– Прости, – тихо проговорила она, вытираясь.

– Ничего, – отозвалась Мэгги. – У вас есть чистая одежда?

– Есть пижама в спальне. Пока что я замотаюсь этим полотенцем. Его зовут Фергюс.

– Фергюс, – повторила Мэгги. – Это он вам сказал? Возможно, это не настоящее его имя. Он бы не стал сообщать вам свое настоящее имя, поскольку он опасается, что вы сбежите. Тогда вы бы пошли в полицию и его дом нашли…

– Я не знаю, настоящее оно или нет, – пробормотала Элспит. – Но мы поженились. Он сказал, что все это должно иметь законную силу.

– Вы с ним поженились?

– Не в церкви. Мы сделали это здесь. Он заставил меня надеть свадебное платье и… – Женщина издала какой-то звук, похожий на крик чайки.

В голове Мэгги роились вопросы. О Фергюсе. Об этой странной свадьбе. О том, что он сделал с Элспит. О том, делал ли он вообще больно Элспит. О том, считает ли Элспит, что он причинит боль и ей, Мэгги. Но девочке не хотелось слышать ответы. Она понимала, что рано или поздно все-таки задаст эти вопросы, но не сейчас. Ведь сейчас она едва стоит на ногах, и весь ее мир превратился в зыбучие пески.

– Покажите мне все, – попросила Мэгги.

Держась за руки, они шли все дальше.

Мэгги молча вела Элспит, зажав лампу под мышкой и ощупывая стены в поисках розетки. Ага, вот она, надо вставить вилку. Ночник мигнул и осветил комнату. Следует быть осторожной. Если лампочка разобьется, их ждет долгая темная ночь.

Отстранившись от Элспит, Мэгги пыталась взять в толк, что к чему. Все в этой комнате было нарисованным. Все вообще. Она была похожа на гостиную, но окна…

Мэгги подошла к стене, ощупала ее, чтобы убедиться, что глаза не обманывают ее.

– Они нарисованы. Притом плохо. Он просто намалевал окна на стене. Зачем? Они же не дают света. Я не понимаю. – Девочка посмотрела на Элспит, но та только пожала плечами.

На стене были грубо, с грехом пополам, намалеваны занавески, голубое небо, зеленые поля. Краски образовали подтеки, как будто даже сами эти окна плакали над извращенностью того мира, который они скрывали.

У другой стены стоял грязный, обтерханный диван с торчащей из швов обивкой, напротив виднелось кресло другого цвета, без ножек, с мягкой спинкой. Еще на одной стене был намалеван книжный шкаф с полками и книгами без названий. Хуже того, на противоположной стене этот отвратительный тип намалевал картину, изображающую… картину. Мэгги на миг закрыла глаза, потом взглянула опять. Коричневая рама, а в ней детская мазня, жалкое поползновение изобразить три подсолнуха в голубой вазе. Жуть. Больше здесь ничего не было. Никакой мебели. Нет даже журнального столика, а ведь таким столиком можно бы садануть этого урода по голове, подумала Мэгги. Никаких декоративных подушек, которыми можно было бы его придушить. Мэгги подошла к дивану, толкнула его. Нет, он слишком тяжелый, его не сдвинешь. Как и кресло. Подавив в себе разочарование, Мэгги решила, что нельзя просто взять и сдаться.

Следующая комната оказалась еще одной спальней с небольшой кроватью. Мэгги сразу поняла, что та привинчена к стене, и не стала пытаться отодвинуть ее. Голый матрас, стопка постельного белья в изножье. Комода нет, только еще одно намалеванное окно и иллюстрированный журнал на полу. Мэгги подобрала его. На обложке красовались название – Cars, Guys, Gadgets («Машины, парни, техника») – и изображение блестящего красного спорткара неизвестной модели. Мэгги пролистала страницы, но в журнале не было ничего – ни спрятанного письма, ни подсказки, которая пролила бы свет на то, что их ждет. Не то что в детских сериалах. Девочка бросила журнал обратно на пол.

– Это его спальня, когда он ночует здесь? – спросила она.

Элспит покачала головой. Вид у нее был несчастный.

– Ах вот оно что, – пробормотала Мэгги, вспомнив двуспальную кровать в той комнате, где она нашла Элспит. Надо перестать задавать вопросы о Фергюсе. – Тут есть кухня?

На этот раз Элспит сама выдернула вилку ночника из розетки и взяла Мэгги за руку. Они вместе двинулись по темному коридору. Мэгги уже много лет не держала никого за руку, даже свою собственную мать, не говоря уж о мачехе. Странно, как сперва от прикосновения незнакомой женщины тебе становится еще более неуютно, но потом, всего через минуту, ты радуешься ему.

– Это кухня, – объявила Элспит. – Здесь есть только пластмассовые столовые приборы. Все тарелки бумажные. И нет даже пластиковых мусорных мешков. Три пластиковые миски, чтобы подогревать еду. Микроволновка, привинченная к стене… Я уже пыталась ее отсоединить, и у меня ничего не вышло. Духовки нет. И чайника тоже.

– А что вы едите?

– Обычно этот тип готовит еду внизу и приносит сюда. Иногда это бывает еда навынос – или бобы, или яичница-болтунья. Мы едим в гостиной.

– А что еще вы делаете? Я хочу сказать, что здесь нет ни телевизора, ни чего-то еще в этом духе.

– Он рассказывает мне, как прошел его день, – сказала Элспит и судорожно запахнула на себе полотенце.

– Тут есть еще одна комната. Что находится в ней?

– Это твоя комната. Пару дней назад он собрал в ней кровать. Ты хочешь на нее посмотреть?

– Нет, но думаю, придется.

Они перешли в следующую комнату. Еще одна односпальная кровать. Жалкое подобие подушки, простыня на матрасе, еще одна, чтобы накрываться, и два одеяла.

– Ночью тут не слишком холодно. Ты не будешь мерзнуть, – сказала Элспит. – Посмотри в гардеробе.

На огромном гардеробе не было дверей – опять! – и он был прикреплен к стене с помощью металлических пластин. Тут имелись несколько мягких игрушек, стопка настольных игр и, наконец, одежда для девочки, которая частью была мала Мэгги, частью велика. И вся она была розовая, самых разных оттенков. Тут были даже розовые шапка, шарф и варежки для зимы.

– До зимы три месяца. Я не могу оставаться здесь так долго. Что он может делать с нами все это время? Черт. – Девочка пнула гардероб. – Черт, черт, черт!

– Если хочешь, мы могли бы поиграть в какую-нибудь игру. – Элспит попыталась изобразить улыбку.

– На кой черт нам играть? – крикнула Мэгги. – Он вернется. Рано или поздно он вернется, и мы должны быть готовы. Я здесь не останусь. Это не мой дом. Это не моя одежда. И те дурацкие платья на стене в вашей комнате такие же мерзкие. – Она еще раз пнула гардероб. – Почему вы не боретесь, не сопротивляетесь ему? Я ребенок, но даже я понимаю, что надо сопротивляться. Нельзя позволять людям садиться тебе на шею, иначе они никогда не перестанут это делать.

– Я знаю, – прошептала Элспит. – Я знаю, что надо сопротивляться, но он пугает меня. Проще не реагировать, не злить его. Иногда мне кажется, что он, быть может, отпустит меня, если я буду делать все, что он захочет. Может быть, ему наскучит или его состояние улучшится. Он сумасшедший. Больной. – Она посмотрела на дверь, потом наклонилась к уху Мэгги: – Он сказал мне, что умирает. Если он умрет, мы сможем сбежать. Надо просто потерпеть.

Мэгги ударила женщину по щеке. Звук пощечины был как шаг к проруби на замерзшем пруду.

– Если он умрет и нас не найдут достаточно быстро, то мы тоже умрем, – прошипела Мэгги и, вырвав вилку из розетки, пошла прочь, не заботясь о том, что она может налететь на стену, и заставив Элспит тащиться за ней в темноте.

Сделав несколько шагов, Мэгги остановилась. Она не знала, куда идет. Она не останется в этой комнате. Не станет подчиняться этому уроду. Зачем облегчать ему задачу? В спальне Элспит все еще стояла вонь от того, что с ней случилось… и эта двуспальная кровать… Мэгги не могла туда пойти. Пусть ей только двенадцать лет, но она достаточно знает о жизни, чтобы понимать, что Фергюс, этот говнюк, делал с Элспит на той кровати.

От этой мысли девочку чуть не стошнило. Она повернулась и, обняв Элспит за плечи, уткнулась лицом в ее плечо.

– Простите, что я ударила вас, – пробормотала Мэгги. – Пожалуйста, не сердитесь на меня. Я не знаю, что делать.

Элспит медленно обняла Мэгги и начала гладить ее по спине, пока девочка не отстранилась.

– Ничего страшного. Я понимаю, как это выглядит со стороны. Я перепробовала все, как и ты сейчас. Пыталась отыскать что-нибудь такое, что можно было бы превратить в оружие, пыталась придумать способ сбежать, найти лазейку, о которой он не подумал. Но нашла только эти мерзкие розовые платья, которые он хочет видеть на мне. Они все одинаковые. Это такая жуть. Тут нет ничего, что могло бы нам помочь, Мэгги. Он – это единственная ниточка, связывающая нас с внешним миром. Если ты хочешь, чтобы он приносил тебе еду, приходится быть с ним милой. Если ты хочешь, чтобы у тебя был свет, надо притвориться, что у тебя был чудесный день и что ты скучала по нему. Когда он злится, у него делается такое лицо, как будто в нем живет еще одна версия его самого и пытается вырваться наружу.

– Он делает вам больно? – спросила Мэгги.

– Иногда. Не все время. Меньше, если я веду себя осторожно.

– А он будет делать больно мне?

– Думаю, это будет зависеть от твоего поведения. Это как ролевая игра. У вас в школе были такие вещи?

Мэгги кивнула.

– По-моему, это то же самое. Ему нравится, когда я называю его своим мужем. Это приводит его в хорошее расположение духа… на какое-то время.

– Я не стану называть его папой. – Мэгги топнула ногой. – Ни за что!

– Послушай, я знаю, кажется, что его соплей перешибешь, но на самом деле он сильный. Он занес меня сюда на руках. Я играю в его игру, потому что это помогает мне выживать, пока я не смогу что-нибудь придумать. Я знаю, я взрослая и должна иметь ответы получше, но у меня их нет. Потому что он не в своем уме, Мэгги. Он псих. Я даже не могу тебе это объяснить. Обещаю, я постараюсь оберегать тебя, но ты должна будешь мне помогать. Тебе нельзя его злить.

– Если он дотронется до меня, я убью его.

– Я понимаю. Возможно, мы вместе сможем придумать план спасения.

– Нельзя опускать руки, – твердо сказала Мэгги. – Нельзя просто взять и сдаться. Я буду вести себя смирно, если мы будем думать над тем, как сбежать.

– Согласна, – кивнула Элспит и раскрыла объятия.

Они обнялись и заплакали, а за дверью у подножия лестницы лежал Фергюс Эрисс и ждал смерти.

Глава 13

Очнувшись, Фергюс сумел доползти до своей спальни, но, когда он попытался подняться с пола и лечь на кровать, это ему не удалось. Верхняя часть его тела упала на нее ничком, но колени так и остались на полу. Его руки и ноги не были сломаны, несмотря на хруст, подобный треску спиленных деревьев, который он слышал, когда летел вниз. Другое дело – его голова. Первые четыре удара остались в памяти Фергюса, но затем он потерял счет. Он сломал несколько пальцев на правой руке, и кровь пропитала заднюю верхнюю часть его брюк и трусов. Он чувствовал, как влажные холодные трусы облепили его зад. Откуда взялась эта кровь? Лучше об этом не думать.

Фергюс не знал, сколько времени пролежал без сознания, об этом можно было судить только по наступившей темноте. Он собирался приготовить какую-нибудь еду для женщины и девочки наверху, пока они знакомились друг с другом. Там у них были только хлеб и кое-какие снеки. Фергюс попытался поднять голову, но хлопчатобумажное покрывало прилипло к его лицу. Ему понадобилась вся его сила и два неповрежденных пальца, чтобы отлепить ткань. Мир стал красным.

Перед глазами Фергюса замелькали розы, расцветающие на стене; завороженный вихрящейся фреской, оттенками вишневого и ярко-красного, то сливающимися, то разъединяющимися, он с трудом двигал глазами. Фергюс смотрел, как узоры постепенно покрывают его саднящую плоть. Наконец-то он может это отведать. Если красный цвет имеет вкус, это должен быть вкус клубничного сиропа. Это было вкусное блюдо, но оно слишком долго пробыло в кастрюле. Почему-то оно все еще было горячим, но Фергюс ощущал вкус металла, как будто кастрюля дала свой привкус еде. Этот привкус намертво пристал к его языку, несмотря на все его попытки сглотнуть. В его ушах с неудержимой силой грохотал водопад. Потом он превратился в кровавую реку. Она текла из его глаз и ушей, сочилась из рта, вытекала из нижнего отверстия в его теле. Болезнь, долго таившаяся в теле, вышла наружу. Это хорошо. Фергюс готов уйти.

Он хотел только одного – уйти спокойно, завернувшись в покрывало, которое когда-то принадлежало его матери и превратилось теперь в ее последние объятия. Дышать было трудно. Незримые руки сжимали грудь Фергюса, сдавливали горло. Он напряг все силы, какие смог в себе отыскать, чтобы залезть на кровать, пытался подтянуться на руках, оттолкнуться правой ногой – левую он больше не чувствовал и не знал, на месте ли она. Тело Фергюса распадалось на части. Его желудок перешел в режим свободного падения, и он плыл в потоке боли, которая уже почти не действовала на него. Боль – это лампочка индикатора двигателя, мигающая в салоне твоей машины, только и всего. Если подчинить ее себе, забраться внутрь нее, то ты видишь ее такой, какая она есть. Тело подавало Фергюсу знак, и он понимал, что оно хочет сказать.

Поняв наконец тщетность своих попыток залезть на кровать, Фергюс решил, что гора должна прийти к нему. Мало-помалу он стащил с кровати все белье, и оно очутилось на полу. Фергюс не смотрел на него – ему не хотелось видеть кровавые цветы, расплывающиеся по ткани.

В какой-то момент ноги Фергюса окончательно отказались повиноваться ему. Упав на мягкое белье, он сделал глубокий вдох, настолько глубокий, насколько позволяли легкие, и ощутил запах мыла и крема для рук, затем ароматы свежевыпеченного печенья, только что постиранной одежды… Все запахи, что дом включал в себя.

Оттолкнувшись от кровати, Фергюс ухитрился, все еще цепляясь за покрывало, заставить свое тело откатиться подальше. Покрывало было обернуто вокруг его торса так, что было видно только лицо. Фергюс перекатился еще на сто восемьдесят градусов и оказался лицом к стене, на которой перед ним начали мелькать картины.

Фергюс увидел женщину с младенцем на коленях. Вот она везет малыша в коляске. Вот она в детской больнице сидит возле его кровати… Вот она стоит у подножия детской горки, готовая поймать сынишку. Вот она с восхищением смотрит на него в тот день, когда мальчик впервые пошел в школу, его волосы расчесаны и блестят, он обут в красивые новые ботинки, на которые она копила деньги все лето. Вот она играет с сыном на пляже, не замечая холода. Вот она, нарядно одетая, сидит за семейным обедом.

Были и такие образы, которым не нашлось места на этой стене, которые Фергюс старался оттолкнуть от себя. Зачем вспоминать боль? Например, тот день, когда он узнал, что потерял мать. Когда ему сообщили, что она и его брат мертвы. Иногда он забывал, как мать выглядела, и ему приходилось заново воссоздавать ее образ в своей голове.

Теперь онемели уже обе его ноги, и Фергюс ощущал запах мочи, доносящийся из-под покрывала. Но при таких обстоятельствах мать не рассердилась бы на него. Как он может контролировать себя, если не чувствует своих ног? Надо думать, это покрывало сожгут, когда обнаружат его тело.

Сколько времени женщина и девочка находятся там, наверху? Недолго, подумал Фергюс. Сколько дней? Или прошли уже недели? Время как бешеное скакало в его голове и не хотело остановиться.

Фергюс закашлялся и выплюнул кровь. На ковер упали еще два зуба. Отчего они вывалились – от болезни или от ударов о ступеньки? Это уже неважно. Спазм сжал желудок, Фергюс задыхался. Значит, надо еще потерпеть боль, чтобы отойти в мир иной. Если боли нет, как можно отпустить жизнь? У Фергюса распирало шею, он чувствовал, как у него выпучиваются глаза. Ему стало трудно различать образы на стене. Фергюс перекатился на спину. Зачем нужны какие-то картинки, если скоро он увидит свою мать, воссоединится с ней?

Фергюс почувствовал ее поцелуй на своем лбу, ее дыхание на своей щеке. Биение его сердца замедлилось, стало неровным, пульс, этот барабан на невольничьем корабле, бой которого сопровождал Фергюса всю его несчастную жизнь, ослабел. Его глаза закрылись, и он увидел свет и почувствовал тепло. Его челюсть отвисла. Мать протягивала ему руку, стоя у подножия горки, той горки, которой была его жизнь.

Фергюс Эрисс ждал, надеясь, что теперь он наконец так и останется мертвым.

Глава 14

Кирпичные стены дома на Престонфильд-роуд, где Анджела Ферникрофт так счастливо жила и где она умерла такой жестокой смертью, казалось, впитали в себя печаль. Место преступления было давно свободно и от атрибутов расследования, и от беспорядка, сопутствовавшего смерти хозяйки дома, но семья Анджелы так и не вернулась в свой дом. Никто не захочет жить в доме в ближайшие несколько лет, до тех пор, пока люди не забудут, что там произошло убийство. До тех пор этот дом не удастся продать. Муж Анджелы, Кэл, согласился встретиться с Конни и впустить ее в дом.

– Я сделаю все, – сказал он ей по телефону. – Если это поможет, ну, вы меня понимаете…

«Поймать его» – такими были слова, которые мужчина не смог произнести.

Конни представилась, и они сели напротив друг друга за стол в кухне. Кэл Ферникрофт долго плакал прежде, чем смог заговорить. Конни молчала. Когда Кэл немного успокоился, Конни положила одну руку на стол ладонью вверх, чтобы посмотреть, возьмет ли он ее за руку, захочет ли, чтобы она утешила его.

Сперва Кэл только смотрел на ее руку, затем осторожно взял ее и заплакал еще горше.

Конни оглядела кухню. Кто-то выращивал травы в горшках, стоящих на подоконнике. Конни догадалась, что это была Анджела, и ощутила симпатию к убитой. Люди, которым нравится садоводство, заботятся об окружающей среде. Уход за растением требует прилежания и терпения. Сама Конни была в этом несильна.

Рядом с задней дверью на стене висело семейное фото. Фотографируясь, Анджела и Кэл посадили своих двух детей себе на спины, и все четверо улыбались, как будто им только что рассказали уморительную шутку.

– Этот снимок был сделан в прошлом году, – хрипло сказал Кэл. – Мы тогда отдыхали в Уэльсе. И только что пробежали по пляжу наперегонки. Я никогда так не смеялся.

Конни осторожно высвободила руку. Кэл больше не плакал.

– У вас есть фотоальбомы? Мне хотелось бы узнать Анджелу получше, иногда это помогает.

– Они на чердаке.

– Вы можете их принести? Если вам это трудно, только скажите.

– Нет-нет, я могу их принести. Просто я не бывал наверху с тех пор…

– Я попрошу кого-нибудь из полицейских. Вам нет нужды оставаться в доме, пока я буду осматриваться. Потом я занесу вам ключ.

Кэл нахмурился:

– Нет. Это не… Я не должен бежать из своего собственного дома. Мне надо еще раз почувствовать свою близость к Анджеле. До этого я всегда чувствовал ее присутствие в доме. Приходя с работы раньше, когда меня не ждали, я всегда сразу же понимал, что Анджела дома. Я не думал об этом до тех пор, пока она не погибла, не осознавал, что она присутствовала в моих мыслях каждую секунду. Как магнит, который влек меня домой. Вы могли бы мне помочь?

Конни кивнула. Кэл говорил не о фотографиях.

– Вы хотите, чтобы первой туда вошла я?

– Да, если можно.

Выйдя из кухни, они подошли к лестнице. Кэл стиснул перила. Конни не торопила его. Тяжесть, давившая на мужчину, грозила увлечь его вниз, но он хоть и с трудом, но заставлял свои ноги подниматься по ступенькам. На то, чтобы преодолеть четырнадцать ступенек, у них ушло три минуты. Добравшись до верха, Кэл тяжело дышал.

– Выбор за вами – вы можете отложить это дело или открыть дверь и посмотреть правде в глаза, – сказала Конни.

Кэл содрогнулся.

– Откройте ее вы, – попросил он.

Конни взялась за круглую дверную ручку. Та повернулась легко, и Конни подумала, что тут что-то не так. Почему-то она ожидала, что открыть это дверь будет труднее. Кэл вошел в комнату, закрыв глаза.

– Я не хочу это видеть, – сказал он, но все равно открыл глаза.

Конни, взяв Кэла за руку, смотрела, как он обозревает урон, нанесенный его жилищу. Постельное белье и матрас были изъяты, их забрали для исследования, как и шторы. Забрызганные кровью ковры также были унесены. Не было видно и одежды. Ту, которая находилась на виду, когда Анджела погибла, тоже забрали криминалисты. И книгу, которую Анджела не успела дочитать, увезли. Бедняжка никогда не узнает, какой там конец.

Кэл нерешительно улыбнулся:

– Это похоже на то, что здесь было, когда мы только что въехали в этот дом. До того как у нас появились дети. Никаких штор, минимум мебели. Мы копили деньги абсолютно на все. Мы… – На глазах у мужчины опять показались слезы. – Мы хотели мальчика и девочку, и так оно и вышло. Дом, дети, парк, находящийся совсем рядом… Все было так, как мы хотели, и я не понимаю… – Кэл упал на колени. – Я не понимаю, почему Бог забрал ее, а не меня. Не понимаю, что мы сделали, чтобы заслужить такое. – Он поднял взгляд на Конни, простирая к ней руки: – Пожалуйста, вы должны вернуть ее мне.

Сев на пол, Конни обняла Кэла, прижав его спину к своей груди. Он раскачивался взад и вперед, кричал, причитал. Конни, уткнувшись лицом в его плечо, продолжала прижимать мужчину к себе. Кэл казался совершенно потерянным, он метался между скорбью по убитой жене и любовью к детям, которым был нужен их отец.

Конни посмотрела на оконную нишу, прежде закрытую шторами, доходившими до пола. Здесь прятался убийца Анджелы, стоя неподвижно, как статуя, и наблюдая за ней. Прежде чем лечь спать, она приняла ванну, и преступник терпеливо ждал. До этого женщина убрала кухню и загрузила белье в стиральную машину, чтобы оно постиралось за ночь. Машина работала в прачечной комнате на первом этаже и в тот момент, когда наверху Анджела испускала свой последний вздох.

– В чем дело? – спросил Кэл.

Конни не заметила, как он перестал плакать. И теперь смотрел на нее через плечо.

– Вам лучше уйти отсюда, – посоветовала Конни. – Полицейские принесут мне фотоальбомы. Пару дней вы будете чувствовать себя как выжатый лимон. Вам нужен крепкий сон. И побольше.

Кэл кивнул. Конни отпустила его, и он встал с пола и протянул руку, чтобы помочь подняться и ей.

– Спасибо, – тихо сказал Кэл. – Я больше никогда сюда не вернусь.

– Я вас понимаю. Люди, которым не доводилось терять близкого человека, думают, что ты прощаешься с ним только один раз, в церкви перед похоронами. Но это не так, ты прощаешься с ним во многих местах. В его любимой кофейне, на знакомом перекрестке, когда ты ешь карри или когда надеваешь тот пиджак, который нравился ему. Прощание происходит опять и опять. Оно может показаться вам бесконечным. Вы должны знать, что это не так, но этот процесс очень долог, и иногда путь получается не прямым, а окольным. Но вам помогут справиться с горем ваши дети.

Кэл кивнул.

– Я оставлю ключи в замке, если вы попросите полицейских потом вернуть их мне, – сказал он.

– Конечно, – ответила Конни и долго смотрела на удаляющуюся спину безутешного мужчины.

Дождавшись, когда его шаги донесутся из кухни, Конни встала там, где стоял убийца. И прислонилась спиной к стене.

– Почему эта комната? – спросила она, обращаясь к пустоте. – Если ты не планировал изнасиловать Анджелу, то было легче похитить ее из кухни, чтобы тебе не пришлось спускаться с нею по лестнице. Или когда она загружала белье в стиральную машину. В любом случае, на первом этаже.

Но Конни уже ответила себе на этот вопрос, когда обнимала вдовца. Убийца хотел выкрасть именно эту версию Анджелы – жены и матери. Он желал получить ее именно такой. Он наблюдал за ее приготовлениями, за ее глубоко личными ритуалами. Да, тащить ее бесчувственное тело на первый этаж было нецелесообразно, но преступника это не волновало.

Конни не стала ждать, когда на чердак сходит кто-то из полицейских, и поднялась туда сама. Здесь стояли ряды пластмассовых ящиков, на каждом из которых красовалась аккуратная надпись. Наверное, это почерк Анджелы, подумала Конни, мелкий и красивый. Взяв три объемистых фотоальбома, она спустилась по лесенке и уселась на пол в коридоре, прислонившись к стене.

В альбоме не было ничего необычного. Фотографии, сделанные тогда, когда Анджела и Кэл познакомились, а потом поженились. Фотографии с отдыха, снимки их родителей, братьев, сестер. Затем у пары появились дети, и страницы альбомов начали заполняться фотографиями малышей, любовно напечатанными на бумаге, несмотря на современную тенденцию хранить фото только в папке на рабочем столе.

Конни дотронулась до сделанного крупным планом снимка Анджелы, сидящей на скамейке в парке, она посадила на колени обоих своих детей. Рядом с ними на траве было разложено угощение для пикника: разноцветные пластиковые стаканчики, крохотные сэндвичи и кексы. В тот день они сделали несколько снимков. Это были самые недавние из фотографий в альбоме. Тогда люди, изображенные на снимках, понятия не имели, что вскоре произойдет.

Конни встала. Надо взять эти альбомы с собой. Надо изучить каждую из этих фотографий, но времени на это уйдет немало, значит, нецелесообразно делать все это, находясь в доме Анджелы. Необходимо погрузиться в жизнь убитой женщины, почувствовать ее личность. Отыскать то общее, что объединяло ее и Элспит Данвуди.

Вздохнув, Конни взглянула сначала на часы, затем на свой мобильник. День закончился, но у нее не появилось никакой новой информации ни об Элспит, ни о Мэгги. Не было и их трупов, и это единственная хорошая новость. Надеясь, что Барда скоро освободится, Конни отправила ему сообщение. Ей пришло в голову, что она не ела уже двенадцать часов, а ее завтрак состоял только из фруктов и кофе.

«Встретимся у барной стойки в кафе моего отеля в десять вечера. Разбор полетов и обсуждение планов на завтра за ужином и выпивкой».

* * *

Когда Конни приехала в студию йоги «iYoga» в Ист-Бротн-Плейс в центре Эдинбурга, там шли вечерние занятия. Полиция уже изучила, что делала Элспит вечером перед своим похищением, и опросила всех, кто занимался в ее группе йоги. А также тех, кто разговаривал с ней или видел, как она уезжала. Полицейские изучили записи с видеокамер. Но Конни хотелось получить информацию более личного плана.

Ожидая окончания занятия, она побродила по коридорам между различными студиями, попила апельсиново-огуречной воды, осмотрела раздевалки. Обстановка в этом старинном здании была ультрасовременной и нарочито уютной, поскольку владельцы недвижимости на этой улице лезли из кожи вон, стараясь привлечь состоятельных арендаторов. Сверкающие паркетные полы и зеркала в человеческий рост как-то не вязались с великолепным фасадом здания и дыханием истории, исходящим от него, и Конни это нравилось. Ничто не обязано быть внутри таким, каким кажется снаружи. Это, разумеется, относится и к людям.

Инструктора по йоге, чье занятие Элспит посетила в тот вечер, когда ее похитили, звали Дарпана Чола. Сейчас ее занятие завершалось релаксацией и медитацией, и вид у этой тоненькой и гибкой женщины был торжественный и серьезный. Конни пожалела о том, что не может видеть цвета в этой комнате, что с ней бывало нечасто. Дарпана была одета броско – на ней был костюм с лайкрой и несколько струящихся шарфов. Металлические волокна в ее костюме блестели на свету, когда она медленно размахивала руками и двигала кистями. «Вдох на три счета, выдох на три счета», – скомандовала Дарпана. Конни не слышала этих слов, она прочла их по губам инструкторши. Все женщины в группе медленно открыли глаза и вытянулись на своих ковриках, выйдя из состояния медитации. Одни из них вернутся сейчас домой, другие отправятся развлекаться, кто-то поедет на ночную смену. Для всех них упражнения, позволяющие уйти от действительности, были на сегодня завершены.

Дарпана уходила последней, прощаясь с каждой подопечной по имени. Она хорошо знает свое дело, подумала Конни. Женщины хотели поговорить с ней, услышать от нее доброе слово или пожелание увидеть их на следующем занятии. Прежде чем Конни успела подойти к Дарпане и объяснить, кто она такая, Дарпану окликнул какой-то мужчина. Она чуть приоткрыла рот, и ее голова дернулась вбок. Она явно узнала этот голос и заметно напряглась. Конни решила, что будет лучше дать ей закончить свои дела с этим человеком, прежде чем отнимать ее время.

– Я же сказала тебе, чтобы ты встречал меня дома, – сказала Дарпана, свернув свой коврик и кладя в спортивную сумку бутылку с водой и утяжелители для рук.

Мужчина лениво улыбнулся:

– Я подумал, что мы могли бы вместе купить еду навынос. То веганское заведение за углом все еще открыто. Я плачу.

Дарпана продолжала засовывать вещи в свою сумку.

– А ты уверен, что думал именно о своем желудке? – язвительно осведомилась она.

У Конни были считаные секунды, чтобы решить, что делать – выйти вперед или отступить назад. Это был очень личный разговор, и если она сейчас подойдет к Дарпане, та поймет, что она все слышала. И Конни решила остаться на пятачке между разросшимися деревцами юкки и кулером. Дарпана в своих показаниях сообщила, что Элспит занимается у нее уже несколько лет и за эти годы они сблизились – так выразилась Дарпана, – и эти слова показались Конни слишком официальными для человека, который дважды в неделю наблюдал за занятиями Элспит в студии..

– Не начинай, – простонал мужчина. – Мы же договорились оставить это позади. Я здесь не поэтому. – Он подошел к Дарпане, когда она выходила из студии. – Чтобы из этого что-то получилось, ты должна снова начать мне доверять, иначе мы оба только потеряем время.

– Должна? – усмехнулась Дарпана. – В самом деле? А что, если я не могу?

– Тогда все кончено. – Мужчина пожал плечами. – Я могу уехать уже сегодня, если ты этого хочешь.

Он отошел, вздернув подбородок и расправив плечи, чтобы продемонстрировать широкую мускулистую грудь, обтянутую яркой рубашкой. Он позировал. Дарпана попыталась посмотреть ему в лицо, но быстро опустила глаза в пол.

– Ты знаешь, что я этого не хочу, – сказала она. – Просто забыть было бы легче, если бы мы разделили и это место, и нашу жизнь. Твой приход сюда заставляет меня думать об этом опять.

– Да ладно. – Мужчина смягчился, словно предлагая Дарпане награду за то, что она сдала назад. – Это было всего один раз. Я не так глуп, чтобы дважды пойти на риск тебя потерять. – Он приподнял подбородок Дарпаны и нежно поцеловал ее.

Не надо быть психологом, подумала Конни, чтобы понимать, что этот человек лжет – как в первом своем утверждении, так и во втором. О чем бы ни шла речь, а судя по всему, об измене, он делал это прежде и, если ему представится случай, вполне возможно, сделает это опять. Только влюбленная женщина может не расслышать в его голосе это елейное притворство, не заметить, что выражение его лица слишком уж серьезно, а взгляд чересчур сосредоточен. Этого типа нельзя назвать виртуозным лжецом, но с такой фигурой и таким лицом ему, скорее всего, никогда не было нужды совершенствоваться в искусстве вранья.

Дарпана прямо-таки растаяла в объятиях этого плейбоя, позволила ему накинуть на нее свой пиджак, закинуть ее сумку себе на плечо, подобно образцовому рыцарю двадцать первого века, и повести ее к двери. Конни выругалась и подошла к стойке регистрации, где взяла буклет и посмотрела, когда у Дарпаны следующее занятие. Завтра утром в девять часов. Если приехать сюда пораньше, она сможет застать инструкторшу в подходящем настроении, чтобы поговорить с ней об Элспит.

У Конни забурчало в животе. Сейчас она с удовольствием поела бы даже веганской еды. Все, хватит, решила она. Барда написал ей, подтвердив, что встретит ее в отеле. Идти туда было недалеко, и вечер был теплым. Пока Конни сводила воедино впечатления целого дня – от Айлши Лэмберт до Мелани Чао, затем от горюющего Кэла Ферникрофта до обманутой Дарпаны Чолы, – ее душа требовала оценки всего того, что она узнала. А также водки. Возможно, с тоником, возможно, без. Скорее всего, без, решила Конни.

Глава 15

Бар «Принц» отеля «Балморал» был изысканным, оформленным в приглушенных тонах. Конни была не уверена, что здешняя атмосфера и есть то, что ей сейчас нужно, но алкоголь – это точно самое оно. Она явилась сюда раньше Барды, а поскольку даже она опоздала на несколько минут, стало ясно, что сегодня у инспектора выдался особенно тяжелый день. Однако, пока Конни шла в свой отель, в деле Элспит Данвуди произошли некоторые подвижки. Муж Элспит отправил в отдел особо важных расследований множество цифровых фотографий, которые были пересланы на электронную почту его жены. Зайдя в номер и воспользовавшись своим ноутбуком, Конни скачала эти файлы.

Благодаря семье мужа, Элспит не была обойдена вниманием СМИ. Здесь были ее фотографии, сделанные на званых вечерах, благотворительных балах, на каких-то из них она разрезала ленты. Но Конни интересовала не эта версия Элспит, не этот парадный фасад. Потому что не это связывало ее с Анджелой. На то, чтобы найти то, что Конни искала, понадобилось всего несколько минут. Это началось с фотографий детей Элспит.

– Добрый вечер, – тихо сказал Барда. – Могу ли я заказать вам еще одну порцию того, что вы пьете?

– Я приберегла для вас барный стул. Вы не против, если мы сядем у стойки? Когда я сижу за столиком, у меня всегда бывает такое чувство, будто меня сопровождают родители. Раз вы угощаете, я выпью замороженной водки «Грей гус».

– Я не против. – Барда улыбнулся и заказал арманьяк «Шато де Лобад».

Он сменил свою обычную белую рубашку на темно-синюю и закатал рукава.

– Вы что, что-то пролили на себя? – поинтересовалась Конни.

– Мне показалось невежливым явиться в той же рубашке, в которой я проходил предыдущие четырнадцать часов, – ответил инспектор.

– Вот уж не думала, что вы из тех, кто закатывает рукава. Что, вы решили расслабиться? – Конни улыбнулась.

– Мы что же, опять вернулись в «Аббатство Даунтон»? – Барда поднял свой хрустальный бокал, и они чокнулись.

– У меня проблемы с хронологией. – Конни склонила голову набок. – Возможно, я перепрыгнула на пару веков вперед. Как звали того парня, который вышел из озера в том фильме по роману Джейн Остин? Того, который либо вообще не говорит, либо говорит так вежливо, что просто жуть.

– Ради всего святого, сегодня и впрямь был тяжелый день. «Парень, который вышел из озера»? Вы говорите о Фицуильяме Дарси.

– Я вас умоляю. Я изучала психологию, а не литературу с начала времен. И да, вы точная копия этого самого Дарси.

Конни подняла свой бокал и вознаградила себя еще одной порцией водки.

– В устах другого человека это было бы комплиментом. Как вы умудряетесь быть полной противоположностью всех остальных?

– Практика. И особенность самого Дарси в этой книге…

– «Гордость и предубеждение».

– Да, его особенность состоит в том, что он эмоционально закрыт.

– Я знаю, – улыбнулся Барда.

– Читатель должен сам додумывать его чувства. Это происходит вне его поля зрения… У вас даже такие же кудрявые волосы, как у Дарси в фильме, и такие же серьезные глаза. Кстати, какого цвета ваши глаза? – поинтересовалась Конни.

– Карие, – вздохнул Барда.

– Нет, так не пойдет, – замотала головой Конни. – Как вы думаете, сколько есть оттенков зеленого?

– Понятия не…

– Я тоже, но их много наверняка. Зеленый – это не один цвет, а целая гамма цветов. Вам надо быть более креативным. Послушайте, у меня в телефоне есть приложение с перечнем оттенков цветов. – Конни включила экран. – Вот названия цветов с оттенками и маленькими образцами. Выберите тот, который соответствует оттенку ваших глаз.

– Хорошо. Жженая умбра. Это и вправду помогает?

– Это система координат. Иногда от наблюдения за выражениями лиц людей у меня случается умственное переутомление. Другие вещи начинают делаться менее заметными, это, например, относится к одежде. А также к выражениям лиц, мимика при отсутствии цвета превращается в движение линий. И эти линии образуют узнаваемые шаблоны. Когда кто-то пытается изобразить ту эмоцию, которой не испытывает, то он тоже следует шаблону.

– Значит, вы можете определить, когда люди лгут? – спросил Барда.

– Такая формулировка не учитывает нюансов. Иногда люди говорят полуправду, то есть скрывают какую-то важную деталь. Эмоции считаются абсолютными, именно этому мы учим детей. Нарисуй веселую рожицу, печальную рожицу, нарисуй злой рот или добрые глаза… Лучший пример неоднозначности – это горе, смешанное с облегчением, когда умирает близкий тебе человек, который долго тяжело болел. Глаза, лоб и верхняя часть щек выражают горе, в то время как нижняя часть – особенно рот – демонстрирует облегчение, – объяснила Конни.

– Судя по всему, это полезный навык, – заметил Барда, отпив из своего бокала.

– Вы бы от этого взвыли, – усмехнулась Конни. – Это все равно как постоянно иметь в ухе скрытый микрофон. Мне легче говорить с людьми по телефону, лишь бы не видеть их лица. Моему мозгу необходим отдых.

– Вы не замужем? – спросил Барда.

Конни засмеялась:

– Да, не замужем, и спасибо вам за то, что вы здорово перескочили вперед на том минном поле, в которое превратился наш разговор. Мне тяжело удерживаться от чтения по лицам тех, кто близок мне. Это похоже на прослушку, которую ты не можешь отключить.

– Да, когда вовлечены твои эмоции, это осложняет дело, – согласился Барда.

– А вот общение с вами, напротив, стимулирует благодаря вашему природному умению владеть собой и сдержанности. Сегодня я провела некоторое время с мужем Анджелы Ферникрофт. Он впервые явился в их дом после того, как она была убита. Вы когда-нибудь пили замороженную водку? Она густеет, что должно бы сделать ее противной, но на самом деле из ее букета уходит резкость, и ты можешь по достоинству оценить ее вкус. Вот.

Конни на фут отодвинула от себя бокал, и Барда взял его и немного отпил.

– Неплохо, – согласился он. – С вами все в порядке?

– Нет, но я справлюсь. Тяжело наблюдать, как люди страдают, даже если тебя учили оставаться отстраненной. Расскажите мне, как идет расследование дела о похищении той девочки.

– Я помог местным полицейским, как сумел, но моя задача – это поиски Элспит Данвуди. Я не могу отвлекаться. Есть протоколы, и в полиции Шотландии служат грамотные люди. Очень важно было сделать стартовый рывок. Спасибо за то, что вы разговорили свидетельницу. Описание преступника, которое она дала, весьма поможет в расследовании.

– Да, двойник Джека Скеллингтона. Это странно. Ведь этот малый должен бросаться в глаза, не так ли?

– Я не знал, как выглядит герой этого фильма, хотя потом посмотрел фотографии, – сказал Барда.

– У вас есть дети, но вы не смотрели «Кошмар перед Рождеством»? Потрясающе. Дело в том, что, в сущности, Джек Скеллингтон – хороший парень. Он просто не может правильно просчитать ситуацию.

– Например, засовывает в свой багажник девочку и увозит ее? – спросил Барда, сделав знак бармену налить им еще.

– На этом сходство между ними заканчивается. А что вы узнали о матери Мэгги?

– Она живет в Гернси, и у нее железное алиби. Кармен – мачеха Мэгги – утверждает, что кто-то намеренно вывел ее машину из строя, так что она не могла поехать в школу, чтобы забрать Мэгги. Мы не знаем, что это – совпадение или Кармен замешана в этом деле.

– Бедная девочка, – вздохнула Конни. – Утром мне надо вернуться в студию йоги, где занималась Элспит, и поговорить с ее инструкторшей. Они были знакомы несколько лет. Если за Элспит следили или она опасалась идти от студии к своей машине, ее инструкторша, возможно, что-то заметила.

– В ее показаниях не было ничего такого, – заметил Барда.

– Знаю. Возможно, сотрудник, опрашивавший инструкторшу, не увидел в ее показаниях ничего ценного, но нам бы не помешало поговорить с нею еще раз. Когда я читала ее показания, что-то меня напрягло.

– Затем нам надо будет поехать к семье Элспит и поговорить. Они хотят услышать, что есть хоть какие-то подвижки, а поскольку новых зацепок у нас нет, думаю, нам нужно вернуться к самому началу и посмотреть, не пропустили ли мы чего-нибудь.

– Согласна. Хотя мне тошно от ощущения того, что мы толчемся на месте, отсюда и моя попытка оттянуться. Я сделала все, чтобы погрузиться в детали этого дела. Но пока что двух жертв связывает только одно: и Анджела, и Элспит регулярно водили своих детей в парки.

– Как и миллионы других родителей, – добавил Барда.

– Знаю, – кивнула Конни. – Но это все, что у меня есть. Так что мне надо отвлечься и на несколько часов занять свои мысли чем-то другим.

– Например, водкой? – Барда улыбнулся.

– Точно. Расскажите мне о своей фамилии. Откуда у вас фамилия Барда? – спросила Конни.

– Мой отец был голландским послом в Соединенном Королевстве. Здесь он и познакомился с моей матерью. Они поженились, и он так и не уехал. Моя мать была светской львицей. Они как нельзя лучше подходили друг другу. У меня были сестры-двойняшки, они были на три года старше меня. Когда мне было одиннадцать лет, девочки отправились на вечеринку, в том доме случился пожар, и они обе погибли. Я тогда только что поступил в Итон и долго не приезжал домой. На каникулы меня отправляли к родственникам. Моя мать так и не оправилась, а отец задерживался на работе все дольше и дольше. В конце концов его направили в Восточную Европу, а моя мать превратилась в тень самой себя. Если я бывал дома, что случалось редко, за мной присматривали экономка и слуги.

Конни молча смотрела на инспектора.

– Вы сказали, что хотите отвлечься. – И Барда залпом осушил свой бокал.

– Я даже представить себе не могу, каково это – потерять брата или сестру в таком возрасте. Я обожаю своего старшего брата. Он был единственным, кто… постойте, вы рассказали мне это, чтобы что-то доказать?

– Вы многое знаете обо мне. В моей жизни нет ничего тайного. Я не вижу смысла в том, чтобы что-то скрывать, это нагоняет на меня скуку. Интересно другое – сами вы мало что сообщаете о себе. Я знаю, что вы американка, что вы не можете различать цвета и что вы умеете читать по лицам, но не знаю о вас ничего личного.

– А что бы вы хотели узнать?

– Почему вы делаете свою работу вот так.

– Я психолог. Мы не работаем по шаблону, установленному раз и навсегда. Это не похоже на правила работы полицейских.

Конни взяла с подноса проходящего мимо официанта блюдце гороха, покрытого васаби, и бросила несколько горошин себе в рот.

– Я работал с несколькими психологами. Но ни одного из них никогда не заставали в мертвецкой за обниманием трупа.

Барда повернул свой барный стул на девяносто градусов и уставился на профиль Конни.

Она оперлась подбородком на руку, поставив локоть на стойку, и посмотрела инспектору в глаза:

– Значит, доктор Лэмберт сказала вам.

– Ей надо было кому-то сообщить об этом на тот случай, если начнутся расспросы. И хотите – верьте, хотите – нет, но, по-моему, она восхищается вами.

– Я могу сказать вам только то, что сказала судмедэксперту. Речь идет об углах зрения. Об угле зрения убийцы, об угле зрения жертвы. Это работает, только если вижу и чувствую то, что видели и чувствовали они. Создавать приблизительный профиль – это все равно как пускать в ход бейсбольную биту, чтобы открыть замок. Убийца белый и вряд ли выйдет за пределы своей собственной расовой группы. Ему от двадцати пяти до пятидесяти пяти лет – об этом нам говорит статистическая вероятность, – к тому же ему нужно иметь дом, машину, деньги. Его дом находится в Эдинбурге или его пригороде. Он следил за своими жертвами, а для такого слежения необходимо жить где-то неподалеку. Его интеллект не ниже среднего, поскольку он ничем себя не выдал и поскольку он умеет адаптироваться к ситуации и убеждать. Все это составляет хороший базовый профиль, но где преступник сейчас? Что он делает в эту минуту? Убил ли он Элспит? Если нет, то что он говорит ей? Чего требует от нее?

– Вы опять за свое, – сказал Барда, встав с барного стула и накинув на плечи пиджак.

– Что?

– Вместо того чтобы ответить на вопрос о себе, вы заговорили о деле. Не знаю, практиковались ли вы в этом, пока не довели свой навык до совершенства, или это получается у вас само собой, так что вы этого даже не осознаете. – Барда положил на стойку несколько купюр. – Думаю, я не стану ужинать, а сразу пойду спать. Встретимся в студии йоги.

Конни какое-то время смотрела инспектору вслед, затем побежала за ним и догнала, когда он выходил на улицу.

– Барда, подождите.

Инспектор остановился.

– Простите. Вы правы. Я провожу много времени, погружаясь в подробности жизни других людей, и компенсирую это, скрывая то, что касается меня самой. – Конни засунула руки в карманы. – Почти год моей жизни я не могла говорить. Собственно говоря, тогда я вообще не могла общаться. И теперь я только этим и занимаюсь. Тем или иным путем даю людям возможность пообщаться со мной. Даже если они мертвы.

– Понятно, – тихо сказал Барда.

– Тогда спокойной ночи.

Конни пожала плечами и сделала шаг назад.

– Спокойной ночи.

Барда пошел прочь по улицам, на которые после необычной для Эдинбурга жары пролился долгожданный дождь. Отражения фонарей на мокрых мостовых напомнили Конни Бостон. Она вернулась к стойке. Надо выпить еще водки «Грей гус». Есть воспоминания, которые лучше не ворошить, и вопросы, на которые у нее пока нет ответа. А раз так, то сон к ней не придет по меньшей мере еще час. И лучше провести этот час, сидя у стойки, чем лежа в кровати и глядя в потолок.

Глава 16

Свет не включался весь день, и Фергюс не появлялся. Ночью Мэгги и Элспит спали лишь урывками. Поутру – они смогли понять, что сейчас утро, только благодаря часам Элспит – они обе наконец крепко заснули в одной кровати, затем проснулись в поту и панике. Им обеим снилось, что они находятся в каком-то незнакомом ужасном месте, а после пробуждения кошмар продолжился.

Мэгги первой заставила себя встать с кровати.

– Нам надо взломать замок, – сказала она. – Бессмысленно ждать этого урода здесь, чтобы попытаться одолеть его. Если мы сможем спуститься с этого этажа, у нас будет больше шансов выбраться. Там наверняка есть какие-то вещи, которые можно пустить в ход, чтобы вывести дядьку из строя – стукнуть по голове чем-то тяжелым, распылить спрей ему в глаза или что-нибудь еще в этом духе.

Элспит села на кровати. При тусклом свете ночника было видно, что под глазами у нее набрякли мешки, а кожа стала болезненно бледной. Но, по мнению Мэгги, Элспит все равно была красивой.

Милой, доброй и красивой. Разумеется, было бы лучше, если бы в этой ситуации рядом с ней находился такой эксперт по вопросам выживания, как Меган Хайн, или олимпийская чемпионка по дзюдо Кайла Харрисон, или чемпионка мира по пауэрлифтингу Манон Брэдли. Мэгги нравилось читать про сильных женщин. В ее собственной жизни их отчаянно не хватало.

Но Элспит обнимала ее всю ночь и не сердилась, когда Мэгги плакала. Когда девочка проснулась, в ужасе крича и обмочив простыню, Элспит только погладила ее по голове и попросила встать, чтобы сменить простыню. У Элспит, как оказалось, тоже были дети – мальчик и девочка. И такая мать, как она, ни за что бы не решила, что ей нужно «совершенствоваться в ментальных практиках и развитии своей собственной души», что бы ни означала эта хрень, и бросить своих детей, оставив их на милость суки-мачехи и эмоционально неразвитого отца.

– Мэгги, а тебе когда-нибудь доводилось взламывать замок? – тихо спросила Элспит. – Нет, я не говорю, что ты неспособна это сделать, просто я не представляю, как к этому подойти.

– Нет, не доводилось, но нам понадобится что-нибудь тонкое и жесткое. В сериалах для этого обычно используют кредитку. У вас есть с собой кредитка?

– К сожалению, нет. – Элспит пожала плечами. – Я понятия не имею, что он сделал с моей сумкой. У меня нет с собой никаких вещей.

– Ничего. У меня есть еще одна идея.

Мэгги открыла гардероб, достала лосины и топик, на секунду порадовавшись тому, что при таком тусклом освещении можно не обращать внимания на их мерзкий розовый цвет, и быстро оделась. – Пойдемте на кухню.

Элспит последовала за девочкой без особого воодушевления, но с любопытством и воткнула вилку ночника в розетку, после чего Мэгги осмотрела каждый выдвижной ящик и каждую полку буфета. Ничего полезного.

– Вернемся в спальню, – приказала Мэгги.

В спальне она распотрошила все настольные игры и наконец нашла то, что искала.

– Эта штука ламинирована.

– Что это? – спросила Элспит.

– Карточка с магическим заклинанием из какой-то игры в жанре фэнтези. Пошли, это должно сработать.

Они подошли к наружной двери апартаментов, поставили ночник так, чтобы видеть замок, и Мэгги, засунув карточку в щель между створкой и косяком, принялась двигать ее.

– Она недостаточно жесткая. Пластик мнется по краям.

Девочка достала карточку и поднесла ее к свету.

– Это замок фирмы «Аблой», так что мы никак не сможем его взломать, – со вздохом сказала Элспит.

– Нам просто надо найти что-нибудь пожестче, – объявила Мэгги. – Что-то металлическое. Тут есть что-нибудь металлическое?

– Сначала завтрак, – ответила Элспит. – Мне надо попить.

– Точно. Мы можем разобрать микроволновку и пустить в ход какую-то из ее частей.

– Ты не сможешь ее разобрать – она встроена в кухонный шкафчик. Я пыталась оторвать ее дверцу, но тут нет никаких инструментов, нет даже металлических столовых приборов. И все винты затянуты так туго, что их не отвернуть. Я пыталась это сделать, но только сломала все ногти и все пластмассовые ножи. К тому же, даже если бы мы и смогли разобрать микроволновку, нам бы ни за что не удалось собрать ее опять, и этот тип сразу же обнаружит, что мы сделали, как только явится на кухню. К тому же без микроволновки нам не обойтись. Если нам не удастся выбраться отсюда, то потеря микроволновки станет катастрофой.

– Мы могли бы вскипятить в ней воду, спрятаться и, когда он войдет, плеснуть кипятком ему в лицо. Если у него будут обожжены глаза, мы сможем без труда убраться отсюда. Это точно сработает, надо взять по миске, подстеречь его и…

– Для этого ему и нужны два глазка во входной двери, – тихо сказала Элспит. – У нас не получится его подстеречь. Он может видеть все. Приходя, он стучит, чтобы оповестить о своем приходе. И прежде чем войти, заставляет меня встать в конце коридора, прижавшись спиной к стене и держа руки на голове. Если мы попытаемся напасть на него, вряд ли нам удастся выжить.

– Проехали, – буркнула Мэгги. – Вы завтракайте, а я не хочу есть. Возможно, у нас мало времени, так что я продолжу поиски.

– Но нам обеим нужен свет. Тебе придется пойти на кухню.

– А вот и нет. – Мэгги ухмыльнулась. – До меня только что дошло, что свет есть и в микроволновке. Надо только оставить ее дверцу открытой, когда она не работает.

Оставив Элспит делать кофе, Мэгги перешла в гостиную. Свет, исходящий из микроволновки, был тусклым, но стены коридора все же были видны. Включив ночник в розетку в гостиной, Мэгги еще раз осмотрела здешнюю мебель. Она была старой, с массивными деревянными рамами.

Девочка попыталась оторвать диванную подушку. В воздух поднялось облако пыли, но подушка не сдвинулась с места, а толстые жесткие нитки оцарапали ей пальцы. Мэгги ощупала спинку дивана, затем его бока и края деревянной рамы. Сдвинуть что-то было невозможно. Все было сшито, склеено, свинчено таким образом, что понадобилась бы бомба, чтобы это разъять. Кресло оказалось не лучше.

Плюхнувшись на диван, Мэгги со злостью уставилась на потолок. Им нужны инструменты, иначе оружие не сделать. Но каждая кровать здесь была прочно прикреплена к стене, а со шкафов и полок были сняты все деревянные части, которые можно было бы оторвать. Ее отец знал бы, что делать. Не то чтобы он был великим мастером, но им никогда не приходилось приглашать в дом рабочих, чтобы починить неисправности, это касалось и сантехники, и электрики, и текущего ремонта. Хоть бы тут имелось достаточно света. Половина проблемы заключалась в том, что Мэгги ничего не может разглядеть достаточно хорошо. С потолка свисали две лампы – по одной в каждом конце комнаты. Надо думать, их бумажные абажуры в цветочек бросали бы фигурный свет на потолок, если бы лампы были включены – если бы этот урод решил, что они заслужили право на свет.

Мэгги ненавидела его. Засыпая минувшей ночью, она спросила себя: сможет ли она убить его? Ответ нашелся за полсекунды – сможет. Она не хотела умереть здесь. Она вообще не хотела умирать в двенадцать лет, тем более здесь, в темноте, с этими дурацкими розовыми шмотками, дурацкими настольными играми и дурацкими намалеванными окнами. Если это поможет ей спастись, она, Мэгги Рассел, совершенно точно убьет Фергюса, не колеблясь. Возможно, даже если это не будет совершенно необходимо.

Мэгги встала с дивана, глядя на одну из потолочных ламп. Потолок был неровным. Кажется, пластмассовая планка, к которой лампа прикреплена, бросает на потолок тень. Крутя головой то вправо, то влево, девочка внимательно всматривалась в потолок. Она с трудом, преодолевая сопротивление ковролинового покрытия, подтащила под потолочную лампу неподъемное кресло и встала сначала на его сиденье, потом на подлокотник. До потолка все еще было далеко. Она пододвинула ночник как можно ближе к креслу. Остается только один способ дотянуться до потолка. Сделав глубокий вдох, Мэгги взобралась на спинку кресла и вытянула руки в стороны, словно канатоходец.

– Мэгги! – закричала Элспит.

Девочка повернула голову на крик, за ее головой невольно повернулось и тело. Одна нога Мэгги соскользнула с кресла, и она полетела вниз и ударилась о спинку. Этот удар вышиб из ее легких весь воздух, но замедлил ее падение. Элспит попыталась удержать Мэгги, но она подбежала слишком поздно.

– О боже, ты в порядке? Ты не ударилась головой?

– Я в порядке, – прохрипела Мэгги.

– Ты можешь дышать?

Вместо того чтобы ответить словами, Мэгги кивнула. Она задыхалась, у нее было такое ощущение, будто кто-то ударил ее кулаком одновременно и спереди и сзади.

Элспит одной рукой обняла девочку за плечи и помогла сесть:

– Почему ты не подождала меня?

– На это не было времени. Ведь рано или поздно он вернется.

– Но что ты пыталась сделать? Это же очень опасно. А что, если бы тебя ударило током?

Мэгги отряхнулась и встала, не воспользовавшись помощью, которую предложила ей Элспит.

– По мне, так уж лучше удар током, чем ждать, когда придет он. Разве не так?