к нему приехали гости из Америки. Это был Морелло с остатками банды, членов которой лейтенант Джо Петросино считал ответственными за убийство Мадониа, совершенное в 1903 году. Они были приговорены к смерти новым боссом нью-йоркской мафии и отчаянно нуждались в заступничестве Джентиле, который приложил немало усилий и проявил недюжинную храбрость, чтобы укрепить свою репутацию странствующего посредника, человека, способного уладить опасные разногласия. Именно эта дипломатическая деятельность была одной из главных причин его странствий по Соединенным Штатам. В данном случае дело закончилось тем, что большинство членов банды удалось спасти, но только потому, что сам нью-йоркский босс был убит и его место занял толстый коротышка по имени Джо Массериа, которого просто называли «Джо Босс».

Задержавшийся на Сицилии Джентиле не мог извлечь прибыль из тех запасов виски, которые он сделал накануне введения «сухого закона». Но вскоре он все же сумел добыть из огромных потоков наличных денег свою долю и таким образом получил причитавшуюся прибыль с торговли спиртными напитками. В Канзас-Сити он возглавил фирму, занимавшуюся оптовыми поставками товаров для парикмахерских. Но этот бизнес был лишь фасадом, благодаря которому он получал доступ к большим количествам неразбавленного спирта. Формальным предлогом являлось то обстоятельство, что этот спирт использовался в лосьонах после бритья. Также Джентиле стал заниматься торговлей кукурузным сахаром, необходимым для работы запрещенных законом дистилляторов.

«Сухой закон» приводил к бутлегерству, а бутлегерство поднимало на гребень волны самых крепких и самых ярких представителей многонациональных молодежных банд. Рассматривая эпоху «сухого закона» с еще большего расстояния, нежели то, с которого ее рассматривал писавший автобиографию Ник Джентиле, следует сказать, что нарушение этого закона не было прерогативой одних только американцев итальянского происхождения. И все же, за исключением немногих ветеранов, самыми знаменитыми бутлегерами и гангстерами 1920-х и начала 1930-х годов были молодые американцы итальянского происхождения, которые либо родились, либо выросли в Соединенных Штатах. По времени их стремительный взлет совпал с процессами итальянизации и американизации мафии.

Сальваторе Лучаниа был родом из городка Леркара Фридди. Он покинул Сицилию в 1905 году, когда ему было всего девять лет. Когда он вырос, то едва мог произнести на родном диалекте несколько слов. В восемнадцать лет Лучаниа впервые обвинили в серьезном проступке – незаконном хранений наркотиков. Он был и потребителем, и торговцем. «Сухой закон» сделал его одним из самых знаменитых американских гангстеров, который больше известен как Чарльз Лучано, или Счастливчик Лучано. И прозвище, и производившие впечатление большие шрамы на шее он получил, когда еще в начале своей карьеры соперники исполосовали его ножами и бросили умирать. С самого начала Лучано легко сходился с преступниками из других группировок и тесно сотрудничал с такими людьми, как, например, Мэйер Лански по прозвищу Малыш.

Другим примером может служить один из сообщников Лучано, Франческо Кастилья, более известный как Фрэнк Костелло. Он родился в 1891 году, неподалеку от Козенцы, на самом «носке» итальянского «сапога». Сицилийская мафия никогда не вербовала выходцев из этого региона. Семья Костелло, взяв с собой четырехлетнего Франческо, эмигрировала в Америку и поселилась в Восточном Гарлеме. Его первое столкновение с законом произошло в 1908 году. Он совершил разбойное нападение. Но обвинительный приговор не был вынесен, поскольку это было его первое правонарушение. В 1914 его приговорили к году тюрьмы за незаконное хранение оружия. Выйдя на свободу, он женился, но не на итальянке, а затем стал заниматься преступной деятельностью, в основе которой лежали тесные связи с политиками. Вместе со своим деловым партнером Генри Горовицем он открыл компанию «Горовиц Новелти», занимавшуюся изготовлением детских кукол, бритвенных лезвий и принадлежностей для азартных игр. Он стал королем нью-йоркских игорных автоматов.

Но самым знаменитым гангстером из всех был, разумеется, Аль Капоне, который также имеет непосредственное отношение к мафии. Родившийся в Вильямсбурге, в семье неаполитанских иммигрантов, он, как и Лучано, был членом банды «Пяти ножей», а потом переехал в Чикаго, где начинал рядовым бандитом, и в середине 1920-х годов совершил восхождение к вершинам преступного мира этого города. Его чикагский синдикат состоял из итальянцев, но были в нем и такие люди, как Мюррей Хамфриз по прозвищу Верблюд и Сэм Хант по прозвищу Сумка для гольфа. Возможно, американскому преступному миру недостает того мрачного очарования, которым обладает его сицилийский вариант, зато в нем появляются на свет весьма странные прозвища. Развратный образ жизни Капоне и его страсть к саморекламе привели к тому, что мафия на Сицилии предала его анафеме.

Как бизнесмен, Капоне скорее любил работать в коллективе, нежели исполнять роль «директора-распорядителя», планирующего преступление, каким его изображают во многих художественных фильмах. При распределении прибыли от продажи спиртного он в отношении таких людей, как торговец грузовиками Луис Липшульц, действовал по методу «пятьдесят на пятьдесят». Точно так же он поступал с Фрэнки Поупом, который был управляющим игорного притона «Хоторн Смоук Шоп», и с Луисом Консентино, в подчинении которого находился расположенный в Стикни двухэтажный бордель «Гарлем Инн».

Возможно, наибольшую известность Капоне принесла организованная им в 1929 году резня в день Святого Валентина, хотя его причастность к этой акции до сих пор не доказана. Семь участников соперничавшей банды были убиты в гараже, расположенном в доме 2122 по Норт-Кларк-стрит в Чикаго. В этом гараже находилась их штаб-квартира. Переодетые в полицейских головорезы Капоне устроили налет, который закончился тем, что они выстроили своих противников у стены. Затем прибыли еще четверо с автоматами, которые и осуществили казнь. Из семерых казненных один оказался дантистом, которого приводила в дрожь компания гангстеров, а остальные шестеро, вероятно, были киллерами. Ни один из них не был итальянцем.

Располагая крепкими связями за пределами итальянских и сицилийских общин, такие люди как Лучано, Костелло и Капоне ускоряли процесс американизации мафии, продолжавшийся вплоть до отмены «сухого закона». Кола Джентиле предлагает очередное наглядное объяснение того, как это происходило.

Но, как и все написанные «людьми чести» автобиографии, мемуары Джентиле требуют к себе осторожного подхода. Всю свою жизнь такой мафиозо пытается найти смысл в тех отрывочных эпизодах, из которых складывалась его карьера в преступной организации. Часто боссы держат все под контролем просто потому, что умеют скрывать свои замыслы. Соблюдая осторожность, они определяют, кому из членов группировки следует сообщить сведения, и какие именно. Поэтому, оказавшись в той или иной ситуации, ни один мафиозо не может предвидеть ее дальнейшего развития, так как не располагает надежными и всесторонними сведениями. Кое-где воспоминания Джентиле, несомненно, проигрывают из-за встречающихся в них недомолвок и сделанных уже впоследствии предположений. Кроме того, излагая некоторые эпизоды своей биографии, он намеренно отбирает только те сведения, о которых считает нужным сообщить. Так, например, он очень мало говорит об оставшихся на Сицилии «людях чести» и об их контактах с американской мафией.

Куда бы ни переезжал Джентиле, его везде окружала вполне сицилийская действительность. По этой причине он не всегда мог догадываться о степени всесилия мафиози из большого мира организованной преступности. К моменту принятия «сухого закона» Антонио Д\'Андреа был главарем чикагской мафии. Ник Джентиле знавал его и в своей биографии говорит о нем, как о человеке, которого боялась вся Америка. Но Д\'Андреа проиграл боссу ирландской группировки схватку за влияние в Девятнадцатом административном районе Чикаго. Ко времени окончания Первой мировой войны население этого района на семьдесят процентов было итальянским, хотя прежде там преобладали немцы и ирландцы. Несмотря на это численное преимущество, босс ирландской группировки одержал победу на отмеченных взрывами бомб и потасовками выборах 1921 года. За его кандидатуру было отдано 3984 голоса, а против него проголосовали 3603 человека. Спустя три месяца Д\'Андреа застрелил один из его же собственных подручных. Единственным критерием, с помощью которого Джентиле оценивает степень могущества того или иного мафиозо, является та власть, которой он обладал внутри самой мафии, хотя такие сицилийские боссы, как Д\'Андреа, вне всяких сомнений могли одержать верх в любой междоусобной схватке.

Негативной оценки заслуживает и тот факт, что, вспоминая Сицилию, Джентиле слегка искажает действительность. Так, например, Палермо, игравший главенствующую роль в деятельности мафии, для него менее важен, нежели Агри-женто или крошечный прибрежный городок Кастелламаре дель Гольфо. Те мафиози, которые колесили по Америке с целью сделать себе состояние, в свое время стремились поскорее выехать из подобной глуши. Что касается могущественных мафиози из Палермо, то у них не было стимулов к переездам.

Однако, несмотря на все эти недостатки, а также на тот факт, что многие детали повествования не поддаются проверке, огромное значение представляет собой главная линия предложенной Джентиле трактовки этого важнейшего периода в истории мафии. Он понимает, какими законами руководствовалась мафия, перемещаясь по Америке, ведь от понимания этих законов зависела его жизнь и успешная карьера. Кроме того, Джентиле превзошел многих историков, обозначив один почти незаметный, но очень важный для мафии рубеж и сделав детальный анализ того, почему она постоянно то приближается к этому рубежу, то вновь отступает. Как организация, мафия находится в прямой зависимости от той черты, которая отделяет «нас», то есть «людей чести», от «них», то есть обычных, а значит, низших людей.

Особый интерес представляют собой воспоминания Джентиле о том периоде истории мафии, который вошел в американский фольклор под названием «Война кастелламарцев 1930-1931 гг.». Такое название объясняется тем, что в этой «войне» принимали участие главным образом те мафиози, которые были родом из Кастелламаре дель Гольфо. Большая часть сведений о людях, возглавлявших мафию в последние годы «сухого закона», получена из воспоминаний об этой войне, написанных Валачи и другими американскими гангстерами, но многие ее аспекты до сих пор остаются неясными.

Если внимательно изучить воспоминания Джентиле, становится очевидно, что их значение явно недооценили. Он чувствовал, что ключом к пониманию механизма закулисных интриг, сопровождавших войну кастелламарцев, является способ, с помощью которого можно по своему усмотрению перемещать черту, отделяющую мафию от внешнего мира. Как и другие статьи кодекса мафии, роковая черта, отделяющая «нас» от «них», никогда не была абсолютом. В зависимости от тактических задач, она всегда изменяла свое местоположение. На Сицилии руководствовались такими же принципами, но одной из важнейших причин, отличающих американскую мафию, является то обстоятельство, что в Америке за этой чертой находились другие гангстеры. Это были люди из другого этнического окружения, но за ними стояли весьма могущественные структуры. В своих воспоминаниях Джентиле излагает чисто сицилийскую точку зрения на побудительные причины войны кастелламарцев.

Лидером боевой организации кастелламарцев был Сальваторе Маранцано. Он приехал в Нью-Йорк лишь в 1927 году. Этот мафиозо стал изгнанником из-за того, что подвергся преследованиям фашистского режима. Во главе противоборствующей группировки стоял Джо Массериа по прозвищу Босс, в то время считавшийся верховным руководителем. Одной из первых жертв войны между этими двумя главарями оказался мафиози уходящего поколения Морелло – беспалый главарь банды, совершившей нашумевшее убийство Мадониа. В августе 1930 года его застрелили в собственном офисе в Восточном Гарлеме. Лишь месяц спустя Джентиле вернулся в Штаты после завершения одного из своих наиболее продолжительных визитов на Сицилию. В своих мемуарах он не сумел или не захотел пролить свет на мотивы убийства Морелло. Причины этого неизвестны.

Кола Джентиле сообщает, что после возвращения в Штаты, на состоявшемся в Бостоне заседании генеральной ассамблеи ему было поручено возглавить делегацию, которая должна была встретиться с главарем кастелламарцев Маранцано. На том же самом заседании был низложен Джо Массериа, который был яростным противником Маранцано. На его место был избран временный верховный руководитель. Это было сделано для того, чтобы остановить конфликт, подрывающий устои всей организации.

Не вдаваясь в подробности, следует заметить, что в междоусобных войнах мафии часто выигрывает тот, у кого лучше организованы вооруженные группы, а не тот, у кого более высокое положение и более надежное политическое прикрытие. Но те синдикаты, которые полагаются на одну силу, как правило, долго не протягивают. Решаясь на этот рискованный шаг, Маранцано в первую очередь руководствовался весьма спорным предположением, что, одержав военную победу, он сможет укрепить свою власть. Он отказался от встречи с делегацией, возглавляемой Джентиле. Вероятно, он поступил так по той простой причине, что уже одерживал верх в этой войне, а возможно, и в сопровождавшей ее политической битве. Поскольку убийства продолжались и гражданское население оказалось под перекрестным огнем, на Джо Босса было оказано сильное политическое давление. Согласно воспоминаниям Джентиле, начальник полиции потребовал от него прекратить кровопролитие, недвусмысленно намекнув на то, что в противном случае Босс лишится политической поддержки.

В конце концов Маранцано согласился встретиться с мирной делегацией Джентиле и приказал, чтобы «переговорщиков» доставили на виллу, расположенную в 135 километрах от Нью-Йорка. Туда прибыл и Маранцано в окружении вооруженных до зубов боевиков. За пояс он заткнул два пистолета – свидетельство того, что он считал себя в большей степени военным вождем, нежели бизнесменом. Джентиле подумал тогда, что он выглядит как Панчо Вилья, и впоследствии называл кастелламарцев «изгоями» и «бандитами», – не потому, что они покинули Сицилию, и не потому, что они напоминали мексиканских партизан, а по той причине, что они представляли собой альянс мафиози, перешедших в из различных borgate Нью-Йорка. Тактика Маранцано состояла в том, чтобы сделать своими союзниками любых противников Джо Массериа.

В течение четырех дней и ночей мирная делегация находилась в убежище Маранцано. Джентиле даже не был уверен в том, что они выйдут оттуда живыми. Но, находясь под стражей, он пришел к убеждению, что члены возглавляемой им команды переговорщиков уже перешли в лагерь кастелламарцев. Это свидетельствовало о том, что в целом мафия переходит от нейтралитета к поддержке Маранцано. Лидеру кастелламарцев нужно было только потянуть время. В конце концов мирной делегации позволили уйти, но конфликт так и не был урегулирован.

Военное наступление Маранцано осуществлялось параллельно с пропагандистской кампанией. Он утверждал, что Джо Босс является диктатором и приговорил к смерти всех кастелламарцев. Как и на Сицилии, мафиози в Соединенных Штатах часто заявляют о том, что их действия полностью соответствуют традициям мафии. «Общество чести» подчиняется собственным законам, но каждый его член сам себе является юристом и изо всех сил пытается подогнать под себя правила кодекса чести. Помимо прочего, Маранцано бранил Массериа за то, что тот принял в мафию несицилийца Аль Капоне, который запятнал себя сводничеством.

Согласно версии Джентиле, Аль Капоне сыграл решающую роль в самый разгар войны кастелламарцев. Джентиле утверждает, что на самом деле вплоть до середины 1920-х годов «покрытый шрамами Аль» не являлся членом мафии. Принимая его, Джо Босс пытался хотя бы отчасти подорвать власть тогдашнего главаря чикагского «общества чести». Будучи более преданным боссу нью-йоркской мафии Массериа, нежели чикагскому главарю, Капоне получил санкцию воспользоваться своей собственной группой для того, чтобы добиться превосходства в Чикаго. Джентиле не высказывает предположений относительно той степени власти, которой Капоне обладал в Чикаго, известном своим обширным и многонациональным преступным миром. Джентиле, как всегда, интересует схема власти, существующая внутри «общества чести». Едва «покрытый шрамами Аль» укрепил свое положение в Чикаго, он сразу же попытался приобрести влияние внутри нью-йоркской мафии. В ходе продолжавшейся войны кастелламарцев Капоне постепенно начал понимать, что Джо Босс несет настолько очевидные потери и его так явно переигрывают, что даже его собственные помощники проявляют беспокойство.

Первая фаза войны завершилась 15 апреля 1931 года, в расположенном на Кони-Айленд ресторане «Скарпато». Там Джо Босс плотно пообедал с одним из своих помощников, Счастливчиком Лучано. Потом они стали играть в карты. Когда Лучано вышел в туалет, в зал вошла группа киллеров и, выполняя его указания, застрелила Массериа. Позже один фоторепортер, чтобы внести в ситуацию побольше зловещей двусмысленности, вложил в руку убитого туза пик. Кола Джентиле подозревал, что Капоне и Лучано решили, что Массериа слишком слаб, чтобы добиться мира, необходимого для бизнеса.

Убрав собственного босса, Лучано попытался выработать условия мира с Маранцано и кастелламарцами. Аль Капоне организовал заседание, на котором обсуждались последствия победы Маранцано. Джентиле мало что говорит об этом заседании, лишь упоминает, что его участники пребывали в «неописуемом смятении». В конечном счете Маранцано получил то, что хотел: он добился поста capo dei capi (верховного босса). Чтобы отметить свое избрание, он устроил банкет в Чикаго, входной билет на который стоил шесть долларов. Тысяча таких билетов была направлена Капоне, который, проявляя уважение, в ответ направил чек на шесть тысяч долларов. Подобные жесты сделали и другие боссы. Ожидались и другие вклады. В самом центре безвкусно украшенного стола стояло большое блюдо, в которое гости бросали пачки банкнот. Согласно подсчетам Джентиле, в тот вечер Маранцано получил 100 тысяч долларов.

Уже 10 сентября недавно коронованный босс Маранцано подвергся нападению в своем собственном офисе на Парк-авеню. Он получил ряд ножевых ран, а потом его застрелили. Это сделали гангстеры-неитальянцы, выдавшие себя за представителей налоговой службы. Их нанял Лучано. Война кастелламарцев закончилась гибелью вожаков обеих враждующих группировок.

Согласно легендам преступного мира, убийство Маранцано ознаменовало тот момент, когда Счастливчик Лучано «модернизировал» мафию. Излагая эту историю, некоторые авторы низводят роль Лучано до уровня этакого консультанта при руководителях мафии, благодаря деловым способностям которого были осуществлены всеобъемлющие преобразования и созданы новые, корпоративные направления. Существуют некоторые свидетельства того, что после убийства Джо Босса Маранцано попытался стать новым диктатором. В ответ на это Лучано убил его и ввел новую, более «демократическую» форму руководства. Он создал правящую Комиссию, в состав которой входили все главари нью-йоркских кланов и один человек со стороны. (Джентиле утверждает, что в то время уже существовали пять нью-йоркских кланов).

Большинство гангстеров, которые впоследствии вспоминали о событиях войны кастелламарцев, также сообщали, что в течение двух дней после гибели Маранцано были убиты двадцать, сорок, а то и девяносто сицилийских мафиози, находившихся в разных уголках Америки, – убиты по приказу Лучано. Это была знаменитая чистка, в ходе которой пострадали все «липкие пальцы» и «ходячие сейфы». По всей видимости, модернизация мафии включала в себя истребление престарелых сицилийцев. Однако в этой теории есть одно слабое место. Дело в том, что не существует ни одного документального свидетельства, подтверждающего массовое истребление мафиози, последовавшее за убийством Маранцано. Молодые гангстеры, которым рассказывали об убийствах двадцати, сорока или девяноста сицилийцев, явно не читали газет. Столь часто повторявшаяся история о чистке ветеранов является вымыслом.

Другой распространенной ошибкой является утверждение, что мафия была «старомодной». Какими бы криминальными способностями ни обладал Джо Босс, когда он переехал из Палермо в Нью-Йорк, они оказались настолько «современными», что позволили ему в течение более двух десятилетий успешно делать карьеру. Маранцано, который так недолго праздновал свою победу в войне кастелламарцев, приехал в Соединенные Штаты намного позднее. Но его на редкость стремительное восхождение к вершинам власти свидетельствует и о том влиянии, которое все еще оказывали взаимоотношения между сицилийцами на деятельность американского филиала мафии, и о той легкости, с которой «ходячие сейфы» преодолевали опасности, подстерегавшие их в Нью-Йорке. Другими словами, тот универсальный критерий, с помощью которого американских гангстеров делят на реформаторов и закоренелых консерваторов, не совсем применим к событиям 1930-1931 годов.

Предложенная Джентиле трактовка последствий окончания войны кастелламарцев отличается от вышеупомянутой и является более убедительной. Он считает, что идея создать правящую Комиссию не принадлежит Лучано. О ней заговорили вскоре после убийства Джо Массериа, на том самом заседании, участники которого пребывали в состоянии «неописуемого смятения». Судя по всему, Джентиле не считает эту Комиссию каким-то радикальным нововведением, ведь еще до Первой мировой войны в Соединенных Штатах проводились консультативные заседания высокопоставленных мафиози. «Люди чести» всегда пытаются подлатать старые правила и структуру своей организации. Весьма вероятно, что появление этой Комиссии явилось очередным примером такого дозволенного правилами «латания».

Джентиле считает, что и Массериа, и Маранцано были точно в такой же степени старомодны и точно так же склонны к единоличной власти, как и все предыдущие боссы. На Сицилии, перед тем как устранить главаря мафии, его имя дискредитируют и тем же «подытоживают» его устранение. Боссы погибают из-за чрезмерной алчности, властолюбия, слабости или старомодности. Во всяком случае, так утверждают их убийцы. Необходимо найти оправдания этим казням, мотивы совершения которых стары как мир: борьба за власть и страх.

Победители в междоусобных войнах мафии тоже любили представлять свое восхождение к власти как наступление новой эры. Похоже, это имело место и в Нью-Йорке в 1931 году.

Будучи человеком крайне проницательным, Ник Джентиле считал, что все это своего рода внутренняя пропаганда. Он утверждал, что только после убийства Маранцано Лучано занял настолько высокую позицию в иерархии мафии, что стал одним из членов Комиссии. Судя по всему, уже задолго до этого Лучано был весьма влиятельным человеком и важнейшей опорой власти Джо Массериа. Таким образом, выполняя ту же функцию, которую прежде выполнял Капоне, Лучано стал тем «внешним фактором», с помощью которого можно было склонить на свою сторону равновесие сил в борьбе за власть внутри относительно узких границ «общества чести». Контакты, которыми располагал Счастливчик в гораздо более обширном мире ирландских и еврейских преступных группировок, стали тем важнейшим ресурсом, который он использовал внутри мафии.

Смерть Маранцано можно считать событием, которое ознаменовало превращение мафии Соединенных Штатов из сицилийской преступной организации в итало-американскую. И по этой причине американская мафия впредь появится на страницах этой книги только тогда, когда ее деятельность будет иметь прямое отношение к событиям на Сицилии. Однако из всего сказанного вовсе не следует, что процесс американизации мафии представлял собой резкий переход, который раз и навсегда оборвал связи с традициями Старого Света. Этнический состав мафии слегка расширился, поскольку она впитала в себя неаполитанцев, а также итальянцев из других южных областей. Две части мафии постепенно разделились, но американцы всегда признавали главенство сицилийской мафии, которая продолжала оставаться крепкой семьей, обладавшей деловыми связями по ту сторону Атлантики. После 1931 года ядро американского «общества чести» по-прежнему составляли этнические сицилийцы. Кое-где главенству сицилийцев ничто не угрожало. Так, например, в Буффало мафию на удивление долго возглавлял Стефано Маджаддино, родом из Кастелламаре дель Гольфо. Он оставался верховным боссом с 1920-х годов и вплоть до самой своей смерти, наступившей в 1974 году. После того как ушли со сцены Лучано, Капоне и подобные им молодые гангстеры эпохи «сухого закона», сицилийские методы еще долго оставались характерной чертой американской мафии.

Помимо всего прочего, мафиози Сицилии и Соединенных Штатов продолжают относить себя к другой породе, нежели та, к которой принадлежат обычные люди и даже другие преступники. И для американского мафиози, и для сицилийского быть «человеком чести» – значит действовать независимо от принятых в обществе представлений о добре и зле.

Когда «сухой закон» был наконец отменен, Америка уже четыре года находилась в состоянии Великой депрессии. Организованной преступности удалось пережить эти изменения в значительной степени благодаря индустрии азартных игр. Дела Ника Джентиле вновь резко пошли в гору. Он стал партнером владельца игорного дома, расположенного на Манхэттене, в районе Малой Италии.

Однако с отменой «сухого закона» изменилось и общественное мнение, которое теперь было более резко настроено против организованной преступности. Будь то в Америке или на Сицилии, мафия не могла существовать без связей в сфере политики. В 1932 году, во время состоявшегося в Чикаго общенационального съезда Демократической партии, Фрэнк Костелло остановился в роскошной гостинице «Дрейк» и проживал в одном номере с лидером 11-го избирательного округа Манхэттена. В другом номере этой же гостиницы поселился Счастливчик Лучано, деливший его с лидером демократов от второго избирательного округа Нью-Йорка. Но в отличие от предвоенной Италии, Соединенные Штаты были демократическим государством. Борьба за власть в Америке была более открытой и позволяла с почти одинаковой легкостью делать политическую карьеру на обещаниях бороться с преступностью и пользоваться голосами тех, кого подкупили гангстеры. Голливудские кинокартины начала 1930-х годов точно воспроизводят те перемены в общественном настроении и в тактике политической борьбы, которые последовали за отменой «сухого закона». Вместо таких гангстерских фильмов, как «Маленький Цезарь» (1931) и «Лицо со шрамом» (1932), Голливуд стал снимать фильмы, прославляющие подвиги блюстителей закона. Джеймс Кейни, сыгравший бандита в кинокартине «Враг государства» (1931), превратился в агента ФБР в киноленте «Агенты» (1935). В 1933 году мэром Нью-Йорка был избран Фиорелло Л а Гуардия, ликвидировавший все незаконно установленные в городе игральные автоматы, доходы от которых получал Фрэнк Костелло. Впрочем, это не слишком огорчило Костелло, который по приглашению сенатора Хью Лонга перевез их в Новый Орлеан и стал делиться с сенатором получаемыми доходами. Более тревожным событием для организованной преступности Нью-Йорка стало назначение Томаса Дьюи на должность прокурора по особым делам. Он получил этот пост в 1935 году. Прежде Дьюи, успехи которого в борьбе с уличной преступностью были широко разрекламированы, дважды (и оба раза неудачно) баллотировался на выборах республиканского кандидата в президенты. В 1941 году ему удалось стать губернатором Нью-Йорка.

Среди жертв новой антигангстерской кампании оказались весьма заметные фигуры. Давлению со всех сторон подвергся Артур Флегенхаймер, по прозвищу Голландец Шульц, который был одним из помощников Лучано и «королем» рэкетиров Гарлема. Он столкнулся со стремительно возрастающими расходами за услуги адвокатов, которые защищали его от предъявляемых Дьюи обвинений в неуплате налогов. Чтобы противостоять угрозам со стороны кандидатов-реформаторов, политическим покровителям Голландца также требовались крупные суммы денег. Он неуклонно терял власть над людьми, которые занимались уличным мошенничеством. Так продолжалось вплоть до октября 1935 года, когда Шульца застрелили в Ньюарке, в казино «Пэлас Чоп». Затем Дьюи загнал в угол и самого Счастливчика Лучано. Он был приговорен к пятидесяти годам тюрьмы без права обжалования по обвинению в развращении (о чем еще будет рассказано в следующей главе). Окружной прокурор Бруклина и будущий мэр Нью-Йорка Уильям О\'Двайер отправил на электрический стул Луиса Буколтера по прозвищу Лепке, который обложил рэкетом торговлю одеждой. Этот человек стал первым влиятельным гангстером, которого приговорили к смерти.

Новая кампания по борьбе с торговлей наркотиками положила конец карьере Кола Джентиле в Америке. В 1937 году он был арестован федеральными агентами в Новом Орлеане по обвинению за участие в наркосиндикате, действовавшем на пространстве от Техаса до Нью-Йорка. Собственная версия Джентиле состоит в том, что после переговоров с бруклинским боссом он был выпущен под залог и бежал на Сицилию, чтобы уже никогда не возвращаться в Америку. Однако, вполне возможно, в этой истории имеется немало эпизодов, о которых он умолчал. Один мафиози, который уже в 80-х годах XX века под присягой давал свидетельские показания, утверждал, что боссы Палермо просили боссов его собственного клана Катанья умертвить Джентиле и тем самым оказать услугу американцам. Затем он между прочим добавил, что Джентиле сбежал из Америки после того, как дал показания полиции. Никто не удосужился сделать соответствующий запрос. «Они оставили в покое бедного старика. В конце своей жизни он пал так низко, что не умер с голоду лишь по милости своих соседей, которые время от времени снабжали его тарелкой с макаронами». Вероятно, мы никогда не узнаем, действительно ли жалость соседей продлила дни Кола Джентиле.

Благодаря Второй мировой войне, американские гангстеры получили передышку после тех тревог и осложнений, с которыми они столкнулись во второй половине 1930-х годов. Война отвлекла внимание прессы и открыла для мафии новые возможности. Особое недовольство у американцев вызвало введение ограничений на потребление бензина. Гораздо драматичнее сложилась судьба мафии на Сицилии, но и для нее война оказалась спасением.

Глава 6 Война и возрождение: 1943-1950 гг.



Дон Кало и возрождение «общества чести»

Известно, что утром 14 июля 1943 года американский истребитель на малой высоте пролетел над Виллальбой. Его появление, разумеется, заставило жителей городка высыпать на улицы. Когда он с ревом летел над самыми крышами домов, они увидели прикрепленный к фюзеляжу золотисто-желтый флаг с большой буквой L в центре. Когда самолет пролетал над домом приходского священника монсиньора Джованни Виццини, летчик сбросил вниз небольшой пакет. Но этот пакет поймал итальянский солдат и передал его начальнику местных карабинеров.

За четыре дня до этого события началась «Операция Хаски», в ходе которой союзные войска численностью 160 тысяч человек высадились на широком участке юго-восточного побережья Сицилии. Вслед за ними высадились еще 300 тысяч американских и британских бойцов. Теперь эти огромные силы рассредоточивались по всему острову. Британцы двинулись на северо-восток, в направлении Катаньи, Мессины и материковой Италии. Американцы продвигались на север и запад. Союзники впервые вторглись на территорию державы Оси.

Расположенный в самом центре Сицилии городок Виллальба едва ли имел большое стратегическое значение. Фактически он представлял собой скопление крестьянских лачуг и был известен главным образом благодаря выращиваемой в округе чечевице, которая являлась важной составной частью питания бедняков. Лабиринт его кривых грязных улочек появился в восемнадцатом веке для того, чтобы обеспечить рабочими руками гигантский земельный участок Миччише, который со всех сторон окружал городок. Вся жизнь Виллальбы вращалась вокруг крошечной Пьяцца Мадриче, где находились два бара, отделение Банка Сицилии и церковь.

Между тем на следующий день вновь появился истребитель с тем же необычным флагом на фюзеляже. Летчик снова сбросил пакет, но на этот раз он оказался в руках того, кому был предназначен. На его нейлоновой ткани была сделана надпись на сицилийском диалекте: «zu Calo», то есть «дядюшка Кало». Этим «дядюшкой» был босс мафии дон Кал од -жеро Виццини, который приходился священнику старшим братом. Пакет подобрал слуга Виццини и отнес своему хозяину. Внутри пакета оказался носовой платок из золотисто-желтого шелка, в центре которого красовалась большая черная буква L.

В тот же самый вечер из Виллальбы выехал всадник с посланием для некоего «zu Peppi» из Муссомели. Вот текст этого послания: «Во вторник 20 числа Тури повезет телят на ярмарку в Черда. Я выезжаю в тот же самый день с коровами, быками и буйволом. Приготовь растопку для фруктов и организуй перья для животных. Передай другим смотрителям, чтобы были наготове».

Письмо было зашифровано с помощью типичного для Европы простейшего кода. Его адресатом был босс Муссомели «дядюшка» Джузеппе Дженко Руссо. Ему сообщали о том, что Тури (также мафиози) поведет подразделения американской мотопехоты (телят) в Черда. Между тем дон Калоджеро Виццини в тот же день выезжает с основной массой войск (коровами), танками (быками) и главнокомандующим (буйволом). Мафиози под командованием Дженко Руссо должны подготовить поле боя (растопку) и обеспечить прикрытие пехоты (перья).

Днем 20 июля в условленное время к воротам Виллальбы с грохотом подкатили три танка. На башне головного красовался все тот же флаг с буквой L. Из открывшегося люка появился американский офицер. На испорченном за годы пребывания в Штатах сицилийском диалекте он попросил провести его к дону Кал о. Офицер произнес это имя с почтением. Старый мафиози был дома. Четыре дня тому назад ему исполнилось шестьдесят шесть лет. Услышав о прибытии американцев, он нацепил очки в черепаховой оправе и потащился по городу. На нем не было пиджака, лишь рубашка, а мятые брюки на растянутых подтяжках обтягивали его невероятно большой живот. Добравшись до американцев, он, не говоря ни слова, протянул им шелковый носовой платок, который подобрал его слуга. Вместе со своим племянником, который говорил по-английски, так как недавно вернулся из Штатов, он забрался на танк и уехал вместе с американцами.

Тем временем в Виллальбе местные мафиози стали объяснять горожанам смысл всех этих удивительных событий. Они сообщили, что дон Кало имеет контакты с представителями высших правящих кругов Америки, которые поддерживают с ним связь через Счастливчика Лучано – отсюда и буква L на флаге. Лучано был досрочно освобожден из тюремного заключения в обмен на обещание обеспечить содействие мафии высадке союзных войск. Кто-то добавил, что внутри танка, на котором уехал дон Кало, находится не кто иной, как сам знаменитый американский гангстер сицилийского происхождения. Благодаря своему большому авторитету уважаемому горожанину Виллальбы было по совету Счастливчика Лучано доверено показать дорогу американскому авангарду.

Спустя шесть дней дон Кало вернулся в Виллальбу на большом американском автомобиле. Он сделал свое дело. В ходе прекрасно выполненного маневра по охвату противника в район Чедра были переброшены все эти «телята», «коровы» и «быки». Таким вот образом союзники завершили операцию по захвату Сицилии. Теперь, когда мрачная эпоха фашизма закончилась, дон Кало со своими американскими покровителями был готов вернуть мафии ее законное место в структуре сицилийского общества.

Большинство сицилийцев знают историю дона Кало и желтого носового платка, и многие из них все еще в нее верят. Бесконечные пересказы этого эпизода порой заставляют усомниться в его подлинности. Некоторые из них лишены подробностей, другие изобилуют чистыми домыслами. Сейчас большинство историков считают его басней.

Хотя факты из биографии Счастливчика Лучано представляют значительный интерес, но они отнюдь не свидетельствуют в пользу этой легенды. Еще осенью 1933 года Лучано возглавил итало-еврейский синдикат с целью взять под свой контроль бордели Нью-Йорка. В итоге все закончилось коммерческой неудачей. Когда содержательницы публичных домов стали жаловаться, что дань слишком тяжела и после распределения прибыли у них ничего не остается, они наткнулись на стену непонимания бессловесных мордоворотов Лучано. В результате началось повсеместное преследование «неплательщиков налогов». Запугивание отдельных лиц не могло остановить неуклонное снижение доходов синдиката вымогателей.

Давшая осечку рискованная авантюра привела к таким юридическими последствиями, что в конечном счете закончилась крахом самого Лучано. В феврале 1936 года он и другие члены его банды были арестованы агентами, работавшими на прокурора по особым делам Томаса Дьюи. Решающим доводом в пользу вынесения обвинительного приговора стали показания целого ряда работниц секс-индустрии. В июне того же года Лучано начал отбывать свой не подлежащий обжалованию пятидесятилетний срок в исправительно-трудовой колонии строгого режима Даннемора, штат Нью-Йорк. Это был самый суровый приговор из всех когда-либо вынесенных за принуждение к проституции.

Удача вновь повернулась лицом к Лучано, когда Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну. В феврале 1942 года загорелся и перевернулся роскошный трансатлантический лайнер «Нормандия», осуществлявший рейсы по скоростной судоходной линии «Голубая лента». Это случилось на реке Гудзон, где лайнер стоял на якоре. Вероятно, причиной катастрофы стал несчастный случай, но в то время никто не был в этом уверен. Чтобы в дальнейшем избежать диверсионных актов, военно-морская разведка пыталась обратиться за помощью к гангстерам, которые держали под контролем береговую линию. Сначала они установили контакты с Джозефом Ланца по прозвищу Носки, который являлся боссом огромного Фултонского рыбного рынка. Он проследил за тем, чтобы агентам военно-морской разведки сделали поддельные удостоверения членов профсоюза, воспользовавшись которыми они могли заниматься исследованием береговой линии. Для усиления мер по пресечению шпионской деятельности разведка по рекомендации Ланца завербовала и Лучано. Счастливчика перевезли из Даннеморы в тюрьму, которая была поближе и отличалась большим комфортом. Там с ним беседовали офицеры разведки. По всей береговой линии ходили слухи, что американские гангстеры по приказу военно-морской разведки устраняли немецких шпионов.

В тот момент Счастливчик Лучано в полной мере сотрудничал с федеральным правительством. Однако нет никаких свидетельств того, что во время войны Лучано был на Сицилии, как нет и доказательств его освобождения в обмен на помощь сицилийской мафии высадившимся войскам союзников. Лишь в 1946 году Лучано был освобожден и выслан из США в Италию. Даже тогда освобождение Лучано не вызывало особых подозрений, поскольку десять лет заключения считались самым продолжительным сроком из всех, которые когда-либо отсидели люди, обвиненные в совершении такого преступления. Человеком, от которого зависело принятие окончательного решения, был губернатор штата Нью-Йорк Томас Дьюи, ставший для Лучано карающим мечом правосудия.

Итак, не было никакого американского заговора с целью склонить на свою сторону мафию во время вторжения на Сицилию. Это очевидно даже по той простой причине, что союзники едва ли доверили бы гангстерам секреты «Операции Хаски», которая на тот момент была крупнейшей десантной операцией в истории войн.

И все же легенда о доне Кало и желтом носовом платке упорно продолжает существовать. В июне 2000 года журналист римской газеты «La Repubblica» взял интервью у первоисточника этой истории, Микеле Панталеоне, известного писателя и политика левого крыла, которому теперь уже девяносто лет. Панталеоне было сказано, что один весьма известный историк выразил скептицизм по поводу этой истории. «Почему бы ему не поехать в Виллальбу и не рассказать обо всем этом там? – сказал писатель в ответ. – Они плюнут ему в лицо. Приехал американский джип и увез Калоджеро Виццини из города, а спустя одиннадцать дней привез его обратно». Несмотря на неопределенность в отношении некоторых деталей, реплики Панталеоне по крайней мере отражают его собственные впечатления о тех событиях. Дом семейства Панталеоне стоит на склоне того холма, где находится Пьяцца Мадриче. Микеле лично знал дона Кало и был в городе, когда в него вошли американцы.

Неясности, за которыми до сих пор скрыто то, что на самом деле случилось в Виллальбе, сами по себе имеют большое значение, поскольку они являются лишь малой частью целой серии сомнительных эпизодов, характерных для того периода в истории мафии, начало которому положила Вторая мировая война. Для многих итальянцев власть есть нечто, окутанное туманом подозрительной неизвестности. Блуждая в этом тумане, люди желают разглядеть в нем силуэты коррумпированных политиков и судей, масонских лож, секретных служб, ультраправых экстремистов, полиции и военных, ЦРУ и, разумеется, мафии. С самого начала это недоверие оказывало негативное воздействие на итальянскую демократию, появившуюся на свет после окончания Второй мировой войны. Многие сицилийцы, как, впрочем, и в целом многие итальянцы, либо не знают, кому верить, либо верят только тому, кто им нравится. Распространение теории заговоров является своего рода национальным спортом, который итальянцы называют dietrologia, то есть «закулисология». Легенда о доне Кало и желтом платке, возможно, является самым ранним проявлением этой «закулисологии». Она пытается убедить нас в том, что за послевоенным возрождением мафии стояли правящие круги США. Другими словами, она пытается переложить вину на других.

Самым веским аргументом, опровергающим эту легенду, является тот очевидный факт, что сицилийская мафия – слишком сложная структура, чтобы ее можно было воскресить просто с помощью заговора. Подлинная история повторного прихода мафии к власти свидетельствует о том, что вину за ее возрождение следует распределить более равномерно, чем это сделано в байке о желтом платке. Это история о доне Калоджеро Виццини, американских секретных службах и политической жестокости. Но в первую очередь это история о том, как мафия воспользовалась своими традиционно сильными сторонами (умением налаживать связи и действовать безжалостно) для того, чтобы найти себе место внутри итальянской демократической системы, которая медленно формировалась в послевоенные годы. При появлении благоприятных исторических условий мафия вполне способна самостоятельно определить свою судьбу.

Другой исследователь эпизода, случившегося в Виллальбе в 1943 году, предлагает отчет о событиях того знаменательного дня. Этот документ явно ближе к истине. В нем говорится, что дон Кало просто возглавил праздничную делегацию местных жителей, которая отправилась встречать патруль союзных войск. Командир этого патруля выразил желание поговорить с любым ответственным лицом. Спустя несколько дней старый мафиозо был объявлен мэром. В этом отношении история дона Кало является вполне типичной. В Виллальбе, как и в каждой деревне, люди радостно встречали союзников, потому что устали от тех лишений, которые принесли им фашизм и война. К тому же, они любили Америку, ведь многие эмигранты (которых они называли americani) вернулись из Нового Света состоятельными и образованными людьми и привезли из своих странствий новомодные потребительские вкусы. Значительное количество американских солдат было из сицилийских семей, эмигрировавших в «la Мericas.

Продвигаясь по Сицилии, союзные войска без промедлений смещали назначенных фашистами мэров таких городков, как Виллальба. Вместо них американцы ставили новых людей, порой лишь на основе рекомендаций своих военных переводчиков сицилийского происхождения. Чтобы заполнить вакуум власти, жители сельских центров, которые провели два десятка лет вне всякой политики, часто обращали свои взоры в сторону местных «людей чести». Иногда им приходилось делать такой выбор в принудительном порядке. В конце концов, многие уважаемые люди могли заявить о себе как о жертвах фашистских репрессий.

Дон Кало был выдвинут на должность мэра благодаря стараниям католической церкви и американской армии. В том хаосе, который наступил вслед за крахом фашистов на Сицилии, американцы часто обращались за советом к старшим священнослужителям, которые подсказывали им, кому можно доверять. Дон Кало был одним из тех, кого рекомендовали церковники. Он в течение долгого времени принимал участие в деятельности католического общественного фонда, к тому же в его семье имелись клерикалы: два брата дона Кало были священниками, а дядя протопресвитером. Другой его дядя был архиепископом Муро Лучано.

Согласно собственным воспоминаниям дона Кало о событиях дня его вступления в должность мэра Виллальбы, он шел по городу с высоко поднятой головой. Дон Кало утверждает, что он действовал как миротворец и что лишь его вмешательство спасло бывшего мэра-фашиста от расправы горожан. Вполне определенно известно, что на официальной церемонии назначения присутствовал американский лейтенант и священник, представлявший епископство Кальтанисетта. Согласно некоторым источникам, старый мафиози пришел в смятение, услышав крики своих оставшихся на улице друзей: «Да здравствует мафия! Да здравствует преступность! Да здравствует дон Кало!» Считается, что самым первым деянием этого выдающегося горожанина было изъятие из судебных архивов Кальтанисетты, а также из управлений полиции и карабинеров всех материалов по ранее выдвигавшимся против него обвинениям (кража, участие в преступной организации, угон скота, подкуп должностных лиц, ложное банкротство, вымогательство, злостное мошенничество, организация убийств). Таким образом, дон Кало уничтожил все следы своего прошлого, но ему предстояло еще очень многое сделать для того, чтобы обеспечить собственную безопасность и безопасность мафии.

Семнадцатого августа 1943 года, спустя тридцать восемь дней после первых десантных операций, британский генерал сэр Гарольд Александер телеграфировал Черчиллю о том, что Сицилия полностью в руках союзников. (К тому времени вторжение на итальянскую землю уже привело к падению фашистского диктатора Бенито Муссолини, который 25 июля того же года был низложен и арестован.) В течение следующих шести месяцев остров находился под контролем ВПСОТ – Военного правительства союзников на оккупированной территории. Именно в период режима ВПСОТ мафия впервые попыталась определить политический спектр только что вышедшей из войны Сицилии.

ВПСОТ столкнулось с массой нерешенных проблем. В конце лета 1943 года остров находился в ужасном состоянии. Даже до начала «Операции Хаски» многие из его четырех миллионов жителей испытывали нужду. Теперь же обеспечение продуктами фактически прекратилось, а сеть железных дорог была разрушена бомбардировками. Резко повысился уровень преступности. Воспользовавшись замешательством властей, вызванным вторжением союзных войск, из тюрем сбежало некоторое количество заключенных, а торговля на черном рынке, которая значительно расширилась в последние годы правления фашистов, стала для многих сицилийцев единственным способом выжить. В октябре выяснилось, что в Палермо похищен весь запас продовольственных карточек. В незаконный оборот поступили по меньшей мере 25 тысяч карточек. Союзники ввели принудительные закупки зерна. Однако и мелкие фермеры, и крупные землевладельцы предпочитали уклоняться от выполнения этого обязательства. По этой причине торговцы черного рынка пользовались значительной популярностью. Точно так же, как после Первой мировой войны, в сельской местности Сицилии вновь распространился бандитизм.

Вскоре после ухода американских войск полиция стала обнаруживать явные признаки того, что мафия имеет прямое отношение к волне преступности, захлестнувшей остров. В одном докладе, поступившем в адрес управления полиции, приводился список целого ряда городов, в которых власть захватили мафиози:

«В Виллабате мафия взяла под свой контроль муниципалитет. Мэром стал мясник Коттоне – человек с криминальным прошлым… Ходят слухи, что после прихода американских войск мафиози в Маринео, Мисилмери, Чефалу, Пиана, Виллафрати и Болоньетте совершили налет на ферму, расположенную на участке Сталлоне… они захватили оружие и боеприпасы, брошенные немецкими войсками, которые останавливались там на постой… Вчера преступники напали на муниципалитет Ганджи. Говорят, что там подверглись грубому насилию бароны Сгадари, Маркиано и Лидестри, оказавшие помощь в раскрытии разветвленной преступной организации, которая еще в 1927 году действовала в Мадони».

Мафиози явно пытались отомстить за те поражения, которые им нанес «железный префект».

Власти союзников едва ли можно обвинить в том, что они несут ответственность за подобные инциденты. Но они, несомненно, виновны в том, что допустили возрождение мафии как политической силы. Даже перед вторжением на Сицилию британцы и американцы наверняка знали о мафии и, чтобы управлять островом после его освобождения, рассматривали возможность сбора некоторых сведений с помощью местных «людей чести». В секретном документе, поступившем в распоряжение британского военного министерства накануне вторжения, был приведен список сицилийцев, которые могли быть полезны. Так, о некоем Вито Ла Мантия говорится, что он является «главой мафиозного клана… антифашистом, который, если останется жив, мог бы предоставить важные сведения. Будучи человеком необразованным, он тем не менее обладает значительным влиянием».

В течение шести месяцев правления ВПСОТ на Сицилии была запрещена всякая политическая деятельность. Британские и американские официальные представители обнаружили, что формирование лояльных им временных структур управления в городах и деревнях Сицилии является довольно грязным делом. Они не располагали данными о численности имевшихся на Сицилии антифашистских групп, и эти группы не всегда предлагали своих людей для участия в процессе формирования совершенно новой правящей элиты. Союзники были убеждены, что им следует любыми средствами не допускать усиления влияния левых. Мафия и сотрудничавшие с ней политики тотчас проявили готовность стать надежным «инструментом местной администрации». Поэтому в период правления ВПСОТ имели место постоянные контакты между Управлением стратегических служб (УСС, предтеча ЦРУ) и высокопоставленными мафиози. Возглавлявший отделение УСС в Палермо Джозеф Руссо сам был родом из Корлеоне. Недавно он сказал о боссах мафии следующее: «Я знал их всех. Они быстро восстановили свое прежнее единство».

Наивность союзников также сыграла роль в процессе возрождения мафии как политической силы. Британцы считали, что их колониальная империя давно вывела формулу, с помощью которой можно найти надежных «туземцев». На Сицилии, как и в других частях света, где главенствовали представители элиты, землевладельцы и аристократы могли бы применять власть, действуя от имени Лондона (и Вашингтона). Но Сицилия отличалась от Индии. В конце сентября 1943 года союзники выдвинули Лучио Таска Бордонаро на пост мэра Палермо. Британцы считали, что они могут доверять этому почтенному землевладельцу. Но от него явно «попахивало мафией». Позднее Ник Джентиле утверждал, что на самом деле Таска Бордонаро был членом «общества чести». Подобные ему люди назначались на руководящие должности по всей Сицилии. Как и все люди его круга, Таска Бордонаро понимал, что после окончания войны начнется новая битва за земельные участки. Предвидя такую перспективу, он возглавил первую политическую организацию, которая стала действовать на оккупированной союзниками Сицилии. Эта организация была движением сицилийских сепаратистов, которые хотели, чтобы Сицилия стала отдельным государством, пристроившимся под крылом американского орла. Таким способом люди, подобные Таска Бордонаро, надеялись сохранить власть старой элиты и поставить в безвыходное положение левых, которые внушали им страх. Землевладельцы-сепаратисты располагали естественными союзниками, которыми были охранявшие и управлявшие их участками мафиози. В обмен на свою поддержку «люди чести» получали политическое прикрытие.

В январе 1944 года в ходе подготовки к возвращению Сицилии под управление Италии на острове были восстановлены политические свободы, и его население вновь стало принимать участие в бурной политической жизни страны. Именно тогда один из лидеров сепаратистского движения выступил с весьма откровенной речью. Он произнес ее в Баджерье, которая считалась бастионом мафии. Тонкогубый Андреа Финочаро Априле был неистовым оратором, который имел обыкновение отзываться о «Винни» Черчилле, и «Делано» Рузвельте так, словно ежедневно болтал с ними по телефону. В Баджерье он прояснил окружающим, кого еще включил в список тех, с кем близко знаком: «Если бы мафия не существовала, ее следовало бы изобрести. Я друг мафиози, хотя сам я против преступности и насилия». (Впоследствии мафиози-перебежчик Томмазо Бушетта утверждал, что Финочаро Априле был членом мафиозного клана, в который входили все представители его семьи.)

В феврале 1944 года истек срок полномочий ВПСОТ, и Сицилия перешла под управление нового правительства, власть которого распространялась на уже освобожденную южную часть материковой Италии. К этому времени мафиози и сепаратисты сумели создать такое впечатление, что они являются любимыми средиземноморскими племянниками «дяди Сэма». Многим уже казалось, что в будущем Сицилия станет автономным протекторатом Америки и вотчиной мафии.

Если политическое крыло мафии в подавляющем большинстве оказывало поддержку сепаратистам, то ее военному крылу надлежало оказать противодействие новой угрозе, исходящей со стороны левых. Осенью 1944 года министром сельского хозяйства в новом коалиционном правительстве Италии стал коммунист, взявший курс на проведение радикальных реформ, которым суждено было открыть новую, кровавую главу в истории послевоенного ренессанса мафии. Целью этих реформ было окончательное решение земельного вопроса, который в течение более чем столетия был причиной беспорядка, царившего в сельскохозяйственных районах юга страны. Эти меры показали, каким влиянием пользовался Бернардино Верро и движение Fasci. Крестьяне должны были получать большую часть урожая с тех земельных участков, которые они обрабатывали и брали в аренду. Кроме того, им разрешалось создавать кооперативы и занимать участки бросовой земли. Министр сельского хозяйства даже попытался запретить посредничество в сделках между землевладельцами и крестьянами, что было прямым ударом по gabelloti.

Слабость итальянского государства заключалась в том, что оно не имело политической воли, необходимой для быстрого проведения в жизнь этих новых правил. Однако крестьяне восприняли перемены как сигнал того, что власть, наконец, готова удовлетворить их чаяния обрести землю и справедливость. Землевладельцы понимали, что внушавшая им ужас «красная опасность» скоро станет реальностью. Поэтому точно так же, как и после первой мировой войны, состоятельные люди превратились в мафиози, чтобы с помощью силы оказать крестьянам противодействие.

И вновь получивший широкую известность эпизод с доном Кало из Виллальбы (но не вымышленный, а подлинный) ознаменовал начало нового этапа в процессе возрождения мафии. В 1944 году дона Калоджеро Виццини, как и многих других мафиози, более всего беспокоил земельный вопрос. Точнее говоря, его беспокоила судьба земельного участка Миччише, окружавшего Виллальбу. Чтобы взять его под контроль, дону Кало надо было нейтрализовать своего особо непримиримого врага, Микеле Панталеоне, того самого Пан-талеоне, который позже изложит свою версию истории об американском истребителе и желтом платке. Панталеоне был из семьи местных интеллигентов, которые благодаря своим республиканским взглядам оказались среди тех, кому не нравились католики Виццини. Дон Кало настойчиво пытался уговорить Микеле Панталеоне жениться на своей племяннице Раймонде, но этот династический брак так и не состоялся. (Панталеоне знал, к чему могут привести такие опасные затеи, как заключение союза с Виццини.) Что касается дона Кало, для него эта неудача на поприще брачной дипломатии имела весьма плохие последствия. Хуже всего было то, что Панталеоне стал социалистом. Молодой бунтарь обратил внимание на земельный участок Миччише, о котором заговорила пресса левого толка. Для решения этой проблемы он попытался использовать свои связи с местными отделениями партий левой направленности. В ответ на это дон Кало организовал хулиганский налет, в ходе которого был испорчен урожай, собранный на земельном участке семьи Панталеоне, и даже было совершено неудачное покушение на жизнь самого Микеле.

Возможно, эта акция была предупреждением, поскольку главарь мафии также активизировал свои контакты. Называя себя миротворцем, он отправился в провинциальный центр Кальтанисетта, где предложил коммунистам сделку: он поможет им открыть отделение партии в Виллальбе, если один из охранников его собственного земельного участка станет секретарем этого отделения. Коммунисты благоразумно отклонили предложение.

С подобающим его роду деятельности хладнокровием дон Кало в очередной раз воспользовался своими давними связями с консервативно настроенными землевладельцами. Его ближайшим союзником был лидер сепаратистов Лучио Таска Бордонаро, получивший назначение на пост мэра Палермо еще при ВПСОТ. (Их земельные участки находились неподалеку друг от друга.) Второго сентября 1944 года по приглашению дона Кало в Виллальбу прибыл «друг» Винни, Делано и мафии Андреа Финочаро Априле, который выступил с явно провокационной речью. Он пообещал сделать всех богатыми, если Сицилия станет независимой.

Атмосфера в городе накалялась. Микеле Панталеоне лишь усугубил взрывоопасную ситуацию, когда пригласил выступить с речью перед жителями Виллальбы регионального лидера коммунистов Джироламо Ли Каузи. Вероятно, коммунисты Кальтанисетты были обеспокоены тем, что, приняв приглашение Панталеоне, их соратник может столкнуться с осложнениями, которые ему устроит Виццини. Но старый мафиози их успокоил и даже заверил в том, что они могут рассчитывать на его гостеприимство. Никаких неприятностей не будет, если они не станут затрагивать местные проблемы. Шестнадцатого сентября 1944 года в Виллальбу прибыл грузовик с Ли Каузи и его товарищами.

Дон Кало начал с того, что обратился к приехавшим со следующим вежливым вопросом: «Могу ли я иметь честь предложить вам кофе?» Услышав в этих словах скрытую угрозу, левые активисты все же двинулись вслед за стариком, который уже шел своей шаркающей походкой через площадь, в направлении бара. По пути они заметили жирные черные кресты, которыми были перечеркнуты плакаты с объявлениями о митинге, ради которого они и приехали. Угощая гостей кофе и сигаретами, дон Кало попытался их успокоить. Виллальба похожа на монастырь, заверял он, здесь ничто не нарушает спокойствия. Но если они настаивают на том, чтобы выступить с речью, то им следует помнить об учтивости. Когда дон Кало закончил свою маленькую речь, активисты снова отправились на площадь, готовые к тому, что им окажут противодействие.

В отличие от некоторых местных коммунистов и социалистов большинство обитателей Виллальбы считали, что благоразумнее слушать речи, находясь под защитой закрытых жалюзи. Когда активисты вышли из бара, на площади уже собралась группа людей дона Кало. Они стояли, скрестив руки на груди, и с ухмылками разглядывали чужаков. Среди них был и племянник дона Кало, недавно сменивший дядю на посту мэра. Выйдя из бара, старый мафиози присоединился к группе своих людей.

Панталеоне забрался на стол и представил главного оратора. Лидер коммунистов Джироламо Ли Каузи был не из тех, кого можно запугать. Всего за несколько недель до этих событий Каузи впервые возвратился на родной остров после двадцати лет отсутствия, большую часть которых он провел в качестве политзаключенного, брошенного в тюрьму режимом Муссолини, и в качестве лидера итальянского сопротивления, боровшегося против нацистов в Милане. Он отличался хладнокровием и в то же самое время был харизматическим оратором, итальянская речь которого изобиловала диалектическими оборотами. Он говорил о том, как жестоко обращаются промышленники и землевладельцы с рабочими и крестьянами. Впоследствии приехавшие вместе с ним активисты утверждали, что слышали одобрительные возгласы, доносившиеся из-за закрытых жалюзи окон: «Он прав! То, о чем он говорит, написано в Евангелии».

Дон Кало был ошеломлен. Не испугавшись, Ли Каузи стал говорить о том, как крестьян Виллальбы обманывает один «могущественный арендатор», что было почти прямым указанием на дона Кало. «Это ложь!» – завопил главарь мафии. Люди немедленно стали уходить с площади. Какой-то старик попросил дона Кало разрешить дослушать оратора. Ведь сейчас все-таки политическая свобода, добавил он. Его сбили с ног, когда раздались первые выстрелы. Затем последовал настоящий кошмар.

Поразительно, но, несмотря на свистевшие пули, Ли Каузи продолжал стоять на своей импровизированной трибуне и даже попытался взять ситуацию под контроль, предложив вступить в открытую дискуссию с любым, кто не согласен с ним. Племянник дона Кало бросил гранату. От ее взрыва Ли Каузи упал, раненный в ногу. Панталеоне позаботился о лидере коммунистов, оттащив его в безопасное место. Чтобы прикрыть отход, он стрелял в воздух из своего пистолета. Более дюжины пулевых отверстий было обнаружено в стене за тем местом, откуда Ли Каузи выступал с речью. Были ранены четырнадцать человек.

Наконец дон Кало унял своих людей и предложил помочь отремонтировать грузовик, который получил повреждения от взрыва гранаты. Спустя несколько дней он направил своего эмиссара в больницу, поручив ему принести извинения лежавшему там Ли Каузи. Но это была пустая формальность – перестрелка в Виллальбе уже достигла своей цели, которая заключалась в том, чтобы запугать людей. Спустя полгода дон Кало укрепил свое политическое влияние, став, управляющим земельного участка Миччише.

Инцидент в Виллальбе широко освещался в прессе освобожденной Италии. Он в большей степени, нежели все ранее совершенные доном Калоджеро Виццини злодеяния, способствовал тому, что его имя получило широкую известность. Но это его не слишком беспокоило. На самом деле то, как он умел уклоняться от юридической ответственности, лишь укрепляло его репутацию. Используя свои связи, он, пока тянулось следствие, устраивал себе длительные выходы на свободу с подпиской о невыезде. Так продолжалось до ноября 1949 года, когда дон Кало и его племянник были признаны виновными в нанесении ранений Ли Каузи. В результате дон Кало был приговорен к пяти годам тюремного заключения. В ответ на это он просто пустился в бега, пока вновь не получил ограниченную свободу, дарованную ему на период рассмотрения апелляционной жалобы. В 1954 году приговор, наконец, утвердили, но дон Кало был помилован. Судья признал, что «ему было указано на то, что дон Кало является главой мафии»; но, учитывая возраст и немногочисленность прежних осуждений, он решил избавить дона Кало от какого бы то ни было наказания.

События в Виллальбе послужили началом длительное периода, в течение которого мафия совершала нападения на лидеров политических партий и профсоюзов, а также на простых крестьян. Этот период продолжался вплоть до 1950-х годов. Десятки подвергшихся нападениям активистов оказались не столь удачливы, как Ли Каузи и Панталеоне. Каждое совершенное убийство имело хорошо знакомые юридические последствия: подозреваемые в совершении убийства освобождались за недостаточностью улик. В некоторых городах и деревнях крестьянское движение подверглось такому террору; что было вынуждено подчиниться требованиям мафии.



Что касается дона Калоджеро Виццини, возникает важный вопрос: считался ли дон Кало и внутри мафии такой же влиятельной фигурой, каковой он, как известно, считался за ее пределами? И могла ли «чечевичная столица» Виллальба быть центром «общества чести»?

Судя по всему, агенты американских секретных служб всегда относились к дону Кало именно как к главе мафии. Открывшееся в феврале 1944 года американское консульство в Палермо полагалось на те сведения, которые получало Управление стратегических служб. В свою очередь, УСС отчасти полагалось на сведения, поступавшие от мафии, и в особенности от дона Кало. Одно время Джозеф Руссо, возглавлявший отделение УСС в Палермо, встречался с ним и с другими главарями мафии «по меньшей мере раз в месяц». В тайной переписке Виццини значился под кодовым именем «Лягушка». Руссо говорил, что мафиози обращались к нему за «моральной поддержкой» и за покрышками для грузовиков, которые им требовались для того, чтобы делать «их славную работу, их добровольный вклад. Каким бы он ни был».

Но даже если этот обмен был столь тривиальным, как утверждает Руссо, и даже если дон Кало вводил УСС в заблуждение относительно власти, которой он обладал на острове, нам не следует думать, что события, развернувшиеся в маленькой Виллальбе, имели второстепенное значение. Еще в 1922 году полуграмотный дон Кало, у которого были обширные интересы в сфере добычи серы, отправился в Лондон для того, чтобы принять участие в переговорах на высшем уровне относительно создания англо-итальянского серного картеля, способного конкурировать с американцами. В состав маленькой сицилийской делегации входил и один из будущих магнатов итальянской химической промышленности.

Имевшиеся у дона Кало контакты с политиками и клерикалами также способствовали тому, что он пользовался огромной политической поддержкой. В течение нескольких лет после проведения «Операции Хаски» некий Анджело Камма-рата занял посты префекта Кальтанисетты, управляющего имуществом местной епархии и продовольственными запасами Сицилии и уполномоченного по аграрной реформе. Он тесно сотрудничал как с епископом, так и с доном Кало.

Происходившие вне контроля мафии экономические перемены также сыграли на руку дону Кало. Война и фашизм стали причиной того, что животноводство и земледелие в течение всей первой половины двадцатого столетия оставались наиболее важными отраслями экономики Сицилии. В суровом 1944 году расположенная в глубине острова провинция Кальтанисетта собрала больше зерна, чем любая западная провинция Сицилии. Сбор и торговля лимонами, являвшиеся основной статьей дохода мафиозного клана Палермо, оказались парализованы экспортным кризисом. Положение дона Кало внутри мафии, вероятно, отражало временное смещение центра криминальной экономики: из столицы и ее пригородов он переместился в сельскую глубинку.

Нельзя сказать, что дон Кало всю жизнь провел на этих холмах. Он имел опорный пункт в отеле «Солее», расположенном на палермской Корсо Витторио Эмануэле. Там он провел последние годы жизни под присмотром двух облаченных в вельвет молодых воров.

Но именно политическое влияние дона Кало оказалось самым значительным его вкладом в дело возрождения мафии. Он принимал непосредственное участие в создании на территории послевоенной Сицилии одной дружественно настроенной к мафии структуры, которая станет свидетельницей затухания сепаратизма и появления новой общенациональной партии, готовой использовать «общество чести» в традиционном для него качестве инструмента осуществления политики на местах.

В сентябре 1945 года, спустя год после побоища в Виллальбе, дон Кало оказался единственным мафиози, который присутствовал на тайном собрании лидеров сепаратистов. На этом собрании было принято решение поднять вооруженный мятеж. Отчаяние заставило сепаратистов пойти на такой шаг. Вместе с уходом ВПСОТ они лишились той поддержки, которую им оказывали американцы. Теперь сепаратистам пришлось соперничать с новой партией общенационального масштаба: христианскими демократами, или, сокращенно, ХД. Согласно одному точному замечанию, вместо того чтобы объявить полную независимость, региональное собрание Сицилии выпустило пар из движения сепаратистов. Дон Кало был на этом собрании, поскольку, используя полученные через него сведения, сепаратисты могли оказать помощь крупным бандитским группам, которые все еще бродили по сельской местности. Несмотря на это, силы мятежников были легко разбиты.

В связи с разгромом сепаратистов дон Кало стал все более склоняться к тому, что именно христианские демократы, а не сепаратисты, будут лучшими проводниками его интересов. Должно быть, как в нем самом, так и внутри мафии произошел плавный, но весьма решительный сдвиг в сторону ХД. Некоторым из политиков партии ХД было суждено стать посредниками между сицилийской организованной преступностью и Римом. В этом качестве мафия с удовольствием использовала их в течение более чем четырех десятилетий.

Христианские демократы совсем не подходили на роль авангарда мафии. На заре итальянской республики они стояли за незыблемость института семьи, частную собственность и социальное спокойствие. На Сицилии они особенно пытались найти поддержку у тех крестьян, которые имели маленькие клочки земли и боялись коммунистов. Помимо прочего, ХД располагали поддержкой со стороны Ватикана, что давало им огромное преимущество. В 1947 году началась «холодная война», и христианские демократы сразу же получили возможность использовать поддержку Америки в своей борьбе с коммунистической партией Италии, которая была самой влиятельной коммунистической партией во всей Западной Европе. В том же самом году лидер ХД исключил левые партии из коалиционного правительства Италии. Весной 1948 года в Италии состоялись первые со времени установления режима Муссолини парламентские выборы, которые закончились триумфом христианских демократов. В течение всех последующих сорока пяти лет они будут удерживать в своих руках государственную власть.

Именно традиционная склонность проводить политику, основанную на оказании взаимных услуг, стала причиной решения ХД обратиться к мафии. Сицилийское отделение партии состояло из множества местных фракций, существовавших за счет частной финансовой поддержки. Лидеры этих фракций охотно устанавливали такие личные взаимоотношения, которые вполне устраивали мафию. Теперь можно было, наконец, возобновить обмен услугами, который всегда существовал между политиками и преступниками и который был столь затруднен при фашистах. Рука руку моет, как гласит сицилийская поговорка.

Союз между «людьми чести» и лидерами ХД едва ли был тайной. В ходе подготовки к решающему дню выборов 1948 года дон Кало и его сатраrе, босс Муссомели Джузеппе Дженко Руссо, приняли участие в роскошном предвыборном банкете ХД, состоявшемся в палермском отеле «Вилла Игеа», который был одним из старинных дворцов семейства Флорио. Оба мафиози сидели за одним столом с лидерами партии. В 1950 году дон Кало был свидетелем на церемонии бракосочетания старшего сына Дженко Руссо. В том же качестве на этой церемонии присутствовал и президент сицилийского регионального собрания христианских демократов. Подобные «случайные встречи» не считались чем-то зазорным, и никто не пытался их скрыть. В то время политики и главари мафии зачастую намеренно выставляли такие встречи напоказ, чтобы показать прочность союза между мафией, которая обладала тайной властью, и крупными политиками нового поколения, которые держали в своих руках бразды официальной власти.

В 1950 году именно христианские демократы стали той партией, которая окончательно решила земельный вопрос. Но сделали они это вполне привычными для них методами. Перераспределение оставшихся земельных участков было доверено независимому правительственному комитету, ставшему инструментом финансовой поддержки местных лидеров ХД. Коррупция была характерной особенностью Сицилии, треть бюджета которой уходила на содержание административного аппарата. Между тем многие землевладельцы смирились с неизбежностью и стали избавляться от своих участков. Зачастую они продавали их мафиози, и в том числе дону Кало, который в тот период получал огромную прибыль с перепродажи клочков земли крестьянам.

В 1950 году правительство объявило о грандиозной программе инвестиций в отсталую экономику Южной Италии. Принятию этой программы суждено было стать главным поворотным пунктом в истории мафии. Впредь, если она хотела получить доступ к основным источникам богатства Сицилии, ей нужно было обращаться к профессиональным политикам, а не к землевладельцам. Процесс восстановления демократии в Италии (и роли мафии как теневой власти на острове) близился к завершению.

И все же, несмотря на все эти факты, конкретная степень власти, которой дон Кало обладал внутри «общества чести», остается неизвестной. Спустя некоторое время мафиози-перебежчики отрицали тот факт, что он когда-либо возглавлял мафию всей Сицилии. На самом деле считается, что дон Кало и его преемник Джузеппе Дженко Руссо раздражали других главарей мафии тем, что сделали себя объектами повышенного интереса средств массовой информации. «Видел в сегодняшней газете Джину Лоллобриджиду» – часто спрашивал один мафиози другого, имея в виду снимок Дженко Руссо, известного своими грубыми, уродливыми чертами лица.

Мы не знаем, насколько централизованной была структура мафии после освобождения Италии союзниками. Существует традиционное предположение, что в ходе последовавших за падением фашизма родовых мук, которые испытывала мафия, ее боссы в первую очередь возродили прежние связи друг с другом. Затем они попытались найти источник информации, располагавший прямым доступом в те сферы, где принимались политические решения, а также верховного руководителя, который благодаря искусству дипломатии мог бы уравновешивать их собственные противоречивые интересы. Кандидатура дона Кало очень хорошо подходила и на ту, и на другую роль.

Он, разумеется, никогда не подтверждал, что данная теория верна. В интервью, которое он дал одной газете незадолго до смерти, престарелый «крестный отец» весьма скромно отозвался о своей работе. «Фактом является то, что каждому обществу нужен такой человек, которому можно поручить разобраться в ситуации, когда она становится сложной. В принципе, такие люди являются представителями государства. Но там, где государство не существует или не располагает достаточной силой, есть отдельные личности, которые…»

С языка заинтригованного журналиста сорвалось слово «мафия».

«Мафия! – с улыбкой пробормотал дон Кало. – А что, мафия действительно существует?»

Десятого июля 1954 года дон Кало тихо скончался на руках своего племянника. В прессе утверждалось, что последними произнесенными им словами было: «Как прекрасна жизнь». Считается, что после его смерти осталось состояние на сумму в 1 миллиард лир. Впрочем, проверить эти сведения невозможно. Практически на протяжении всей истории мафии степень богатства ее членов всегда оставалась тайной. На роскошных похоронах дона Кало присутствовало множество высокопоставленных политических деятелей и авторитетов преступного мира. Все они шли за катафалком, который тащили четыре лошади с черными плюмажами. На неделю были закрыты муниципалитет Виллальбы и штаб-квартира местного отделения ХД. К дверям церкви кто-то прикрепил листок со следующей элегией:



«Смиренный со смиренными,
Великий с великими,
Он словом и делом всем доказал,
Что мафия не преступна.
Она стояла всегда за закон
И за защиту всех прав.
Величие личности того, кто ушел,
Останется в наших сердцах».



Еще при жизни дона Кало крестьяне Виллальбы часто повторяли посвященный ему же, но гораздо менее возвышенный куплет следующего содержания: «Си avi dinari е amicizia, tenV nculu la giustizia» – «Он, у которого всюду друзья и денег невпроворот, если захочет, то и закону задницу он надерет».

Знакомство с семейством Греко

Долгосрочные перспективы дальнейшей деятельности «общества чести» были связаны не с маленькой Виллальбой, а с традиционными бастионами мафии, окружавшими Палермо. Восстановление мафии после разгрома, который ей учинил «железный префект» Чезаре Мори, произошло в значительной степени благодаря тому, что мафиозные методы были разработаны и опробованы именно в этой местности. А эти методы оказались эффективными главным образом потому, что в условиях нестабильного общества они позволяли «людям чести» повышать благосостояние и общественное положение своих семейных кланов.

В период с 1946 по 1947 год шла на редкость свирепая межклановая война, полем битвы которой стала деревня Чиакулли, расположенная на спускавшемся к морю склоне высокого хребта к востоку от Палермо. Ее жители главным образом занимались выращиванием и сбором цитрусовых. Как выяснилось в ходе последующего парламентского расследования, в этой войне друг другу противостояли два семейных клана, связанных узами кровного родства. Во время этой битвы впервые заявили о себе некоторые из самых влиятельных мафиози последующих десятилетий. На первый взгляд кажется, что война в Чиакулли является частью традиционного сицилийского фольклора. Ведь связанные с ней события полностью соответствуют представлениям непосвященных о мафии, например, кровная месть, которая толкает семейные кланы в нескончаемый круговорот взаимной вражды. Все события этой войны укладывались в стилистику весьма расхожей на Сицилии фразы: «Кровью смыть кровь». Однако кое-какие факты вкладывают несколько иной смысл и в происходившие тогда события, и в значение мафиозного понятия «семья».

Из поколения в поколение одно семейство пользовалось безусловным уважением жителей Чиакулли – семейство Греко. В 1946 году люди, носившие это имя, правили как деревней Чиакулли, так и соседним селением Кроче Верде Джардини. По всей вероятности, у обоих семейных кланов Греко был общий предок – Сальваторе Греко, который в составленном на рубеже столетий докладе Санджорджи упоминается как главарь мафии Чиакулли. Словно для того, чтобы подчеркнуть связывающие их тесные узы, обе ветви этой семьи свели возможность выбора имен для своих детей до весьма ограниченного списка. Поэтому среди них числилось три Франческо, три Розы, три Джироламо, четыре Сальваторе и четыре Джузеппе. В силу этого обстоятельства без прозвищ невозможно было обойтись. Добрые отношения между двумя семьями еще более укрепились после того, как босс Чиакул-ли женился на сестре босса Джардини.

Война, которая настроила друг против друга семейства Греко из Джардини и Чиакулли, всерьез началась 26 августа 1946 года. Жертвами стали два патриарха из клана Чиакулли, два брата, одному из которых было пятьдесят девять лет, а другому семьдесят семь. Свирепость, с которой расправились с двумя пожилыми мафиози (нападавшие воспользовались автоматами и гранатами), не оставляла сомнений в символическом характере этой расправы.

И снова никто не был обвинен в совершении убийства, на сей раз – двойного. Но в Чиакулли все подозревали, что вдохновителем нападения был босс Джардини, принадлежавший к семейству Греко. В память о своем военном прошлом он получил прозвище Пидду-Лейтенант. Спустя несколько месяцев Греко из Чиакулли решили перейти от подозрений к возмездию. Двое подручных Пидду-Лейтенанта пали от выстрелов из короткоствольного сицилийского дробовика, который на острове называют lupara. В ответ на этот акт мщения клан Джардини похитил двух своих врагов. Впоследствии была обнаружена лишь одежда похищенных (сицилийцы называют такие исчезновения lupara апса – «белый дробовик»).

Перестрелка, разгоревшаяся 17 сентября 1947 года прямо на главной площади Чиакулли, стала кульминационным моментом яростной борьбы между двумя кланами Греко. Сначала автоматной очередью был убит наповал один из влиятельных членов клана Джардини. С балкона за происходящим наблюдали две женщины семейства Греко: Антонина, которой был пятьдесят один год, и девятнадцатилетняя Розалия – вдова и дочь одного из боссов клана Чиакулли, убитого год назад. Заметив, что человек внизу не умирает от полученных ран, они спустились на улицу и прикончили его кухонными ножами. (Исключительно редким является такое участие женщин в боевой деятельности мафии.) В ответ по ним открыли огонь брат и сестра их жертвы. Антонина получила ранения, а ее дочь была убита. Тот, кто в них стрелял, сам пал от выстрелов восемнадцатилетнего сына Антонины.

Палермские боссы стали оказывать давление на Пидду-Лейтенанта, требуя положить конец этой бойне. Такие шумные инциденты, как битва в Чиакулли, невольно привлекали внимание публики к деятельности всей мафии. Более того, после гибели двух пожилых братьев Греко из Чиакулли все ожидали, что Пидду-Лейтенант возьмет на себя ответственность за дальнейшее благополучие обеих ветвей враждующей семьи. От того, будет ли он готов взять на себя эту ответственность, в известной степени зависело его положение среди других боссов мафии.

Пидду попытался прибегнуть к помощи босса близлежащей Виллабаты, которого боялись и уважали, поскольку было известно о связях его семьи с некоторыми из влиятельных мафиози США. То был период, когда баснословные по меркам Сицилии состояния многих американских «людей чести» делали их имена чрезвычайно авторитетными среди островитян. Одним из признаков влияния, которым обладали американцы, является тот факт, что примерно в это же время сицилийцы позаимствовали у американцев термин «семья», применявшийся за океаном в отношении мафиозных группировок, члены которых вовсе не были связаны узами кровного родства. Родившийся в Виллальбе Джо Профачи был гангстером в прибрежной части Бруклина. Впоследствии Джо Бонанно по прозвищу Банан называл его главой одной из пяти нью-йоркских семей. Во время междоусобной войны Греко Джо Профачи жил на Сицилии и позже сыграл решающую роль в умиротворении Чиакулли.

Пидду-Лейтенант последовал совету, который ему дал Профачи. Двое из его осиротевших племянников получили должности на плодовой ферме, которая находилась под управлением семейства. На этой ферме выращивали мандарины, которыми славилась Чиакулли. Двоюродные братья Греко, находившиеся среди обеих враждующих сторон, вскоре стали совладельцами компании по экспорту цитрусовых, а также партнерами, управлявшими деятельностью автобусной компании. Установившийся мир сделал имя Пидду-Лейтенанта авторитетным. Имевшиеся у него связи с мафией Виллабате были официально оформлены, когда его сын женился на дочери босса Виллабаты.

Полиция едва ли представляла себе, что было причиной кровопролитной вражды, вспыхнувшей между кланами семейства Греко. Начиная с первого, двойного убийства, все попытки разобраться в происходящем натыкались на непробиваемую стену кодекса молчания. Однако доверенные лица, которыми полиция располагала в Чиакулли, сообщали, что причина кровопролития заключалась в желании отомстить, возникшем после спора, разгоревшегося семь лет назад между двоюродными братьями Греко. Это случилось 1 октября, на ежегодном празднике Распятия. Тогда, в 1939 году, шестеро молодых людей из Джардини прибыли в Чиакулли, чтобы поклониться распятию, выставленному для почитания верующих. Двое из них были сыновьями Пидду-Лейтенанта. Следуя примеру местных жителей, они вошли в церковь и вынесли из нее скамью, чтобы сидя наблюдать за торжеством. Однако из-за этой скамьи у них вышел спор со сверстниками из Чиакулли, среди которых был и двоюродный брат двоих отпрысков Греко из Джардини. Уже вечером, по дороге домой, ребята из Джардини очутились в окружении вооруженной револьверами и ножами группы представителей семейства Греко из Чиакулли. Те застрелили семнадцатилетнего Джузеппе, сына Пидду-Лейтенанта. Получил ранения двоюродный брат Джузеппе, из клана Чиакулли. Спустя четыре года он умер своей смертью в тюрьме, где находился в ожидании суда.

Итак, согласно слухам, ходившим по Чиакулли, именно семейная вражда стала причиной войны, которая вспыхнула в 1946 году. Но сейчас историки довольно скептически относятся к этой версии. Подтвержденные фактами события этой войны не подвергаются сомнениям. Вопрос заключается в том, могла ли юношеская стычка стать катализатором резни, которая представляла угрозу интересам мафии во всей области, лежавшей к востоку от Палермо? Показательно, что шесть жертв этой войны вовсе не принадлежали к семейству Греко. На карту был поставлен контроль за торговлей фруктами, причем как раз в тот момент, когда мафия только приходила в себя после репрессий Муссолини. Другими словами, вероятно, это была война между мафиозными группировками (или фракциями внутри одной группировки) с целью захвата власти и финансовых источников, а не борьба двух связанных кровными узами семейств, решивших отомстить за поруганную честь.

Пидду-Лейтенант на время отложил месть за смерть своего сына, убитого в 1939 году, и лишь в 1946 году использовал это убийство для того, чтобы оправдать свои намерения взять под контроль всю область Чиакулли-Джардини. Покончив с боссами Чиакулли, он тотчас запустил механизм распространения слухов, чтобы представить дело так, словно отправной точкой этой войны была стычка подростков, не поделивших церковную скамью, и что все это не более чем кровная месть. Когда люди видят, что босс заботится о своей родне, его положение как внутри мафии, так и среди сограждан только укрепляется. Он становится человеком, дружбой с которым следует дорожить. Делая вид, что изо всех сил защищает собственную семью, Пидду-Лейтенант одновременно укреплял и свою деловую репутацию.

Таким образом, есть все основания полагать, что для достижения своих целей мафия в очередной раз воспользовалась версией мифа о «сельском рыцарстве». Прецеденты такого рода измышлений и раньше имели место в Чиакулли. Еще в 1916 году, когда был застрелен деревенский священник, Греко, самые активные члены религиозной общины Чиакулли устроили его похороны и сыграли в этой церемонии заметную роль. В то же самое время они распустили слух о том, что этот священник якобы был дамским угодником и что его убил обманутый муж. Таким образом, убийство было представлено как типично сицилийское преступление, совершенное на почве страсти и из побуждений защиты фамильной чести. На самом деле этот священник был честным и мужественным человеком, пытавшимся пролить свет на бесчестные методы, с помощью которых Греко управляли церковным имуществом и благотворительными фондами. Благодаря искажениям истины выигравшие войну Греко из Джардини могли не слишком беспокоиться, что кому-то станет известно об их подлинной роли в случившемся. Пидду-Лейтенант имел все основания поздравить себя с тем, что выполнил обязанности и отца, и главы мафии. Его пример в очередной раз показывает, какую осторожность проявляют мафиози в запутанном клубке семейных и деловых отношений. В значительной степени эта осторожность находит свое проявление в кодексе поведения. Мафиози постоянно создают, обходят и нарушают правила, определяющие место, которое члены семьи занимают в структуре мафии, причем новые правила возникают едва ли не ежедневно. Так, двум, и не более, сыновьям одного и того же отца разрешено становиться членами какой-либо «семьи». Людям, отцы которых состояли в мафии и погибли в ходе борьбы за власть, запрещено становиться членами мафии из опасения, что они будут пытаться отомстить.

Тщательно следуя установленным правилам, «люди чести» могли превратить свои связанные кровными узами семьи в мафиозные династии. В этом смысле Греко являются наглядным примером. Во время междоусобной войны 1946-1947 годов одному из сыновей Пидду-Лейтенанта, которого звали Микеле, было чуть больше двадцати лет. Спустя тридцать лет Микеле Греко стал высшим боссом мафии. Это был весьма типичный для Коза Ностры руководитель: неулыбчивый и молчаливый, он предпочитал говорить афоризмами и притчами. Влиятельные фигуры всех рангов, от банкиров до аристократов, посещали его поместье – он устраивал званые обеды и охоту. Помимо прочего, на его землях находился завод по очистке героина. Однажды, во время очередной междоусобной войны, вспыхнувшей в 1982 году, в поместье Греко устроили пикник, после которого были убиты десятки мафиози (был уничтожен фактически весь клан Партанна Монделло). Микеле Греко носил дорогие костюмы консервативного покроя и держался на людях с таким достоинством, которое мало чем уступало достоинству священнослужителя высшего сана. Он получил прозвище «Папа Римский». Его стиль руководства отличался не только сдержанностью и претенциозностью, но и профессионализмом, унаследованным от многих поколений предков.

Межклановая война Греко в конечном счете принесла мир и порядок в Чиакулли. Но остальная часть острова обрела покой лишь после того, как был убит «последний бандит» Сальваторе Джулиано.

Последний бандит

Начиная с 60-х и 70-х годов девятнадцатого столетия мафия всегда находилась в близких и в то же время двойственных отношениях с бандитами. Когда это было необходимо, «общество чести» использовало и защищало их, но как только они начинали причинять беспокойство, оно выдавало их полиции. В последний раз этой стандартной схемой воспользовались в 40-е годы двадцатого столетия, применив ее в отношении Сальваторе Джулиано, который был самым знаменитым и кровожадным бандитом. Но история Джулиано – нечто большее, чем просто зловещий финал эпохи сицилийского бандитизма. Она способствовала окончательному восстановлению мафии, которая еще недавно была раздавлена железной пятой фашизма; быть может, она также ознаменовала вступление демократического итальянского государства в эпоху террористических актов, направленных против мирных граждан.

Находясь в зените своей мрачной славы, Сальваторе Джулиано был в равной степени доступен для фоторепортеров и недосягаем для властей. Поэтому все итальянцы мгновенно узнавали черты его лица. На одной из самых известных фотографий он стоит, заткнув пальцы за пояс, на котором висит кобура, и смотрит прямо в объектив. Пиджак снят, на Джулиано довольно просторная рубашка с расстегнутым воротом, выражение лица – из тех, что принято называть открытым. Согласно недавно сделанным подсчетам, после смерти этого человека была написана сорок одна его биография. Таким количеством биографий не обладала ни одна заметная в послевоенной истории итальянского государства личность, И автор каждой из книг обещал посвятить читателя в тайны, которые скрывались за этим крупным, отмеченным мужественной красотой лицом.

Несмотря на такое количество книг, только кино смогло должным образом передать главную особенность жизни Джулиано: видеть лежащие на поверхности явления вовсе не значит понимать их суть. Шедевр Франческо Рози «Сальваторе Джулиано» появился в 1961 году, спустя десятилетие после смерти бандита. Его сняли в горах, окружающих местечко Монтельпре, которое было вотчиной Джулиано. В массовках принимали участие местные крестьяне, а женщина, которая незадолго до съемок фильма потеряла своего сына, сыграла мать Джулиано в той сцене, где она опознает его тело. В своем фильме Росси даже использовал подлинное ружье бандита. На фоне всех этих усилий, направленных на то, чтобы сделать фильм как можно более достоверным, кажется еще более поразительным тот факт, что главного героя постоянно снимают либо сзади, либо под углом, а его знакомое всем лицо либо заслоняют окуляры бинокля, либо оно прикрыто платком матери. Чаще всего его фигура появляется где-то вдалеке. Одетый в белый плащ, он скорее напоминает белое пятно в центре кадра, пустой экран, на котором другие действующие лица излагают свои версии этой истории. Правду о Джулиано следует искать не в фигуре самого бандита, образ которого предлагает Росси, а в сложной путанице отношений между бандитами, крестьянами, полицией, армией, политическими деятелями и мафией. В центре этого клубка взаимоотношений находилась мафия.

Сальваторе Джулиано был младшим из четырех детей в крестьянской семье, проживавшей в горном селении Монтельпре, в пятнадцати километрах к западу от Палермо. В детстве он обожал все американское. Эта любовь к Америке была одним из немногих постоянных пристрастий Джулиано, хотя его политические взгляды были весьма изменчивы и отличались излишней романтичностью.

Свою карьеру на поприще бандитизма Джулиано начал осенью того года, когда союзники высадились на Сицилии. Тогда ему был двадцать один год и он работал рассыльным в электрической компании. Однажды карабинеры поймали его с мешком купленного на черном рынке зерна. Отстреливаясь, он убил одного карабинера и скрылся в холмах.

Спустя три месяца он пополнил список своих жертв, застрелив из автомата еще одного представителя сил правопорядка. Более десятка членов его семьи были арестованы по подозрению в укрывательстве. В начале 1944 года им с помощью Сальваторе удалось вырваться из тюрьмы Монреале, что в огромной мере способствовало укреплению влияния Джулиано и позволило ему сколотить банду.

В течение всего следующего года Джулиано возглавлял банду, ничем не отличавшуюся от прочих. Большинство из его подручных собирались вместе для того, чтобы провернуть очередную махинацию на черном рынке, совершить ограбление или похитить человека с целью получения выкупа. Сделав дело, они потихоньку расходились по своим деревням. Их неотесанный главарь был человеком по-своему привлекательным и обладал врожденной склонностью к саморекламе. Он считал весьма важным выглядеть в глазах окружающих этаким Робин Гудом. Но запугивания и подкуп, а не образ мифического героя, стали теми эффективными средствами, с помощью которых он заставлял людей молчать и оказывать ему помощь. Безжалостные расправы с любым, кто был заподозрен в предательстве, лишили Джулиано ореола «предводителя разбойников». Было подсчитано, что общее количество его жертв достигло ошеломляющей цифры в 430 человек.

Связь Джулиано с мафией вполне соответствует классической схеме. Без покровительства «людей чести» он не смог бы уцелеть в самые первые годы своей деятельности и cделать свою банду самой удачливой на Сицилии. Когда он кого либо похищал, родственники похищенного знали, что им еле дует обратиться к боссу местной мафии, который за долю c выкупа обеспечит безопасное возвращение жертвы. Другими словами, мафия «взимала налоги» и с главаря бандитов, и с людей, которым он докучал.

Впоследствии от одного из наиболее близких к Джулиано бандитов стало известно, что он прошел обряд посвящения в члены мафии. Pentito Томмазо Бушетта говорил, что его представили Джулиано как «одного из наших». Если утверждение Бушетты и соответствует истине, отсюда вовсе не следует, что бандиты были неотъемлемой частью «общества чести». Более вероятным представляется, что Джулиано подвергли обряду посвящения, чтобы укрепить его преданность и наблюдать за его деятельностью.

Тот факт, что Джулиано оказался, втянут в политическую борьбу, выделяет этого «последнего бандита» из числа предшественников. Первыми его попытались склонить на свою сторону сепаратисты. Весной 1945 года Джулиано встретился с лидерами сепаратистов. Среди них оказался и сын Таска Бордонаро, который во времена ВПСОТ занимал пост мэра Палермо. Бандит потребовал 10 миллионов лир в обмен на свое согласие присоединиться к еще не существующей армии сепаратистов. Его уговорили на один миллион плюс звание полковника и обещание снабдить оружием и формой. Как и некоторые другие бандитские главари, Джулиано принял участие в провалившемся мятеже сепаратистов. Он совершил нападение на пять казарм карабинеров. При этом повседневная преступная деятельность не прекращалась. В это время его банда задержала поезд Палермо-Трапани. Несмотря на усилия Джулиано, главные силы сепаратистов были разбиты.

Казалось, с падением сепаратизма Джулиано стал политическим сиротой. Тучи сгустились над ним в 1946 году, когда государство, наконец, взялось за бандитов, а мафия начала избавляться от закоренелых преступников, которым она еще недавно оказывала покровительство. Одного за другим бандитов либо убивали, либо арестовывали. Зачастую аресты производились благодаря контактам, существовавшим между полицией и мафиози.

Как это часто бывало в прошлом, пролегла незримая черта, разделявшая бандитов, которых можно было приносить в жертву, и мафиози, которые держались поближе к политической власти. Полиция обнаружила, что некоторые из бандитских главарей уже мертвы, но имена их убийц так и остались неизвестными. В селениях Западной Сицилии мафия вновь выступала в роли силы «правопорядка».

Со свойственной ему рисовкой Джулиано громогласно ответил на этот вызов, объявив, что он назначил вознаграждение за голову министра внутренних дел. Но чтобы рассчитывать на помилование в будущем, когда политическая обстановка на Сицилии станет стабильнее, он должен был найти новых политических друзей. Он решил предложить свои услуги тем, кто боролся против коммунизма. Через одного американского журналиста он отправил письмо президенту Трумэну, в котором жаловался на «нестерпимый лай коммунистических собак» и объявлял о своем участии в борьбе с «красной угрозой». Результаты состоявшихся в апреле 1947 года выборов нового состава регионального собрания Сицилии ошеломили Джулиано, как, впрочем, и многих других. Сокрушительной победы на этих выборах добились левые партии, объединившиеся в Народный блок. Они получили почти 30 процентов голосов и стали самым крупным политическим объединением в собрании. Это событие подтолкнуло самозваного «короля Монтель-пре» совершить самое постыдное из всех его преступлений.

В памяти итальянцев имя Сальваторе Джулиано будет всегда связано с местечком Портелла делла Джинестра. Похоже, что сегодня нигде на Сицилии нет более мрачного и пропитанного насилием места, чем этот участок открытого пространства, расположенный в конце долины, которая протянулась от Пиана дельи Альбанези д Сан-Джузеппе Ято. Именно там собрались крестьяне, чтобы отпраздновать первое мая 1947 года. По-праздничному одетые люди съехались со всей округи, чтобы попеть песни и потанцевать. Их ослы и телеги были украшены знаменами и лентами. Они собирались отпраздновать восстановление свободы, ставшее возможным после падения фашизма.

В 10:15 утра из моря красных флагов поднялась фигура секретаря Народного блока из Пиана дельи Альбанези, который собирался произнести вступительную речь. Его слова заглушили громкие хлопки. Сначала многие подумали, что это фейерверк, сюрприз от организаторов праздника. Но пули, выпущенные людьми Джулиано, стали находить свои цели. В течение десяти минут продолжался автоматный огонь со склонов окружающих долину холмов. В результате погибло одиннадцать человек, среди которых оказались пятнадцатилетний Серафино Ласкари, двенадцатилетний Джованни Грифо, а также Джузеппе Ди Маджио и Винченцо Ла Фата, которым было по семь лет. Тридцать три человека получили ранения, в том числе и тринадцатилетняя девочка, которой пулей оторвало челюсть.

Это массовое убийство произвело неизгладимое впечатление на местных жителей. Когда Франческо Рози приехал снимать эпизод бойни в Портелла делла Джинестра, он попросил тысячу крестьян вспомнить и точно воспроизвести то, через что они сами, их друзья и родственники прошли четырнадцать лет тому назад. Развернувшиеся в дальнейшем события практически вышли из-под контроля режиссера. Когда раздались звуки, имитирующие стрельбу, толпа пришла в ужас и в панике опрокинула одну из камер. Женщины в отчаянии рыдали и молились. Мужчины бросались на землю и бились в агонии. Одна пожилая, одетая во все черное женщина встала перед камерой и безостановочно повторяла один и тот же вопрос: «Где мои дети?» Двое ее сыновей погибли от рук Джулиано и его бандитов.

Несмотря на гнев, который вызвали в обществе известия о бойне в Портелла делла Джинестра, «Король Монтельпре» в течение последующих трех лет оставался на свободе. После этого массового убийства горячая лава социальной напряженности, которой отличалась послевоенная Сицилия, стала медленно застывать, превращаясь в новый политический ландшафт, главной частью которого становились христианские демократы. Именно эти политические перемены, а не ярость и скорбь, вызванные деяниями Джулиано, постепенно превращали его в рудимент, анахронизм. Победы христианских демократов на выборах постепенно избавляли от необходимости использовать окровавленный меч антикоммунистического террора, которым размахивал «последний бандит».

Джулиано продолжал нападать на активистов крестьянского движения, но члены его банды постепенно попадали в руки властей – часто благодаря информации, поступавшей от мафии. В то же самое время становилось все сложнее понять смысл действий Джулиано. Летом 1948 года он убил пятерых мафиози, в том числе босса группировки Партинико. До сих пор неизвестно, зачем он это сделал. Не случайно многие убеждены в том, что именно это событие окончательно определило дальнейшую судьбу Джулиано. Тем не менее, спустя год он все еще обладал достаточной силой, чтобы убить шестерых карабинеров, которым устроили засаду в Белло-лампо, совсем рядом с Палермо.

Все это время расследование массового убийства в Портелла делла Джинестра продвигалось с трудом, преодолевая нагромождения домыслов, суть которых сводилась к тому, что кто-то (возможно, министр внутренних дел) приказал Джулиано устроить эту бойню. Сам бандит написал открытое письмо, в котором взял на себя всю ответственность за совершенные убийства и опроверг предположение, что за ним кто-то стоял. Он утверждал, что его люди должны были стрелять поверх голов собравшихся и что гибель крестьян – результат ошибки. В качестве доказательства того, что произошел несчастный случай, он привел тот факт, что погибли не только взрослые, но и дети: «По-вашему, у меня камень вместо сердца?» Восемьсот гильз, обнаруженных на месте преступления, сами по себе недвусмысленно опровергают циничную ложь Джулиано.

Выступая с речью в Портелла делла Джинестра, посвященной второй годовщине массового убийства, лидер сицилийских коммунистов Джироламо Ли Каузи, уцелевший после взрыва гранаты в Виллальбе и ставший сенатором, публично призвал Джулиано назвать имена виновных. Это заявление привело к весьма необычной открытой дискуссии между двумя лидерами. Ли Каузи получил от главаря бандитов письменный ответ: «Только люди без стыда и совести выдают имена. Этого не сделает человек, который стремится вершить правосудие, который ставит себе целью не уронить свой авторитет и для которого эта цель важнее собственной жизни».

В своем ответе на это послание Ли Каузи напомнил Джулиано о том, что его самого почти наверняка предадут: «Неужели вы не понимаете, что Шельба (министр внутренних дел, сицилиец) непременно вас убьет?»

Джулиано дал понять, что знает тайны сильных мира сего: «Я знаю, что Шельба хочет меня убить, он хочет меня убить, потому что он у меня на крючке. Я могу утверждать, что он принимает в расчет те свои дела, которые, доведись их раскрыть, поставят крест и на его политической карьере, и на самой жизни». Никто не знал, насколько этим заявлениям можно было верить.

Летом 1950 года арестованным сообщникам Джулиано, которые находились неподалеку от Рима, в местечке Витербо, были наконец предъявлены обвинения, и их привлекли к суду, который должен был дать ответы на все вопросы. Но не успели начаться слушания, как завеса таинственности, окружавшая банду и ее главаря, стала еще более непроницаемой, – как раз в это время был обнаружен труп Джулиано. Его нашли во дворе одного из домов местечка Кастельветрано, у самых границ горных владений Джулиано. Фильм открывают кадры (с придирчивой точностью воспроизводящие то, что происходило в действительности), на которых мы видим труп бандита, лежащий лицом вниз во внутреннем дворе дома. На нем носки, сандалии и окровавленная нижняя рубашка. Из-под тела вытекает тонкая струйка крови, высыхающая на изрытой следами борьбы земле. Правая рука Джулиано, на которой можно разглядеть кольцо с бриллиантом, вытянута в направлении полуавтоматического пистолета марки «Беретта». На самом деле, в этом эпизоде присутствует доля иронии, поскольку Рози прекрасно знал, что «подлинное» место гибели Джулиано – точно такая же фальсификация, как и его кинематографическая версия. Когда репортеры стали фотографировать труп бандита, карабинеры заявили, что именно они убили Джулиано в ходе яростной перестрелки. Но один мужественный и любознательный репортер вскоре доказал, что официальный отчет является фикцией. Заголовок его статьи гласил: «Единственное, что известно наверняка, это то, что он мертв». Как только была дискредитирована официальная версия смерти Джулиано, появился более правдоподобный вариант, согласно которому бандита застрелили прямо в постели, вероятно, это сделал его двоюродный брат и заместитель Гаспаре Пишотта, доверенное лицо карабинеров. Сами же карабинеры перенесли труп во двор, чтобы газетчики могли его сфотографировать и тем самым окутать тайную операцию туманом. Для чего – так и осталось неясным. Джулиано убили как раз в тот момент, когда его, судя по всему, можно было бы арестовать; несомненно, имелись политики, полицейские, карабинеры и мафиози, для которых мертвым он представлял меньшую опасность.

Во время судебных слушаний члены банды Джулиано своими показаниями усиливали подозрения властей. Снова было заявлено, что министр внутренних дел Марио Шельба принимал участие в сговоре, результатом которого стала бойня в Портелла делла Джинестра. Эти обвинения часто противоречили друг другу и были невразумительны. Бандиты явно выгораживали себя, перекладывая ответственность за содеянное на политиков высшего ранга и полицейских. Несмотря на всю абсурдность этого балагана, он сбивал людей с толку и внушал тревогу. В конце концов, суд пришел к заключению, что ни один высший чиновник не причастен к организации массового убийства и что банда Джулиано действовала совершенно самостоятельно. Она поставила себе целью наказать местных левых за результаты недавних выборов.

Вердикт присяжных мало кого удовлетворил по той простой причине, что оставил без внимания слишком много фактов, вызывавших озабоченность. Хотя сегодня уже нет ни малейших шансов раскрыть загадочные обстоятельства, которыми сопровождались бойня в Портелла делла Джинестра и убийство Сальваторе Джулиано, тем не менее, стоит составить список противоречий и недомолвок. Начиная с момента гибели Джулиано сторонники теории заговора пытаются соединить отдельные эпизоды в целостную картину. Вот некоторые из вопросов, которые у них возникли.

Кое-кто из свидетелей вспоминал, что как раз перед тем, как учинить побоище в Портелла делла Джинестра, Джулиано получил письмо. Прочитав это письмо, он тщательно его уничтожил и обратился к своим сообщникам со следующими словами: «Ребята, час нашего освобождения близок». Потом он ознакомил их с планом нападения на отмечающих праздник крестьян. Никто так и не узнал, от кого было это письмо.

После бойни начальник полиции Сицилии встретился с высокопоставленными мафиози группировки Монреале. Эта встреча состоялась в Риме, в принадлежавшем полицейскому доме. Мафиози вручили ему письменные показания Джулиано, а он, в свою очередь, отправил их на дом прокурору апелляционного суда Палермо. Возможно, этот человек также вступал в контакты с Джулиано. Как бы то ни было, следы показаний затерялись.

Тот же самый начальник полиции поддерживал постоянную переписку с Джулиано, используя для этого те же самые каналы мафии. По крайней мере однажды он действительно встречался с главарем бандитов – они вместе вкушали panet-tone и запивали его ликером.

Единственным, кто мог и, возможно, хотел открыть правду о Портелла делла Джинестра, был Гаспаре Пишотта – ловкий кузен Джулиано, предавший и, вероятно, убивший его по поручению карабинеров. Когда он находился в составе банды, у него был пропуск, подписанный полковником карабинеров. С помощью этого документа он мог беспрепятственно передвигаться по острову и даже, в сопровождении офицера полиции, посещал врача – он страдал туберкулезом. На суде в Витербо Пишотта сделал следующее заявление: «Мы одно целое: бандиты, полиция и мафия – как Отец, Сын и Святой Дух».

Согласно обвинительному заключению суда, Пишотта получил пожизненный срок за участие в событиях в Портелла делла Джинестра. Находясь в заключении, он проводил время за написанием автобиографии и занимался вышивкой по шелку. Между тем стало ясно, что власти начинают относиться с большим доверием к некоторым из его показаний. Предстоял новый суд, на котором Пишотту должны были обвинить в убийстве Джулиано, а полиции и карабинерам предъявить обвинения в лжесвидетельстве и других преступлениях. Встретившись со следственным судьей, Пишотта заявил, что намерен раскрыть гораздо больше того, что уже рассказал.

Утром 9 февраля 1954 года Пишотта приготовил себе чашку кофе. В ней он развел то, что считал лекарством от туберкулеза. Он умирал в течение целого часа. Все его тело содрогалось от жестоких конвульсий, характерного симптома отравления стрихнином. Его автобиография исчезла.

Пишотта был отравлен в палермской тюрьме Уччардоне, которая с середины девятнадцатого века стала своеобразным университетом мафии. Невозможно себе представить, что его убили без санкции «общества чести». Независимо от того, какое отношение имела мафия к загадочным обстоятельствам бойни в Портелла делла Джинестра и ликвидации банды Джулиано, именно она добилась того, что вся правда так и осталась неизвестной.

Глава 7 Господь Бог, бетон, героин и Коза Ностра: 1950-1963 гг.



Первые шаги Томмазо Бушетты

Возможно, именно в первые послевоенные годы сицилийская мафия стала называть себя Коза Нострой, что означает «наше дело». Это самое современное из всех многочисленных названий мафии, и, по всей вероятности, оно пришло из Америки. Уже выдвигалась теория, согласно которой этот термин появился в среде сицилийских иммигрантов, проживавших в Соединенных Штатах. Они называли свою организацию «наше дело», потому что она была закрыта для преступников из других этнических групп. Однако, поскольку мафия не оставляет письменных протоколов, воспроизводящих часто происходившие в ее недрах дискуссии, содержание последних остается тайной, и поэтому невозможно найти убедительные доводы в пользу той или иной версии происхождения этого названия. Но даже если бы такая возможность существовала, она мало что могла дать, поскольку сицилийская мафия не придает большого значения названиям. Большинство мафиози, вероятно, предпочли бы, чтобы «их дело» вообще не нуждалось в каком-либо названии, вполне достаточно просто поднять бровь или бросить на собеседника суровый взгляд, чтобы тот понял, кто перед ним. Как и прежние названия мафии, которые в течение многих лет сменяли друг друга («братство», «общество чести» и прочие), появившийся вслед за ними термин Коза Ностра не сопряжен с какими-либо заметными изменениями в структуре и методах этой организации.

Томмазо Бушетта считал, что Коза Ностра – древнее название. Нет свидетельств того, что он прав, и, по всей вероятности, эта версия является не более обоснованной, чем его убежденность в том, что сицилийская мафия появилась еще в средние века. Возможно, Бушетта был плохим историком, зато он оказался хорошим свидетелем. Оставленные им показания и воспоминания охватывают полувековой период. После окончания Второй мировой войны Бушетта становится неотъемлемой частью истории мафии. В период между 1945 и 1963 годом (драматический период, когда он, как и многие другие влиятельные мафиози, бежал из страны) на его глазах происходили глубокие преобразования Коза Ностры. Именно между 1950 и 1963 годом был сформирован орган управления (Комиссия, или купола) и восстановлены связи с американской Коза Нострой, которая втянула сицилийскую мафию в трансатлантическую торговлю героином. Именно в эти годы Коза Ностра обнаружила, что бетон может стать и новым источником доходов, и средством связи с политической системой.

Высказываниям Бушетты не всегда можно полностью доверять. Во-первых, он вспоминает 1950-е годы как «старые добрые времена», когда миром правили уважение и честность, а не алчность и жестокость. В дальнейшем станет ясно, что в этом отношении он далеко не прав. Во-вторых, большую часть своей жизни Бушетта провел вдали от Сицилии. Поэтому история сицилийской мафии отличается и от истории, рассказанной Бушеттой, и от той жизни, которую он прожил. Однако, поскольку начиная с данного момента Бушетта будет снова и снова появляться на страницах нашей книги, нам стоит узнать его поближе – как человека и как мафиози.

Есть причина, по которой так много известно о личной жизни Томмазо Бушетты. Этот «человек чести», подробно объяснивший судье Джованни Фальконе правила Коза Ностры, был первым мафиози, на котором итальянские журналисты опробовали свою заветную теорию, сводившуюся к тому, что мафиози – лучший пример типичных мачо, горячих средиземноморских самцов. Хорошо известные черты лица Бушетты (толстые чувственные губы и большие печальные глаза) делали его похожим на актера, который проходит пробы на роль.

В 1986 году известнейший итальянский журналист и телеведущий, гениальный рассказчик Энцо Бьяджи отправился в Нью-Йорк, чтобы взять интервью у самого знаменитого босса сицилийской мафии. Для этого ему пришлось отважиться на взаимодействие с Управлением по контролю за применением законов о наркотиках, которое тщательно разработало операцию по защите свидетеля. В отеле «Сент-Мориц», расположенном в Центральном парке Нью-Йорка, Бьяджи предстояла встреча с начальником охраны по имени Хьюберт. Ему пришлось долго петлять по северным кварталам города, меняя машины, и наконец пройти тщательный обыск. В награду Бьяджи позволили провести несколько дней с Бушеттой в закрытом от посторонних глаз доме, который служил тому временным убежищем. Поболтав о семейных делах и о футболе (Бушетта был болельщиком «Ювентуса»), Бьяджи установил доверительные с Бушеттой отношения и задал вопрос, который всегда горел желанием задать легендарному «боссу обоих континентов», признавшемуся в совершении множества убийств и посвященному в некоторые из самых мрачных тайн итальянской истории: «Помните, когда вы в первый раз занимались любовью?»

Бушетта с радостью подыграл тому, что жизнерадостный Бьяджи называл gallisimo meridionale – южным темпераментом. Кстати сказать, незадолго до интервью Бушетта находился в огромном бронированном зале судебных заседаний в палермской тюрьме Уччардоне. Там он предавался менее приятным воспоминаниям. Тогда ему пришлось отвечать на вопросы, касавшиеся международной торговли наркотиками и кровавых убийств, а «интервьюерами» выступали мафиози, которые за три месяца убили шестерых членов его семьи. По сравнению с этим допросом беседа с Бьяджи о любовных победах казалась настоящим отдохновением. Помимо прочего, она заставила Бушетту перейти к любимой теме, то есть к рассуждениям о собственном обаянии. «Мать-Природа наделила меня обаянием, но я получил и еще кое-что». Таким было его не совсем убедительное объяснение того факта, почему другие «люди чести» столь его уважали.

Согласно воспоминаниям Бушетты, он лишился девственности, когда ему было восемь лет. Это был первый и единственный случай, когда он занимался сексом с проституткой. У этой женщины был придорожный ларек, где она продавала оливки, сыр и анчоусы. За свои услуги она попросила бутылку оливкового масла. Впоследствии любовные отношения сыграли значительную роль в жизни Бушетты. Из трех его браков, проходивших на фоне бесчисленных измен, в первый Бушетта вступил в шестнадцать лет, а во второй – еще не расторгнув первого. Третьей женой стала дочь известного бразильского юриста, которая была младше него на двадцать два года. В общей сложности у Бушетты было шесть детей. Он выглядел настоящим аристократом (что очень редко встречается среди мафиози), во всяком случае, что касалось умения одеваться. На картине, написанной в Бразилии в 1971 или 1972 году, изображен улыбающийся Бушетта в кремовых туфлях, кремовых брюках и в расстегнутой пестрой рубашке, из-под ворота которой виднеется висевший на груди изящный кулон. Он даже рискнул сделать пластическую операцию, чтобы исправить форму носа. Это произошло задолго до того, как власти США попросили хирургов изменить внешность Бушетты ради его собственной безопасности.

Даже если Бушетта и получал удовольствие, изображая себя типичным представителем породы средиземноморских самцов, он явно не был типичным представителем вида Homo mafiosus. Любовные связи на стороне, если они не выходят за рамки элементарной осмотрительности, вовсе не считаются преступлением среди «людей чести», но неподобающее обращение с женой определенно таковым является. Супружеский опыт Бушетты негативно отражался на его положении внутри Коза Ностры. В 1950-е годы за свои супружеские измены он был на полгода исключен из организации. В 1972 году Бушетта был выдворен из Бразилии и заключен в палермскую тюрьму Уч-чардоне, где узнал, что глава его клана пожелал навсегда исключить его из Коза Ностры за непочтительное отношение к первым двум женам.

Бушетта родился в 1928 году, в семье, которая проживала на восточных окраинах Палермо и не имела никаких связей с мафией. Будучи самым младшим, семнадцатым по счету ребенком, он, тем не менее, встал на путь преступлений вовсе не из-за отсутствия каких-либо перспектив на будущее. Его отец был владельцем зеркальной мастерской, на него работали пятнадцать человек. Когда началась война, для семейства Бушетта, как и для многих других сицилийских семей, настали тяжелые времена, и подросток Томмазо стал заниматься торговлей на черном рынке. Помимо этого, он воровал у немцев бензин, джем, масло и колбасу, а заодно налаживал обширные контакты с преступным миром Палермо. Как только союзники освободили Сицилию, он вступил в группу из пятнадцати юных сорвиголов, которые отправились в Неаполь, чтобы сражаться с нацистами. Отчасти этот поступок объяснялся желанием принять участие в рискованном предприятии, а отчасти был продиктован надеждой поживиться. После двух или трех месяцев пребывания на материке, где Бушетта участвовал в диверсионных операциях и засадах, он вернулся на Сицилию, весьма укрепив свой авторитет. Именно тогда к нему стали обращаться «учтивые, загадочные люди, которые выражали свои мысли недомолвками и тонкими намеками». Он чувствовал, что они наблюдают и оценивают его. Один из них (полировщик мебели) прощупывал Бушетту на предмет отношения к полицейским и судьям, семейным устоям и преданности друзьям.

В конце концов в 1945 году этот полировщик мебели по имени Джованни Андронико предложил ему стать членом мафиозного клана Порта Нуова. Как только главарь этого клана одобрил кандидатуру Томмазо, во все другие кланы, действовавшие в районе Палермо, были разосланы записки с именем Бушетты, чтобы они могли по своим каналам навести справки о его надежности и проверить, не имеет ли он или члены его семьи каких-либо связей с полицией. Сразу после завершения проверок состоялась церемония посвящения, во время которой именно Андронико проколол булавкой палец Бушетты.

Клан Порта Нуова, в который вступил Бушетта, был сравнительно небольшим (в него входило около двадцати пяти «людей чести»), но весьма влиятельным. Среди членов клана имелись четверо весьма известных людей: обладатель лицензии на производство знаменитой марки пива, парламентарий-монархист, практикующий психиатр и Андреа Финочаро Априле – «друг» мафии, применявший свои блестящие ораторские способности на поприще сицилийского сепаратизма. (Эта история, как и некоторые другие, которые Бушетта относит к тому периоду, не подтверждена иными источниками, поэтому к ней нужно относиться скептически. И все же она дает представление о личности рассказчика.)

В 1947 году Бушетте представили еще одного известного человека. Им оказался Сальваторе Джулиано, «последний бандит». Присутствие Джулиано приводило молодого Бушетту в благоговейный трепет. Ему казалось, что от того исходит какой-то «особенный свет». По-видимому, значительно меньшее впечатление на него произвел другой «человек чести», с которым он тоже познакомился в самом начале своей карьеры. Этим человеком был Джузеппе Дженко Руссо – босс Муссомели и закадычный друг дона Кало Виццини, которого другие мафиози называли Джиной Лоллобриджидой за его постоянное стремление привлечь к себе внимание прессы. Для искушенного горожанина, каким был Бушетта, Дженко Руссо олицетворял собой грубую жизнь сицилийской глубинки. И хотя к тому времени Руссо уже стал состоятельным землевладельцем и политиком, состоявшим в партии ХД, он, как и прежде, держал мула в доме и пользовался туалетом во дворе (фактически это была вырытая в земле яма и камень вместо сиденья, ни стен, ни двери не имелось). Эта деталь в особенности шокировала Бушетту, который впоследствии с ужасом вспоминал, что Дженко Руссо прямо во время беседы садился на камень и использовал «туалет» по назначению.

Вскоре Бушетта стал путешествовать. Его первое пребывание за границей продолжалось с 1949 по 1952 год. Тогда он побывал в Аргентине и Бразилии. В 1956 году он вернулся из очередной поездки в Аргентину с планами возобновить контрабанду сигаретами, в которой уже зарекомендовал себя с лучшей стороны. Тот Палермо, который он обнаружил, вернувшись на родину, уже начинали заливать бетоном, и этому бетону суждено было стать решающим аргументом в пользу заключения нового пакта между организованной преступностью и политической властью.

Разорение Палермо

«Разорение Палермо», под которым следует понимать строительный бум конца 1950-х и начала 1960-х годов, до сих пор приводит жителей города в уныние. Чтобы понять причину этого уныния, достаточно совершить прогулку по главной транспортной артерии города, двигаясь в северо-западном направлении. За отправную точку следует взять Кватро Кан-ти – перекресток, где сходятся четыре квартала этого причудливого города. Чтобы выяснить, в каком направлении Палермо расширялся в конце девятнадцатого столетия, нужно, никуда не сворачивая, пройти по виа Македа, мимо огромных бронзовых львов, охраняющих Театро Массимо, и выйти на виа Руджеро Сеттимо, которая в свою очередь переходит в широкий проспект виа Либерта – в эпоху Флорио по нему проезжали в своих каретах модно одетые буржуа, построившие великолепные дома в стиле модерн. К южной стороне виа Либерта, прямо перед Джардино Инглезе, примыкает дорога, соединяющая ее с площадью Пьяцца Франческо Криспи, центр которой теперь заставлен гигантскими рекламными щитами. Под этими щитами едва можно различить ржавые завитки и шипы изящной ограды из кованого железа. Странно, что за этим великолепием скрывается всего-навсего жалкая автостоянка под открытым небом. Эта ограда – фактически единственное, что сохранилось от одного из шедевров эпохи Флорио.

Когда-то здесь стояла окруженная пальмами вилла Дель-елла. Сторожевая башня, узкие окна, огромный балкон и пологие скаты крыш – все говорило о том, что ее архитектор высоко ценил архитектурный стиль тосканского Возрождения. В субботу 28 октября 1959 года на рассмотрение городского совета были представлены планы сноса виллы Дельел-ла. Они были приняты, и в тот же самый день начались работы. Всего за два выходных дня один из самых красивых домов эпохи модерна превратился в груду камней. Через месяц этому зданию исполнилось бы пятьдесят лет и оно оказалось бы под защитой закона. Потеря виллы Дельелла – лишь незначительный эпизод на фоне многочисленных трагедий, вошедших в историю под названием «Разорение Палермо».

Когда закончилась Вторая мировая война, Палермо все еще оставался тем же самым городом, каким он был во времена Флорио. За пределами виа Либерта начинался пригород Конка Д\'Оро с виллами и лимонными рощами. Палермо со всех сторон окружали сады и плантации цитрусовых. Несмотря на всю красоту, этот город остро нуждался в обновлении. Отчасти в этом были повинны бомбежки союзников, лишившие крова около 14 тысяч горожан, многие из которых жили в лачугах среди развалин старого центра, особенно пострадавшего от бомбежек. Потребность в жилье возросла в 1950-е годы, когда город захлестнула волна приезжих, пытавшихся устроиться на общественные работы. Такая возможность появилась благодаря тому, что Палермо вновь обрел статус столицы, в которой заседало новое, региональное правительство.

В период между 1951 и 1961 годами население Палермо увеличилось на 20%, его численность составляла 600 тысяч жителей.

Иными словами, строительный бум неотвратимо надвигался.

Тот же процесс наблюдался и в большинстве других европейских стран. Столь же неизбежным был и тот факт, что зачастую неоправданно завышенные надежды, возлагаемые на плановое развитие города, рано или поздно рухнут и сменятся разочарованием. Но результаты происходившего в 1950-е и 1960-е годы разрастания Палермо оказались гораздо хуже, чем можно было предвидеть. Когда строительный бум закончился, значительная часть городского центра все еще лежала в руинах, а многие другие районы состояли из полузаброшенных трущоб. Некоторые из красивейших частных домов, построенных в стиле барокко и модерн, были снесены. Пышная зелень окраин исчезла, уступив место бетону. Большинство лимонных рощ Конка Д\'Оро пало под натиском бульдозеров. Город лежал в руинах, среди которых было трудно обнаружить признаки существования преступного мира. Благодаря «Разорению Палермо» каждый ветхий дворец в стиле барокко, каждый построенный на скорую руку микрорайон и каждый долгожданный многоквартирный дом превратились в памятники коррупции и преступности.

История разорения Палермо скорее связана с политическими процессами, нежели с архитектурным обновлением, и начиналась она в другом городе. Когда итальянцы жаловались, что мафия «сбежала из Рима», они в простейшей форме выражали несомненную истину. Политики, подрядчики и мафиози, ответственные за разорение Палермо, находились на одном конце цепочки, которая вела в резиденцию христианских демократов на Пьяцца дель Джезу в Риме. Именно там была изобретена вся структура финансового управления, пригодная для новых, демократических условий.

Первым звеном этой цепочки был Аминторе Фанфани, низкорослый, но весьма амбициозный университетский профессор из городка Ареццо в провинции Тоскана. Став в 1954 году лидером ХД, он приступил к полному обновлению «верхушки» партии с целью сосредоточить в своих руках больше власти. В правительстве преобладали христианские демократы, которые весьма ревниво относились к влиянию внешних сил: в большей степени к влиянию Ватикана и гигантов итальянской промышленности, в меньшей степени к влиянию консервативных чиновников высокого ранга, которые обеспечивали их голосами избирателей провинциальных городов и деревень. Вряд ли можно было гарантировать, что эти внешние силы и в дальнейшем будут оказывать поддержку ХД. Чтобы разговаривать с ними на равных, Фанфани решил превратить свою партию в современную массовую организацию, тем самым сделав ее равноценной политической силой.

На Сицилии, как и в большинстве районов Южной Италии, революционные преобразования Фанфани привели к следующим результатам: во-первых, внутри партии появился новый тип политических деятелей – так называемые «младотурки». Те же люди постарались занять практически все посты в местных администрациях, в национальном правительстве, в назначенных правительством независимых комитетах и в национализированных компаниях. Таким образом, видным лидерам старой формации пришлось пойти на уступки молодым бюрократам, лишенным моральных принципов и приступившим к «оккупации государства» ради удовлетворения интересов своей партии и собственных интересов. «Младотурки» превратили ресурсы государства в ресурсы христианских демократов.

Эти новые политические деятели несли главную ответственность за осуществление на острове программы Фанфани. Следующим звеном в коррупционной цепочке, связывающей Рим с разграблением Палермо, был Джованни Джойя. Этот человек не обладал широкой известностью. Томмазо Бушетта сообщает о нем только то, что у него был «ледяной характер». Джойя не имел кабинета в муниципалитете, но сыграл важнейшую роль в истории города. Хорошо знакомые с ним люди называли его «вице-королем» и относились к нему как к человеку, который обладал исключительным правом решать, кто станет мэром города. Джойе было двадцать восемь лет, когда в 1954 году он стал секретарем отделения ХД в провинции Палермо и, что немаловажно, начальником организационного отдела партии, который решал кадровые вопросы. В дальнейшем в течение почти четверти столетия организационный отдел находился под контролем Джойи или кого-либо из его сторонников. Именно «ледяному» Джойе доверили обновление сицилийской партийной машины.

В ходе реформ Фанфани по всей Италии были созданы местные отделения партии ХД. Например, в Палермо их насчитывалось пятьдесят девять. Цель этого нововведения состояла якобы в том, чтобы донести идеи христианской демократии до местных жителей и принять в ряды партии новых членов. Сторонники Фанфани придумали новые политические лозунги, провозгласившие конец «макаронной политике», предоставлявшей голоса избирателей в обмен на услуги. Механизм этой политической модернизации отличался простотой: новая структура ХД предусматривала, что постоянные члены партии избирают своих лидеров, а также голосуют за делегатов, которые в свою очередь, выдвигают кандидатов партии, которые принимали участие в выборах. Во всяком случае, так было в теории. Что касается практики, то в Палермо члены партии не обладали властью, поскольку та находилась в руках Джойи. Во время его руководства организационным отделом членством в партии наделялись всякого рода друзья, родственники и даже покойники. Прибегали и к выписыванию имен из телефонной книги. Чем больше членов партии состояло в местном отделении, тем больше делегатов оно могло отправить на конференцию. Другими словами, чем большим количеством членов партии мог похвастаться начальник местного отделения, каким был Джойя, тем большие полномочия он мог передать наверх, главе национальной фракции ХД, каким был Фанфани. Невероятный рост численности отделения Палермо стал причиной того, что впоследствии сицилийское отделение ХД и Фанфани оказывали беспрецедентное влияние на всю партию. (Маленький университетский профессор из Тосканы шесть раз занимал пост премьер-министра.)

Вся та власть, которой обладал «вице-король» Джойя внутри обновленного отделения ХД на Сицилии, сама по себе ничего не значила. Она имела значение лишь когда партия могла распределять должности, лицензии, дотации и другие материальные блага, доступ к которым получал тот, кто держал под контролем рычаги местного и регионального управления. Сцена для драмы под названием «Разорение Палермо» была подготовлена, и вскоре на ней появились два ее главных злодея: Вито Чианчимино и Сальво Лима. Оба в 1956 году впервые были избраны в городской совет Палермо и оба поддерживали Джойю. Именно они превратили «макаронную политику» в «политику бетона».

Как личности Чианчимино и Лима представляли собой полную противоположность друг другу. Чианчимино родился в Корлеоне, в семье парикмахера. Обладая яркой внешностью, он был заносчив, груб и честолюбив. На фотографиях, сделанных в эпоху «разорения Палермо», мы видим самоуверенного человека в элегантном костюме-тройке и ярком галстуке, с гладко зачесанными назад волосами и темной ниточкой усов. Сын муниципального архивариуса Лима получил диплом юриста и начинал свою трудовую деятельность в Банке Сицилии. У него были глаза навыкате и вьющиеся волосы. В отличие от худощавого, грубого и язвительного Чианчимино он был круглолиц, изворотлив и обладал изысканными манерами.

Несмотря на то, что и Чианчимино, и Лима состояли в той фракции ХД, которую возглавлял Фанфани, каждый из них имел собственные связи с мафией. Именно поэтому Томмазо Бушетта по-разному оценивает каждого из них. Так, вспоминая Чианчимино, он называет его «нахальным корлеонским казнокрадом», который заботился лишь о собственных интересах и об интересах «людей чести» из родного города. Являясь давним оппонентом корлеонцев, Бушетта передал Лиме те голоса избирателей, которыми мог распоряжаться. Эти двое никогда не были в дружеских отношениях и оба отличались немногословностью. В основе их деловых взаимоотношений лежало то, что Бушетта называл «взаимоуважением и искренней сердечностью». Зная, что Бушетта является страстным почитателем оперы, Лима заботился о том, чтобы у него всегда были билеты в Театро Массимо.

Чианчимино и Лима превратили скромный на первый взгляд пост начальника муниципального управления общественных работ в инструмент для прикрытия самых бесстыдных финансовых махинаций. Между 1959 и 1963 годами, то есть в самый разгар строительной лихорадки, когда Лима и Чиан-чимино заправляли делами управления общественных работ, городской совет выдал 4205 разрешений на строительство домов. Восемьдесят процентов этих разрешений получили пять человек. В то время экономика Палермо в значительной степени зависела от строительства, финансируемого из государственных фондов. Поэтому огромная доля городских средств прошла через руки тех самых пяти человек.

Но они не были, как это можно предположить, строительными магнатами общегосударственного масштаба. На самом деле их вообще не существовало. Управлению общественных работ предложили предоставлять лицензии только тем инженерам-строителям, которые обладали квалификацией, необходимой для выполнения работ. Впрочем, кое-кто обратил внимание на правило, установленное в 1889 году, то есть еще до введения требований, предъявляемых к современному гражданскому строительству. Согласно этому правилу компании, получившие лицензию на строительство, должны были иметь в своем составе «бригадира каменщиков» или «квалифицированного подрядчика». У совета имелись списки утвержденных на эти должности лиц. Имена всех пятерых держателей основного пакета лицензий на строительство входили в список, составленный еще до 1924 года. И все же имелись веские причины считать, что указанные ими квалификации фальшивы. Оказалось, что один из этих пятерых был торговцем углем. Другой, хотя и был прежде каменщиком, но впоследствии устроился работать швейцаром и дворником в одном из многоквартирных домов, за строительством которых он якобы наблюдал. На допросе он показал, что всего-навсего выполнял просьбы друзей, чтобы не усложнять себе жизнь. Он подписывал лицензии, оказывая тем самым дружеские услуги. С точки зрения «друзей», а не политических деятелей, разорение Палермо начали мафиози, которые теперь столь же пристально наблюдали за строительными площадками, как в прежние времена за лимонными рощами. Вандализм и воровство могли остановить любой строительный проект, если таково было пожелание босса местной мафии. Вторым объектом влияния мафии была многочисленная армия мелких субподрядчиков, поставлявших рабочую силу и строительные материалы. Даже если бы Лимы и Чианчимино не существовало, политикам и строительным компаниям пришлось бы для обеспечения своих потребностей договариваться с мафией. На следующем, более высоком уровне находились крупные строительные дельцы, составлявшие единые «коррумпированные сети» со своими друзьями, родственниками, зависимыми от них отдельными людьми и целыми коллективами. Такие сети становились тем обширнее, чем больше связей они пытались установить среди местных политиков, муниципальных чиновников, юристов, полицейских, строительных подрядчиков, банкиров, бизнесменов и мафиози.

В центре этих сетей находились Джойя, Лима и Чианчимино. Метод «младотурков» был методом тщательно продуманного строительного хаоса, что подтверждает история плановой застройки Палермо.

Она началась в 1954 году, и часто казалось, что ее вот-вот завершат. Так было и в 1956, и в 1959 году. Сотни поправок принимались в ответ на призывы горожан, многие из которых были либо политиками ХД и мафиози, либо их родственниками и сотрудниками. План городского строительства был окончательно утвержден в 1962 году. Но к тому времени управление общественных работ уже выдало множество лицензий, исходя из варианта 1959 года. Во многих районах города, которые застраивались по этому плану, уже стояли многоквартирные дома. Даже после 1962 года люди, имевшие доступ к Джойе, Лиме и Чианчимино, могли добиться внесения изменений в план застройки или даже нарушений этого плана. Только однажды поступило распоряжение разрушить незаконно построенное здание, но ни одна компания не посмела взяться за такую работу.

Следует признать, что упомянутые методы были в известной степени гениальны. План городской застройки, если рассматривать его как свод положений, определявших, кому выдаются разрешения, должен был предотвращать случаи незаконного строительства. Однако при Лиме и Чианчимино план использовался только для того, чтобы политики могли без помех прибегать к исключительному праву разрешать незаконное строительство. Все итальянцы слишком хорошо знакомы с этим горьким парадоксом: чем строже правило, тем выше цена, которую может потребовать политик за обходной путь.

Помимо прочего присутствовал и фактор страха. Представление о том, какой страх мог внушать «нахальный корлеонский казнакрад» Чианчимино, дает дело Пекораро. В августе 1963 года Лоренцо Пекораро, обладавший правами компаньона в одной строительной фирме, направил письмо главному прокурору Палермо, в котором обвинил Чианчимино в коррупции. Причиной стал отказ Чианчимино выдать компании Пекораро лицензию на строительство. В то же самое время разрешение начать строительство на прилегающем участке было выдано компании «Сисилкаса», несмотря на то, что это разрешение во многом нарушало план городской застройки.

Компания Пекораро решила подобраться к Чианчимино через посредника, в роли которого выступил босс мафии того района, где планировалось строительство здания. Казалось, такой подход приносит результаты: Чианчимино пообещал выдать лицензию. Но затем случилась задержка, вызванная забастовкой работников городского совета. К тому времени, когда она закончилась, Пекораро, по каким-то неизвестным причинам, лишился поддержки мафии. Между тем Чианчимино тоже перешел к новой тактике: исполнительным директорам компании Пекораро было сказано, что они могут получить лицензию только в том случае, если дадут крупную взятку фирме «Сисилкаса».

В своем письме следственному судье Пекораро назвал имя свидетеля, который утверждал, что Чианчимино является тайным компаньоном «Сисилкаса». Кроме этого, Пекораро сообщил, что у него есть магнитофонная лента, на которой записано, как Чианчимино хвастается, что «Сисилкаса» подарила ему квартиру. На другой записи можно было услышать, как нотариус признается в том, что через него проходили крупные взятки, которые Чианчимино получал за выдачу лицензий. В период между получением лицензии фирмой «Сисил-каса» и отправкой письма прокурору были арестованы и обвинены в убийстве босс мафии и три компаньона фирмы «Сисилкаса».

Несмотря на все улики, судья, которому Пекораро направил свое письмо, не нашел оснований для судебного преследования. Только спустя год дело подверглось тщательной проверке со стороны парламентской следственной комиссии. Однако уже когда проверка осуществлялась, Лоренцо Пекораро направил следствию письмо, в котором утверждал, что ранее выдвинутые им обвинения против Чианчимино были «результатом ошибочных сведений». Более того, он заявлял, что слухи о злоупотреблениях Чианчимино исходят от людей, которые испытывают к обвиняемому личную неприязнь или являются его политическими оппонентами. В заключение Пекораро утверждал, что Чианчимино «всегда был примером порядочности и честности». На этом все и закончилось.

Чианчимино и Лима считались самыми одиозными политиками ХД того времени. Они быстрее всех прочих двигались по новой извилистой дороге, которая вела к богатству и влиянию. В течение десятилетий полчища продажных политиков превращали сицилийский филиал ХД в хаотическое мельтешение постоянных клиентов, группировок, всевозможных фракций, тайных альянсов и открытых междоусобиц. Даже опытные журналисты приходили в отчаяние, когда им приходилось во всем этом разбираться. В конце 1960-х годов один такой журналист решил сделать репортаж о человеке, которого он называл «ведущей персоной ХД». Войдя в новую палермскую квартиру этого политика, журналист обнаружил «украшенные мрамором интерьеры, полотна старых мастеров, мебель самых разнообразных стилей, старинные изделия из золота великолепной работы и в превосходном состоянии, стеллажи с ювелирными изделиями, монетами, археологическими находками, бесценные распятия из слоновой кости, случайно оказавшиеся в компании пузатых Будд из нефрита. Я был так ошеломлен, словно наткнулся на груды награбленного каким-то корсаром богатства. Интересующая меня персона была облачена в длинный халат и лобызалась с руководителями избирательной кампании, которые приехали из провинции. Это был тот же человек, с которым я познакомился в начале его политической карьеры, когда он был беден, как Иов. Я не мог не задать себе вопрос: благодаря какому волшебству поток золота хлынул на него со всех сторон?»

Властью, которую Чианчимино и Лима, как и прочие, присвоили себе еще в 1950-е годы, они пользовались на протяжении нескольких десятилетий. Чианчимино арестовали только в 1984 году, и лишь в 1992 году он был признан виновным. Этот человек стал первым политиком, которого осудили по обвинению в сотрудничестве с мафией. Двенадцатого марта того же года Сальво Лима, который в то время был членом Европейского парламента, стал жертвой более расторопной системы правосудия: его застрелили у собственного дома в Монделло – курортном предместье Палермо. Неизвестно, был ли Лима на самом деле «человеком чести», как утверждали некоторые мафиози-отступники. Бушетта считал, что это маловероятно, но утверждал, что отец Лимы был членом клана, который контролировал центральную часть Палермо. Так или иначе, ни у кого не вызывает сомнений тот факт, что именно бывшие друзья Лимы виновны в столь внезапном финале его политической карьеры.

Когда речь идет об истории мафии, всегда возникают вопросы, которые имеют отношение к Италии в целом. Например, почему итальянское общественное мнение не выразило должного возмущения по поводу того, что творилось на Сицилии и в обширных районах Южной Италии? Быть может, тогда власти попытались бы что-то предпринять. Едва ли нужно пояснять, что причины такого молчания связаны с властью и деньгами.

В самые бурные годы эпохи «разорения Палермо» произошло итальянское экономическое чудо. В конце 1950-х – начале 1960-х годов экономика страны вступила в эпоху массового промышленного производства. Огромные финансовые средства попадали в руки «младотурков» юга Италии. Эти средства изымались из резко возросших доходов предприятий Северной Италии, расположенных в Генуе, Турине и Милане. Однако большой бизнес не собирался протестовать против таких потерь. Владельцами многих крупных строительных компаний были северяне. Промышленности Северной Италии был необходим рынок Юга, который она собиралась насытить потребительскими товарами. Большая часть тех денег, которые в изобилии сыпались на Палермо и Неаполь, возвращались на материк, где на них покупали радиоприемники, холодильники, мотороллеры и автомобили. Что касается политических выгод, электорат, которым располагали христианские демократы на юге страны, помогал им не допускать к власти коммунистов. Десятилетиями многие итальянцы предпочитали следовать принципу, который в 1970-е годы провозгласил один известный правый журналист: «Держи нос по ветру и голосуй за ХД».

Разумеется, христианские демократы всегда могли рассчитывать на поддержку церкви, рука об руку с которой они прошли через все испытания 1950-х и 1960-х годов. Начиная с 1946 года и вплоть до своей смерти в 1967 году Эрнесто Руффини оставался кардиналом-архиепископом Палермо. Именно при нем преступная слепота, которую проявляла сицилийская церковь по отношению к реально существующей организованной преступности и политической борьбе, достигла полного абсурда. Руффини был родом из северо-итальянского города Мантуя, но, учитывая его беззаветную любовь к Сицилии, можно сказать, что он был в большей степени сицилийцем, чем любой коренной островитянин. Руффини полагал, что вера здесь глубже, чем личные убеждения, поскольку на острове она своими корнями уходила в крестьянские обычаи и по этой причине проникала в политическую жизнь. Как ни одно другое место в мире, Сицилия соответствовала идеалам христианского общества. Для Руффини понятия «сицилиец» и «верующий» были неразделимы. Если миссия итальянцев состояла в том, чтобы донести слово церкви до всего мира, то у сицилийцев была особая миссия: в то время как Север идет на уступки материализму, счастливый остров веры должен подать пример и стать бастионом на пути мамоны, марксизма и масонов. Короче говоря, Руффини представлял себе совершенно сказочную картину мира.

Кардинал-архиепископ испытывал праведный ужас перед коммунизмом и объявил, что мафия – не более чем порождение коммунистической тактики запугивания. Еще в 1947 году, после того как банда Сальваторе Джулиано расстреляла семьи крестьян Портелла делла Джинестра, кардинал отправил папе послание, в котором объяснял, что никоим образом не одобряет насилие, с какой бы стороны оно не исходило, и что сопротивление и мятеж неминуемы благодаря проискам коммунистов с их запугиваниями, ложью и коварными интригами, с их антиитальянскими и антихристианскими теориями. Перед всеобщими выборами 1953 года он объявил «прямой обязанностью» верующих проголосовать за ХД. Более того, кардинал заявлял, что отказ голосовать против «нависшей угрозы, которую представляют собой враги Иисуса Христа», является смертным грехом. Несмотря ни на это предостережение, ни на пять лет пребывания христианских демократов у власти, процент сицилийцев, отдавших свои голоса за партию ХД, резко сократился. Если прежде он приближался к 48 процентам, то в 1953 году едва превысил 36 процентов. На острове явно увеличилось количество смертных грешников.

Именно тогда начался период стремительных социальных перемен, которые с точки зрения людей, подобных Руффини, представляли собой длинную вереницу катастроф. «Воинствующая ересь» коммунизма распространялась по некоторым районам Италии через обширную сеть кооперативов и жилищно-строительных ассоциаций. Подъем экономики, происходивший в 1950-е и 1960-е годы, сорвал с насиженных мест многих крестьян Юга, которые уехали работать на стройплощадки и фабрики Генуи, Турина и Милана. Даже церковная и государственная цензура не могла противостоять Голливуду, который обучал молодых людей безнравственности и потребительству.

Но главная проблема состояла в том, что партия христианских демократов, этот избранный Святой Церковью авангард непримиримой борьбы с безбожным движением левых, казалось, просто не доживет до того момента, когда пробьет час исполнить возложенную на нее высокую миссию. Дезорганизация ХД, постоянные межфракционные стычки и легкомысленное обращение с государственными деньгами вызывали осторожную критику даже со стороны церковников высших рангов. Более того, после неудачи на выборах 1953 года ХД, чтобы остаться во власти, была вынуждена положиться на непрофессиональных союзников, примыкавших к ней как справа, так и слева. Некоторые из фракций пытались уговорить социалистическую партию выйти из союза с коммунистами. В 1963 году социалисты (наряду с христианскими демократами) впервые приняли участие в формировании правительства. В то же самое время в недрах ХД, которая пыталась научиться управлению современной капиталистической экономикой, набирали силу элементы, которых Церковь называла «либералоидами» и «агностиками» свободного рынка.

Несмотря на все эти перемены, Руффини продолжал оказывать поддержку ХД, а точнее, продолжал свою неустанную борьбу, целью которой было удержать современный мир в состоянии застоя. Но он не мог постоянно делать вид, что не замечает существования мафии. В Вербное воскресенье 1964 года кардинал Руффини обратился к пастве с пасторским посланием, озаглавленным «Истинное лицо Сицилии». Это послание стало первым за девяносто девять лет молчания официальным заявлением церковной иерархии, в котором церковь ясно и недвусмысленно выразила свое отношение к мафии. «Истинное лицо Сицилии» осуждало злодейский заговор средств массовой информации с целью опорочить остров. У этого заговора было три составляющих. Первые две – самые почитаемые фигуры, с именами которых в 1950-е и 1960-е годы ассоциировалось представление о Сицилии: Данило Дольчи, которого называли сицилийским Ганди и ненасильственная кампания которого привлекла внимание к тяготам жизни рыбаков и крестьян Западной Сицилии; а также романист-аристократ Джузеппе Томази ди Лампедуза, автор книги «Леопард» (1958), в которой он сочувственно и с печалью излагает историю острова. Третьей составной частью наступления средств массовой информации на Сицилию была мафия, которая, как считал Руффини, ничуть не отличается от преступников, которых можно найти и в других районах Италии, и во всем мире.

Джо Банан едет в отпуск

От всех других боссов, возглавлявших пять мафиозных кланов Нью-Йорка, Джузеппе Бонанно по прозвищу Банан отличался самым продолжительным сроком пребывания на этом посту. Родившийся в 1905 году в крошечном приморском городке Кастелламаре дель Гольфо, он еще в 1920-е годы сбежал из находившейся под властью Муссолини Италии. В Америке он вместе со своим приятелем-кастелламарцем Сальваторе Маранцано боролся против Джо Босса Массериа. После того как в 1931 году Счастливчик Лучано «умиротворил» нью-йоркскую мафию, Джо Бонанно стал главарем своего клана. На протяжении более трех десятилетий он возглавлял клан Бонанно, деятельность которого была сосредоточена в Бруклине. Пока он находился у власти, этот клан оставался самым сицилийским из всех кланов Нью-Йорка. Сицилийский диалект всегда считался языком избранных; сам же Бонанно всегда с трудом переходил на него с английского. Как и Маджадино из Буффало, с которыми Джо состоял в кровном родстве, возглавляемый им клан поддерживал тесные связи с мафией в Кастелламаре дель Гольфо.

В 1983 году Джо Банан опубликовал книгу «Человек чести», представлявшую собой написанную с его слов биографию. На протяжении всей книги он делает нелепые попытки оправдать свои действия ссылками на «традиции», под которыми подразумевает мафию. Одна из наиболее интересных глав повествует о том, как в октябре 1957 года босс бруклинской мафии на несколько недель вернулся туда, откуда брали начало его «традиции». Его отчет о том, что он называет отпуском на Сицилии, изобилует набившими оскомину стенаниями по поводу освященного веками сицилийского культа семейных отношений и самоуважения. Эта книга о возвращении Бонанно к «корням», в тот маленький мир, который он покинул, отправившись на поиски свободы и удачи. По прибытии он выразил итальянцам свое восхищение их «умением жить» и «безграничной сердечностью». Он проявил еще большую проницательность, когда назвал итальянскую государственную машину «ужасной». Его отношение к Италии иллюстрирует эпизод, когда он впервые ступил на итальянскую землю в римском аэропорту, где был приятно удивлен тем, что для него приготовили красную ковровую дорожку и что его встречал член партии ХД, министр зарубежной торговли, который тоже был выходцем из Кастелламаре. «Разве не удивил бы столь пышный прием моих друзей в ФБР?» – прокомментировал этот эпизод Бонанно. И хотя нет достоверных подтверждений этой истории, тот, кто знаком с сицилийским филиалом ХД, ничуть не удивился бы, окажись она подлинной. В Палермо этот крупный мафиози сразу же попал в руки группы местных сановников и «людей чести», с гордостью демонстрировавших ему великолепные новые автодороги и здания офисов, которые как грибы вырастали по всему городу. Наверное, нет ничего удивительного в том, что эти первые картины «разорения Палермо» не вошли в число наиболее ярких эпизодов его отпуска.

Читая вздорную книгу Бонанно, невозможно представить, что на самом деле его отпуск на Сицилии оказался поворотным моментом для всей Коза Ностры, группировки которой действовали по обоим берегам Атлантики. Ведь именно тогда американские мафиози предоставили своим сицилийским братьям право на незаконную торговлю героином. Не менее важным является и то обстоятельство, что как раз во время поездки Бонанно сицилийская мафия создала «Комиссию» по образцу той, что была учреждена в Нью-Йорке в самом конце войны кастелламарцев. Эти два тесно связанных друг с другом факта определили направление, по которому мафии предстояло двигаться в течение следующих четырех десятилетий. Все, что произошло до и после беспрецедентных актов насилия, имевших место в 1980-е годы и в начале 1990-х, было предрешено во время визита Джо Банана на Сицилию.

Сохранилась лишь часть сведений о том, что произошло во время этой поездки, но и эти обрывки наводят на размышления. Чтобы понять смысл свидетельств, надо искать ответ не на вопрос «что», а на вопрос «почему». Именно в этом заключается сложность проблемы. Перед нами один из тех случаев, когда итальянские историки мафии сочли за необходимость «натянуть над доступными фактами покрывало обоснованных гипотез». В результате возникла смесь знаний и предположений, служащая единственной цели: проникнуть внутрь политического механизма Коза Ностры. Слово «политика» имеет важное значение, и пользоваться им следует весьма аккуратно. Если согласиться с тем, что участие Коза Ностры в операциях с героином было чисто коммерческим, то создание Комиссии внутри мафии представляло собой эквивалент конституционной политики. Для неитальянцев нет ничего скандального в том, чтобы именовать мафиози бизнесменами. В кино уже стало расхожим штампом изображать босса мафии в виде этакого зловещего аналога исполнительного директора компании. Но даже за пределами Италии писатели все еще весьма неохотно используют слово «политика» применительно к махинациям убийц и воров. Однако, как выяснили те, кто десятилетиями изучал сицилийскую мафию, находясь на ее родине, использование любого другого слова не позволит в полной мере раскрыть сущность Коза Ностры. Ведь сицилийская мафия проводит политику в буквальном смысле этого слова. Сегодня судьи неустанно повторяют, что Коза Ностра будет разгромлена только тогда, когда всем станет ясно, что она является теневым государством, политическим органом, который иногда оказывает противодействие государству, иногда низвергает его, а порой и пребывает внутри структур государственного управления.

Во время палермского этапа своей длительной поездки по Сицилии Джо Бонанно посетил расположенный у самого моря ресторан «Спано», где за обильным, продолжавшимся пять часов ленчем встретился с Томмазо Бушеттой. Во всяком случае, Бушетта утверждал, что такая встреча состоялась. В то время Бушетта, будущий «босс обоих континентов» и вошедший в историю отступник мафии, был всего лишь подающим надежды рядовым членом. Поэтому вполне естественно, что встреча в «Спано» произвела на него гораздо большее впечатление, чем на Джо Банана, который не удосужился даже упомянуть о ней в своих воспоминаниях об отпуске. Бушетта, напротив, весьма эмоционально вспоминал о «восхищении», которое он испытывал во время дружеской беседы с этим «выдающимся, утонченным и наделенным особым умом» человеком. Очевидно, Бушетта нашел себе образец для подражания.

Оставив в стороне пропасть, которая разделяла Бушетту и Бонанно с точки зрения занимаемого каждым из них положения внутри мафии, отметим, что их воспоминания тоже во многом отличаются. К тому времени, когда Бушетта стал рассказывать о своей жизни, он уже был pentito, находившимся под охраной государства. А когда Джо Банан в 1983 году поведал свою историю, он лишь частично отошел от дел. По этой простой причине воспоминания Бушетты представляются гораздо более правдоподобными. (Впрочем, следует заметить, что власти США настолько серьезно отнеслись к «Человеку чести», что вызвали его автора на большое жюри.)

Показательным, хотя едва ли удивительным, является тот факт, что в своих мемуарах оба мафиози оставили одинаковый и весьма значительный пробел в том месте, где следовало бы рассказать о наркотиках. Джо Банан настаивал, что никогда не имел дела с наркотиками, что они совершенно чужды его «традициям». У Бушетты вызывало язвительную усмешку предположение, что визит Бонанно на Сицилию был каким-то образом связан с героином. Оба они откровенно лгали, но причины, заставлявшие их лгать, оказались более интересными, чем могло показаться на первый взгляд. Это вовсе не была попытка преступников обелить себя.

Бушетта, несомненно, более изобретательный лжец, нежели его итало-американский кумир. До самой смерти он продолжал настаивать на том, что ему никогда не приходилось зарабатывать на наркотиках. Противореча самому себе, Бушетта также утверждал, что «в Коза Ностре нет человека, который не был бы связан с торговлей наркотиками». Эти утверждения носили все отличительные признаки той расчетливой лжи, которой особенно хорошо владели сицилийские «люди чести». На самом деле эти признаки настолько очевидны, что, вероятно, их намеренно не скрывают. Бушетта пытался убедить следствие в том, что любой, кто знает, как его разоблачить (например, судья Фальконе), должен достаточно хорошо понимать не только то, что он лжет, но и то, что он не готов сообщить нечто большее относительно весьма важной темы. Ложь была настолько беззастенчивой, что ему приходилось окружать ее дополнительным «санитарным кордоном», чтобы вирус недоверия не лишил правдоподобия остальную часть его показаний.