Вскоре после этого как-то вечером муж мне сообщил, что с Ванессой ничего не произошло – в плане работы. Джейк говорил, закрыв лицо руками. Он был так разгневан, что мне стало страшно. Таким я его не видела со дня нашего знакомства. Я испугалась, что он может ударить меня, прижав к стене, – так поступал мой отец с моей матерью. Потом у нее на запястьях оставались синяки, и на следующий день она их прятала, натягивая края рукавов до самых пальцев.

– Это мой телефон, – процедил Джейк сквозь зубы. – Мой адрес электронной почты. И все выглядело так, будто бы я сделал это нарочно, чтобы навредить Ви.

– Ви? – не удержалась я.

Я никогда не слышала, чтобы Джейк так называл Ванессу.

– Ви? – повторила я.

Джейк поднял голову, и тут я все поняла: моя злоба значила очень мало, она не давала мне никаких преимуществ, просто не имела веса. Уже не имела!

– Скажу, чтобы все расставить по местам, – проговорил Джейк, словно бы прочитав мои мысли. – Теперь с этим покончено. И никакой этой чепухи насчет трех раз, ясно? Ты зашла слишком далеко. – Тут он чуть не расхохотался, устремив взгляд в потолок. – О боже, Люси. Я же мог потерять работу. Это ты понимаешь? Как мы будем аренду тогда платить, мать твою?!

«Начинается», – подумала я.

Джейк встал с дивана. Меня зазнобило. Это было нечто среднее между жутким страхом и едва ощутимым радостным волнением. И все же радостным волнением! Я отложила эту мысль в сторонку, чтобы подумать об этом потом. Не это ли ощущала моя мать?

Муж шел ко мне, а я пятилась назад.

– Джейк, я…

Но он не ударил меня. Он меня пальцем не тронул. Он прошел мимо меня на кухню, и я услышала, как он наливает воду в электрический чайник и включает его. Вот так просто: негромкий щелчок, привычный звук.

Сейчас чайник закипит, и жизнь продолжится.

То есть его жизнь продолжится. Теперь человеком, совершившим самое худшее, стала я.

Мой сон этой ночью разбился на получасовые обрывки, я даже толком не засыпала. Лежала без сна и пыталась понять, как же все это случилось. Не веря себе, я, словно страницы, переворачивала все части этой непостижимой истории.

Глава 27

Текстовое сообщение пришло самым обычным вечером, во время купания детей. Джейк сидел рядом. Глаза его покраснели от усталости, и под ними повисли мешки. В моей душе – там, где я обычно испытывала жалость к мужу, желание нежно прикоснуться к его лицу, поцеловать глаза, – теперь поселилась пустота. Поначалу там не было совсем ничего, потом мало-помалу поселилась наблюдательность. Я видела Джейка в невероятных подробностях – каждый волосок у него на голове, каждую пору его кожи. Мое зрение стало четким, как у камеры, которой снимают программы о живой природе. Я могла увеличивать и приближать изображение, при этом не двигаясь с места.

Я вынимала трусики Тэда из джоггеров[4], чтобы отложить их для стирки, и тут прозвучал сигнал уведомления – вселявший надежду звук, который так часто на самом деле предшествовал посланию из группы, в которой я уже больше не состояла, или от людей, которые забыли вычеркнуть меня из списка своих контактов. Ну или еще были просьбы из школы – там всегда требовались женщины-волонтеры, у которых полно свободного времени.

Но тут все обстояло иначе: незнакомый номер и цветовые пятна на том месте, где должна была находиться фотография профиля. Это была картина.



Это Дэвид Холмс. Мне бы хотелось с вами поговорить. Вы могли бы со мной встретиться?



В первый момент я подумала, что нужно сказать обо всем Джейку – именно это делает с людьми супружество: оно убирает границы даже в таких обстоятельствах, какие сложились у нас, когда мы почти не разговаривали и уж тем более не прикасались друг к другу. Мы общались только по самым насущным проблемам – тем, что относились к здоровью и безопасности наших детей, питанию, а также организации их жизни. И больше мы не говорили ни о чем.

Но я все же повернулась к мужу, держа в руке телефон. Стоило мне пошевелиться, как Пэдди, до этого тихо сидевший в ванне, вылил холодную воду из кружки, стоявшей рядом, через плечо брата. И попал на него, естественно. Тэд испустил долгий вопль, а потом расплакался. В последнее время мальчики стали ссориться чаще обычного. Они вступили в тот возраст, когда почти что угодно – цвет чашки, например, или кто первым переступит порог – вызывает внезапные приступы враждебности.

Из-за ссоры детей я напрочь забыла о желании показать Джейку эсэмэску от мужа Ванессы. Потом я завернула ребят в теплые, подогретые на батарее полотенца, и они, усевшись на кроватях, медленно и старательно читали вслух отрывки из полагающихся им по возрасту книжек. В подобных случаях я всегда чувствовала одно и то же: наши дети, прижимаясь к нам все теснее, как будто пытались забраться внутрь нас и разрушить раздельное существование наших тел.

Тэд смог прочесть всего несколько слов, и очень скоро он вообще перестал читать и устало опустил голову на подушку. Его глаза то закрывались, то снова открывались.

– Читай ты, мамочка, – попросил мальчуган.

С первых же фраз история приключений Бифа и Чипа[5] отвлекла меня, погрузила в магию слов. Но довольно скоро я поймала себя на том, что могу и читать, и думать о своем, что мои глаза и губы способны без труда действовать автономно, а мои мысли при этом легко вернулись к сообщению, хранившемуся у меня в телефоне.

По какой причине Дэвид Холмс пожелал со мной встретиться? Я пыталась вспомнить, как он выглядит, но на ум мне приходили только отдельные черты лица: каштановая борода с проседью, узкие блеклые глаза – а может, и не узкие, может, он просто щурился от света. Джейк говорил мне, что он тоже ученый и специализируется в той же области, что он сам и Ванесса, что он профессор в университете, более престижном, чем тот, в котором трудятся они. Теперь я начала более ясно вспоминать Дэвида Холмса, особенно исходящий от него дух самодовольства, который был так заметен на нашей рождественской вечеринке, на некоторых факультетских сборищах. Похоже, подобные мероприятия для него были только мимолетным развлечением, не затрагивающим основ его жизни.

Тэд зевнул. Я наклонилась, поцеловала его в щеку и ощутила кисловатый запах, исходивший от кожи под волосами и за ушами.

– Спокойной ночи, милый.

Еще один поцелуй в лоб – и хватит, решила я. Я боялась, что слишком часто целую своих детей. Нужно было делать это реже, дать им больше свободы.

Выходя из комнаты, я положила телефон в задний карман джинсов. Решила стереть сообщение, пока оно не попалось на глаза Джейку. Он мог рассвирепеть. Послание исчезнет так же быстро, как улетело отправленное мной электронное письмо. Мгновенное решение – и жизнь могла поменяться от одного легкого нажатия на экран.

Я сразу отправилась в кухню и открыла холодильник. Я слышала, как Джейк наверху, в нашей спальне, читает книжку Пэдди. Слова сливались в ровный звук. Я придвинула к себе пиалу, накрытую тарелкой, и еще что-то, завернутое в пищевую пленку. В последнее время я устраивала себе поздний ужин из остатков еды, ела, стоя около холодильника, не пользуясь ни тарелкой, ни ложкой, ни вилкой. Просто запихивала в рот один кусок за другим.

Какой-то новый вид голода заставил меня взять в руки треугольный кусок сыра и обкусывать его с краев, как яблоко. Я прошлась по всей посуде с остатками еды и нашла тунца под майонезом. Быстро отправила его в рот – теперь постоянно была голодна. Пустота, поселившаяся внутри меня, только и ждала, чтобы я хоть чем-то ее заполнила.



В детстве я однажды совершила ошибку: кое-кому рассказала о ней. О ее крыльях. О крылатой женщине.



«Ага! – услышала я в ответ. – Ну понятно! Ангел-хранитель!»



А однажды в новостях рассказали о том, что нашли скелет с крыльями. «Вот и доказательство, – пошли разговоры. – Значит, ангелы существуют. Ангелы или еще кто-то».



А оказалось, что это подделка, а никакое не чудо. Куриные крылья да чьи-то ловкие ручонки, поработавшие в темном сарае, – и мертвец превратился в нечто иное.

Глава 28

Через несколько дней у Пэдди был день рождения, и его приближение маячило впереди, словно далекий монумент, детали которого были скрыты из виду. Многолюдный праздник нам было сложно себе позволить, но, похоже, это все же было неизбежно, потому что как иначе мы могли бы порадовать сына и не дать ему ощутить себя изгоем? Я разослала приглашения еще до конца семестра, надеясь, что пасхальные каникулы будут означать, что большинство детей попросту не смогут прийти. Давно уже стало нормой в нашей школе приглашать весь класс, арендовать зал и аниматора. Однако целью таких мероприятий становилось совсем не желание доставить радость детям. Они чаще всего капризничали и ссорились, а родители именинника в лучшем случае были просто расстроены, а в худшем едва держались на ногах, дрожащими руками раздавая пакетики из переработанной бумаги с угощением, которые дети уносили с собой.

Я подолгу сидела с ноутбуком в кафе у реки, делая вид, будто работаю, а на самом деле я заказывала разные предметы для тематического пиратского праздника. Стаканы и соломинки, карандаши, упаковки надувных шариков, контейнеры с мыльными пузырями, бумажные скатерти, маленькие водяные пистолеты, свечи и крошечные йо-йо, к каждому из которых сбоку была прикреплена наклейка с изображением пирата – все разные. Я бродила по Интернету, что-то выбирала и тут же отвергала. Все это мне удавалось делать намного быстрее, чем раньше. Я просто-таки чувствовала, как во мне скапливается энергия, словно после поедания сладкого, так же быстро, как ртуть взбирается вверх по градуснику при высокой температуре.

Порой я ни о чем другом думать не могла. По ночам мне стали сниться разноцветные попугаи, здоровенные корабли с мордами драконов на носу, дождь из шоколадных золотых монеток. За день мне удавалось сделать слишком мало того, что было связано с работой. И клиенты начали обстреливать меня сдержанными мейлами. Некоторые учтивые фразы призваны были ранить не хуже оружия: «Мы разочарованы тем, что…», «Мы ожидали…», «Мы надеялись…».

И всегда «мы», даже от тех клиентов, которые раньше писали о себе в единственном числе. Видимо, ранить было легче, действуя совместно. Я чувствовала, как работа ускользает у меня между пальцев, но поделать с этим ничего не могла – слишком быстро работал мой разум. Я была способна только просматривать задания и выхватывать обрывки информации.

Несмотря на это, жизнь продолжалась – эта новая версия нормы, этот способ существования, к которому мы так быстро приспособились. Я по-прежнему каждый день забирала мальчиков из школы, хотя Джейк сидел дома и захламлял гостиную стаканами от кофе и обертками злаковых батончиков. Надев наушники, он что-то печатал, сидя с ноутбуком на коленях. Видимо, работал.

Я все так же готовила еду, загружала и выгружала посудомоечную и стиральную машины, посылала эсэмэски родителям друзей наших мальчиков, заботилась о том, чтобы дети посещали кружки после школы, чтобы они были вовремя подстрижены, следила за датами развлекательных мероприятий, покупала новую обувь, водила мальчиков к окулисту, чтобы проверять зрение. Но кое-какие дела скатывались на обочину: в доме часто было неприбрано, неуютно. Комнаты словно бы смотрели на меня с упреком. Но я заставляла себя работать. И стала работать больше. Я очень старалась.

И в этом состоянии мое сознание заметно прояснилось. Разум словно бы сбросил всю шелуху, восприятие избавилось от ненужного. Столько лет, когда Джейк по выходным уводил детей из дому – то в парк, то в бассейн, – я была твердо убеждена в том, что один из них погибнет. Это станет мне наказанием за то, что я мечтала о времени для себя, предпочитала одиночество своей семье, пусть даже на краткий миг. «Эгоистичные матери не заслуживают своих детей». Где-то я это слышала или когда-то почувствовала – как будто с кашей съела – и приняла смысл этого высказывания, как рассвет или закат, как нечто абсолютно естественное и совершенно неизбежное.

А потом это высказывание исчезло – так же легко и просто, как появилось. Мальчики выходили из дому и садились на свои велосипеды, а я уже не представляла, что они с них падают и разбивают череп об асфальт. Я не воображала моменты, когда Джейк хоть на секунду отведет взгляд от Тэда в бассейне, а инструктор отвернется и детский силуэт исчезнет под водой.

Я наконец стала ясно видеть: с детьми почти наверняка все будет хорошо. А если не будет, то не я в этом буду виновата. Я осознала, что именно это чувство должны испытывать нормальные матери. Те самые, которые были очень счастливы, довольны своей одеждой, выбранной со вкусом, и сексом раз в неделю в миссионерской позиции. А еще своей стильной мебелью и той легкостью, с которой они передавали свои чувства новому поколению. Те самые мамочки, которые уже ничего не желали для себя, но всхлипывали на концерте, где их доченьки играли на кларнете, и утирали слезы на выпускном сына, и это были слезы гордости, а не какое-то там тайное оплакивание (какое могло бы быть у меня) себя, своих растраченных сил, которые давно мне не принадлежали.

Я даже перестала заглядывать в телефон Джейка. На какое-то время после того момента, как я отправила роковой мейл, я взяла в привычку тайком вынимать телефон мужа из-под подушки, когда он спал. Я вводила дату своего рождения, искала имя его любовницы, новые фотографии. Но ничего нового не появлялось, и я научилась видеть телефон и не обращать на него внимания. Я позволяла экрану хранить безмолвие.



У гарпии, похоже, не бывает детей. Она никогда не покупала и не арендовала дом, не выбирала наволочки для подушек или ковер – один из тысячи вариантов!



Она может спать на лету. Собственное тело – ее убежище. Ее когти скрючены и готовы нанести удар.

Глава 29

Как-то раз во второй половине дня я вернулась домой раньше обычного – решила поставить кое-что в духовку до того, как поеду забирать детей из школы. После этого мне еще нужно было отвезти их на занятия по плаванию – как обычно, раз в неделю. Я снова скатилась к приготовлению самых простых блюд: горы пасты, пицца в духовке, жареная картошка, готовые супы из банок. Но на сегодня у меня была запланирована нога ягненка – нечто такое, что можно было приготовить не медленном огне и подать с картошкой и овощами, сваренными на пару. Теперь каялась я. И старалась дать Джейку что-то такое, за что он был бы мне благодарен.

Войдя в дом, я не обнаружила Джейка на диване, где он в последнее время просто-таки поселился, а по вечерам валялся без дела, уложив ноги на подлокотник. Он смотрел по телевизору передачи о космосе, об инопланетянах – людях со слегка измененными лицами. Джейк взял на себя хозяйственные дела. У меня было такое впечатление, что теперь дом более благосклонен к нему, чем ко мне. В комнатах пахло Джейком, даже когда его в доме не было. Но сегодня, когда я вошла в гостиную, диван оказался пустым. В отсутствие Джейка он выглядел каким-то до странности тоскливым и уж точно продавленным в тех местах, где Джейк так подолгу сидел и лежал.

Я отправилась на кухню, предполагая увидеть мужа там, где он часто ждал, когда закипит чайник, совсем как мои соседи по общежитию в университете. Одного нелюдимого студента я только возле чайника и встречала – он все время готовил себе растворимый кофе или лапшу. В ожидании, когда закипит чайник, парень проводил руками по сальным волосам.

Но и на кухне Джейка не оказалось. Я поднялась по лестнице на верхний этаж, по пути собирая вещи Пэдди и Тэда – два джемпера, носок, кусочки несобранной головоломки.

– Джейк? – крикнула я, запрокинув голову.

Он оказался в ванной, с банкой белой краски и широкой плоской щеткой: закрашивал то, что Тэд написал на стене карандашом несколько лет назад.

– Привет!

Джейк обернулся и тут же возвратился к прерванной работе. Странно, но на нем были джинсы – старые, болтающиеся на поясе, и поэтому он носил их с ремнем и надевал только дома. И еще поношенная футболка с названием группы, которая нравилась Джейку пятнадцать лет назад.

– Решил, что будет лучше чем-то заняться, – сказал он, глядя на стену и обрабатывая угол краской, хотя там уже воцарилась девственная белизна. Он медленно выдохнул. – Еще несколько недель до слушаний.

Последние два слова Джейк будто бы подчеркнул, придав голосу чуть насмешливый тон. Он мне уже говорил, что собирается сказать, что у него просто палец соскользнул и письмо он отправил по ошибке. Про меня он не собирался говорить ни слова. Если – и когда! – он вернется к работе, то он пообещал мне, что никакой Ванессы больше в его жизни не будет. Он уйдет из рабочих групп и комиссий, где они трудились вместе, и станет обходить ее в коридорах.

– Послушай, Джейк…

Я сжимала и разжимала пальцы и искала такие слова, каких еще ему не говорила. Нет, не «прости», конечно, – это слово было сказано уже так много раз нами обоими, что утратило какое бы то ни было значение и превратилось в своеобразную шутку. Стоило кому-то из нас его произнести – и мы истерически смеялись.

– Спасибо… – пробормотала я. – Не знаю, говорила ли я тебе это. Спасибо тебе за то… что уберег меня от этого… взял все на себя.

– Взял на себя?

И все-таки мне удалось сказануть нечто несуразное.

– Я не то имела в виду… Я просто хотела сказать… Спасибо.

– Взял на себя… – повторил Джейк, качая головой с таким видом, будто бы он взвешивал эти слова, оценивая их значимость.

Он отложил кисть и пошел к раковине, чтобы вымыть руки. На его джинсы, руки до локтя и лицо попало несколько маленьких белых капель. Он шагнул ко мне, и я инстинктивно протянула руку, чтобы стереть краску с его щеки.

Джейк резко остановил мою руку и задержал в своей. Не встречаясь со мной взглядом, он поцеловал меня – грубо и страстно, не дожидаясь ответа. А потом начал наклонять меня назад – сначала легко, а потом все с большей силой, придерживая одной рукой меня за спину.

Никакой прелюдии – ни медленной, ни быстрой, ни нежной, ни резкой. Я ничего не чувствовала, я почти не ощущала рук мужа, когда он рванул вверх край моего топа и грубо сжал одну грудь. Джейк раньше никогда не прикасался ко мне вот так, будто я была всего-навсего телом.

Я лежала на коврике на лестничной площадке, а он расстегивал ремень. Он снова поцеловал меня – на этот раз более нежно – и наконец посмотрел мне в глаза так, словно что-то проверял. Я кивнула. «Конечно, – подумала я, – это же самое малое, что я могу сделать».

Джейк двигался надо мной, а я вдруг заметила на стене постер – очень старый, он висел в квартире Джейка в то время, когда он учился в университете. Я вспомнила, как у нас с Джейком в первый раз был секс. Это было нечто неловкое, но страстное. В ту ночь светила полная луна. Я думала о том, как мы раздевались, и как бледный лунный свет озарял наши тела, и как мы казались себе новыми – друг для друга и для всего мира.

Глава 30

Мне предстояло забрать мальчиков из школы и вести их в бассейн в таком состоянии, когда у меня саднило между ног. Встану у ворот, буду спрашивать детей про новые устройства на игровой площадке и гадать, пахнет ли от меня этим самым. Интересно, многие ли забирали детей из школы сразу после секса, поправляя блузку под курткой?

Пэдди и Тэд вышли из школы усталые и голодные. Я забыла принести им что-нибудь перекусить. Пришлось зайти в магазин, около которого была привязана собака. Она громко залаяла и напугала Тэда. Я опустилась на колени на тротуаре и обняла маленького сына, одетого в школьную форму. От него пахло школой – котлетами и капустой с едва заметной примесью запаха мочи. Тэд не переставал плакать, пока собаку, продолжавшую лаять, не увел хозяин. Маленькие руки Тэда обнимали меня за талию, а я думала о Джейке. О том, как его пальцы грубо хватали меня – он словно бы забыл, какие прикосновения мне нравятся. Тэд уткнулся промокшим от слез носом мне в шею, и я стала гадать, почувствует ли он, что случилось со мной дома, уловит ли исходящий от меня запах мужчины, своего папочки.

– Это же просто собака! Перестань хныкать, медвежонок Тэдди! – прокричал Пэдди, морщась от презрения к младшему брату.

В ответ на эти слова Тэд разрыдался еще сильнее, запрокинув голову и широко открыв рот. Прохожие оборачивались и смотрели на нас.

– Затк… тише, Пэдди. Ради бога, он вправду испугался.

Я нашла в кармане скомканный бумажный платочек и промокнула им щеки Тэда, стараясь ловить слезы, пока они не выкатились из глаз. Я бы оставила детей в машине, но прекрасно знала, какими взглядами меня одарят за это про хожие.

По дороге до бассейна (движение было плотным, начался дождь и забрызгивал лобовое стекло) Пэдди принялся колотить по спинке моего кресла мысками ботинок. Ботинки были хорошие, прочные. Мы их выбрали вместе как-то раз в субботу, и Пэдди гордо расхаживал в них по полу обувного магазина.

И вот теперь он бил и бил ногами по спинке сиденья, равномерно и настойчиво, и всякий раз, когда я велела ему перестать, он принимался за это снова. Мой голос звучал все более сердито и напряженно, а потом начал срываться.

– Ты ужасная, мам! – прокричал Пэдди вскоре, ответив на мой гнев своим, и в очередной раз нанес мне удар по крестцу.

Я вскрикнула. Боль растеклась по всей спине. Глубоко внутри меня еще пульсировала боль от секса с Джейком, и она казалась укором. Я почувствовала, что Пэдди прав. Он понял, какая я.

Несколько минут оба моих сына сидели тихо. Их словно бы убаюкали покачивающийся вверх и вниз пейзаж за окном и мерное урчание мотора. Но как только закончились снэки, дети начали драться, и звуки потасовки разорвали тишину. На вопли детей я отвечала своим криком.

– Он меня назвал вонючей задницей, мамочка!

– Вот и нет! Он врет!

– Прекратите! Замолчите оба! Хватит орать!

Но от кого-то из мальчишек действительно воняло. Кто-то – скорее всего Тэд – плохо подтерся, и салон машины наполнился запахом засохших детских какашек. Вонь лезла в нос, впитывалась в волосы, под ногти.

И снова вопли, а потом отчаянная борьба рук – слишком коротких, чтобы мальчики могли дотянуться друг до друга из детских кресел. Глядя в зеркало заднего вида, я видела, как Пэдди пытается расстегнуть ремень безопасности, подлезть под него и дотянуться до рук брата, а Тэд отчаянно мотал руками в воздухе в попытке защититься.

Мы ехали по длинной, тихой жилой улице. Поблизости не было видно ни других машин, ни «лежачих полицейских», ни даже пешеходов на тротуарах. Только одна-единственная птица сидела на фонаре. Она встряхнула перьями и наклонила голову. Я еще раз посмотрела в зеркало заднего вида и увидела, что мальчики, дотянувшись друг до друга, взвизгивают от натуги. Я ощутила, как внутри меня закипает злоба – моя забытая подруга. Я впилась ногтями в обивку руля и до боли стиснула зубы.

Выжав педаль газа до отказа, я почувствовала, как нарастает скорость, как ее сила прижимает меня к спинке сиденья. И чем сильнее разгонялась машина, тем сильнее я чувствовала – именно чувствовала, а не слышала, – что на заднем сиденье затихает драка. Я могла и не оборачиваться, чтобы понять, что Пэдди подлез под ремень безопасности и, сидя прямо, смотрит вперед. Только доехав до конца улицы, я медленно убрала ногу с педали газа и начала сбавлять скорость. И только тогда, когда я на протяжении нескольких секунд не слышала никаких звуков, я посмотрела в зеркало заднего вида на сыновей. Их мордашки были залиты слезами. При этом они не были полусонными, они не дрались, а смотрели вперед, и глаза их стали затуманенными, и понять, о чем они думают, я не смогла.



«Она плохая мать», – могут сказать люди.



Но они могли бы задуматься: а эта мать – человек? Или она только имеет форму человека, ведь у нее есть руки и ноги, и они там, где им положено быть.

Глава 31

Я встретилась с Дэвидом Холмсом в ресторане, где мне не доводилось ни разу бывать раньше. Мне казалось, что для похода в такое место нужно особым образом одеться – так, как одеваются вдовы в душещипательных американских драмах: облегающее платье, подпоясанное ремнем, прозрачные колготки, фирменные кожаные «шпильки». Я не могла представить случая, по которому заказала бы столик в этом ресторане. Никакой день рождения или годовщина свадьбы не заставили бы меня мечтать об этих кремовых стенах, шикарных домашних растениях на окнах, загораживавших посетителей от любопытных взглядов прохожих.

Дэвид назначил место и время. Это я предоставила ему. Мне было достаточно отправить ответ:



«ОК. Когда? Л.».



Этот ответ я отправила посреди очередной бессонной ночи. Недоспанные часы окружали меня черным океаном, кровать колыхалась во тьме хрупким плотом. Утром мне пришлось проверить, действительно ли я отослала эсэмэску, а не поступила так, как делала много раз раньше, – просто провела по тексту пальцем, а отправлять не стала. Это сообщение я не стерла. Мне нравилось к нему возвращаться, когда мое сознание становилось особенно беспокойным и я боялась, что мои мысли вырвутся из моей головы и убегут за окно. Слова из сообщения меня успокаивали, заставляли медлить.

Несколько часов Дэвид Холмс не отвечал. Видимо, он утратил надежду и сожалел о том, что отправил мне сообщение. Или попросту был занят. Работал. Я пыталась представить Дэвида в белом лабораторном халате или в заполненной студентами лекционной аудитории. Но это было очень сложно. Я видела его только на фотографиях – с бокалом дешевого вина на корпоративных факультетских вечеринках, едва заметно морщившегося, делая из вежливости маленький глоток.

И теперь я гадала, узнаю ли Дэвида. Я назвала его имя метрдотелю – девице с модельной внешностью, – стараясь, чтобы все выглядело так, словно у нас деловая встреча. Девица вытянула руку и указала в дальнюю часть зала. Конечно, Дэвид не стал бы садиться у окна – даже при том, что его заслонили бы папоротники. Но, скорее всего, очень немногие из его знакомых явились бы в этот ресторан. Они бы предпочли ресторанчики по соседству со своими элегантными домами с витражными окнами. Там они знали всех официантов по имени.

Я увидела Дэвида раньше, чем он заметил меня. Похоже, он с интересом изучал меню, и я подумала, не выберет ли он что-нибудь чересчур пахучее – яйца по-флорентийски, к примеру, – и мне придется наблюдать за тем, как он запихивает эту массу в рот. Но как только я подошла к столику, Дэвид решительно отложил меню в сторону, встал, скованно улыбнулся мне, быстро пожал руку (кожа у него была сухая и холодная), на миг встретился со мной взглядом и сел. Он выглядел менее формально, чем тогда, когда мне случалось видеть его раньше: светло-голубая оксфордская рубашка, без пиджака, верхняя пуговица расстегнута. И он показался мне более старым, чем запомнилось: кожа у него на шее висела складочками. Его руки, лежавшие на столе, были немного волосатыми, кожу покрывали старческие пятнышки. По всей видимости, он был лет на десять старше Ванессы. Я не удержалась от мысли: неудивительно, что она предпочла Джейка, его молодость, почти мальчишескую силу.

Я опустила глаза, боясь, что меня бросило в краску. Я понимала, что Дэвид оценивает меня, обманутую жену. Я оделась в самое лучшее, что смогла разыскать в своем гардеробе, но чувствовала, что живот слишком сильно перетянут поясом брюк, а бедра все глубже проваливаются в подушку стула, обитого кожей.

– Может показаться странным то, что я пригласил вас сюда.

Дэвид произнес это не как вопрос. Он словно был абсолютно уверен в испытываемых мной чувствах – он их как бы уже оценил и счел разумными. Разумность – эта оценка для людей типа Ванессы и Дэвида Холмсов была самой высокой. Для людей с огромными спальнями и мизерными суммами заклада. Для людей, выросших, веря в то, что разумно иметь такую жизнь, какую они хотят.

Я кивнула и сделала глоток воды из бокала, стоявшего передо мной:

– Зачем вы хотели встретиться со мной?

Я решила не вести светских бесед. Не думала позволять ему расслабиться.

Подошел официант. Дэвид разжал было губы, но осекся и подождал, пока я закажу себе еду. Я попросила принести мне чай. Он в это время по-другому положил руки на стол. Все еще не было впечатления, что он нервничает. Он словно бы делал только то, что считал нужным в этот момент. И у меня возникло такое чувство, что этот человек всегда знает, что делать.

– На самом деле…

Дэвид кашлянул. Это был тот самый звук, который я слышала при разговоре с ним по телефону, – долгое, влажное хрипение. Меня замутило, но это быстро прошло.

– На самом деле, у меня есть просьба. Вернее… я хочу попросить вас об одолжении.

Взгляд Дэвида метнулся к моим губам, и я поняла, что прикрываю их рукой. Я опустила руку. Я с трудом следила за реакцией собственного тела и вела себя абсолютно противоположно Дэвиду Холмсу. Его жесты были сдержанными и плавными, абсолютно выверенными. Возможно, когда он был моложе, его пластика была подвижнее, но я в этом сомневалась: в студенческие годы мне довелось встречать несколько разновидностей людей этого типа, как бы оставшихся в прошлом веке. Такие мужчины всегда знали, как себя вести, как двигаться, как жестикулировать.

– Слушаю вас.

Я на миг нахмурилась – ничего не смогла с собой по делать.

Официант принес мне чай и поинтересовался, хочет ли чего-нибудь Дэвид. При этом он назвал его «сэр» и вернулся в ту часть зала, что находилась ближе к окнам. А свет в окнах словно бы потускнел и отдалился, как будто ушел в прошлое.

– Я хотел спросить, не могли бы вы поговорить с вашим супругом… – Дэвид слегка поморщился, произнося последнее слово, – относительно ситуации у него на работе. Насчет того, есть ли возможность… какой-то шанс… что он смог бы найти… – он снова неприятно прокашлялся, – работу… в другом месте.

И снова в тоне Дэвида не прозвучал вопрос. Это скорее было похоже на приказ, чем на просьбу. Дэвид словно бы давал определение чему-то, что мне уже было известно, а не сообщал нечто новое. Ну ясное дело: профессор Дэвид Холмс ни за что бы меня ни о чем не попросил, ведь искренняя просьба сделала бы его уязвимым. Однако при этом он мог ожидать чего-то подобного с моей стороны.

– Вся эта история ужасно сказалась на моей жене, вы же понимаете… на Ванессе. Эта фотография… Я точно знаю, она бы никому ничего не сказала. И никогда бы не попросила ни о чем ни его, ни вас. А она здесь так счастлива. И она эту фотографию не посылала, а значит…

Забавно, как мой гнев возникал и мгновенно исчезал в обществе этого человека. Гнев вообще осмеливался робко возникать, но деваться ему было некуда, да и выразить я его не могла, поэтому злость возвращалась внутрь меня, поглощалась и перерабатывалась, после чего перетекала в мои руки. Пальцы дрожали и едва могли удержать хрупкую китайскую чашку. Я с трудом справлялась с тем, чтобы не пролить чай на скатерть. Но я постаралась спокойно произнести:

– А Ванесса знает, что вы здесь?

Дэвид поспешно покачал головой:

– Нет. Это бы ее только расстроило. Ей стало немного лучше… в последнее время.

– Значит, вы остались вместе?

Впервые за все время разговора я заметила раздражение на лице Дэвида – он не успел вовремя сдержаться. Чуть-чуть скривилась его верхняя губа, едва заметно натянулась кожа под глазами. Но когда он заговорил, его голос был лишь самую малость приправлен злостью:

– О… да. Конечно. Я верю в… – Он взял салфетку, положил перед собой, шевельнул ногой. Несколько мгновений он явно пытался подобрать подходящее движение. – Я верю в прощение. Как и вы, видимо?

Вот теперь Дэвид уж точно распсиховался не на шутку. Его губы и брови начали двигаться одновременно. А я ощутила прилив крови к голове. Интересно, он это заметил? Я непроизвольно мотнула головой. Нет, Дэвид не мог понять, что со мной.

– Нет? Что ж. Это определенно интересно, но меня абсолютно не касается. – Движения Дэвида вновь стали выверенными, сдержанными. – Но, как я уже сказал, если бы вы могли предложить…

Я вскочила, даже не успев понять, что делаю. Стул упал на пол с громким стуком, и этот звук нарушил уютный, приятный фон негромких шумов позднего утра. Краем глаза я видела, что Дэвид старается не реагировать на мое поведение. Он смотрел в одну точку, сидел совершенно неподвижно, словно бы впитывая новые сведения и приходя к интересному выводу.

Он не пошевелился, чтобы помочь мне, не назвал меня по имени.

Я представила, как он произносит: «Очень жаль». И пожимает плечами: «Печально для нее…»

Даже тогда, когда я была уже совсем недалеко от дверей, мне все еще казалось, что я вижу Дэвида. Вижу, как он жестом подзывает официанта и просит принести счет.



Отрезок времени – хрупкий и прозрачный, как стекло.



Я снова наблюдаю за ней: она выходит из ресторана и шагает по улице. Солнечный день. Она прикрывает глаза ладонью и видит, как свет проходит сквозь пальцы и окрашивает их в цвет рубина.



Мир вращается вокруг нее, как всегда, – улей неведомых жизней. Никто не догадывается, никто не подозревает – даже на секунду, – что она сделала.

Глава 32

Когда мальчики были совсем маленькие, я часто думала о том, чтобы уйти из дому. Я представляла себе гостиницу B&B[6] на берегу моря и то, как по утрам в окна будет литься свет, словно бы и не замечая, что я существую. Я воображала, что там все предметы будут выглядеть иначе – чайники, подушки, ситечко душа, туфли, – и все это не будет требовать моего внимания. Никому и ничему я буду не нужна.

– Хочу, чтобы был солнечный день! – раскапризничался Пэдди в день своего праздника.

А день выдался серый и прохладный, и я гадала, с чего мой сын решил, что мы способны управлять погодой. Наверное, это был еще один из тех праздников, правила приготовления к которым я забыла. Хватит ли разных блюд для вегетарианцев? Достаточно ли я придумала игр или в развлечениях детей наступит пугающая, гнетущая пауза, как это случилось, когда Пэдди исполнилось шесть? Пятнадцать крошечных людей смотрели на меня в упор, стоя на деревянном полу. Сначала бесконечные игры типа «Угадай мелодию», а потом детишки постарше и поумнее начали ныть.

Все утро я прибирала в доме, что-то мыла и протирала, готовила треугольные сэндвичи, нарезала десятки колбасок из морковки и огурцов, которые не будут съедены. Но было очень важно подать эти блюда, продемонстрировать, что ты знаешь, как это важно, чтобы дети были обеспечены овощами. Я трудилась с профессиональной скоростью, мои руки двигались согласно собственной логике. Я резала, раскладывала по блюдам, украшала, и у меня в глазах слепило от знакомых картин на блюдах, которые дети должны были легко узнавать. Я наблюдала за домашними, мне было интересно, замечают ли они, с какой быстротой я работаю, но нет, никто ничего не замечал.

Мы решили устроить праздник дома в целях экономии, но я напрочь забыла о том, сколько в это надо вложить труда, ведь брешь между нашим домом в его нынешнем состоянии и таким, какой годился для приема гостей, давно наметилась. Должно было собраться двадцать детей, включая наших сыновей, то есть намного больше, чем я ожидала. Судя по всему, мало кто решил уехать из города на пасхальные каникулы. Я старалась радостно отвечать на каждое согласие на наше приглашение. «Чудесно, – такие эсэмэски я отослала несколько раз. – Пэдди будет в восторге».

Джейк не понимал, с какой стати я так стараюсь. Он не хотел этого праздника, как не желал и предрождественской вечеринки. Похоже, ему хотелось превратить нашу семью в герметичный отсек, закрыться в воздухонепроницаемом контейнере.



– Ну тогда скажи Пэдди, что все отменяется! – буркнула я, но муж только плечами пожал.

– Уверен, ему понравится, – проговорил он дружелюбно.

Джейк в итоге воспринял мои приготовления к празднованию дня рождения старшего сына как нечто позитивное. После того что произошло в тот вечер на лестничной площадке, Джейк словно бы смягчился, стал уступчивее. Он перестал тяжко вздыхать, проходя мимо меня, больше не вел себя так, будто я – препятствие на его пути. Утром в день рождения Пэдди он стал помогать мне: надувал воздушные шарики, повесил транспарант над входом в кухню, спрятал призы для игры в поиски сокровищ.

* * *

Детский праздник – как смерть: реален только тогда, когда случается. На самом деле его невозможно ни спланировать, ни вообразить. Он всегда полон неожиданностей. Когда мальчишки – а явились только мальчишки, невзирая на все мои старания, – ввалились к нам в дом, я сразу поняла, что, как бы усиленно я ни готовилась, праздник превратится в оргию. А может быть, начала догадываться я, так получилось именно благодаря моим стараниям, моим упрямым упоминаниям о пиратской вечеринке, которой сопутствуют оружие и повязки на глаз… а от этих самых повязок дети хуже видят.

Мы распахнули двери, ведущие в сад. Дети гурьбой высыпали на лужайку. Светило солнце, стало неожиданно тепло (и Пэдди поблагодарил меня за это), и начались поединки на мечах, а часть ребятишек забралась на батут.

– Обувь снимите! – прокричала я слишком громко, и у меня словно наждаком ободрало горло.

Джейк стоял рядом со мной в дверях и хохотал, глядя на десяток маленьких пиратов, сталкивавшихся один с другим. Повязки на глазах съезжали, острия картонных мечей грозно топорщились. А я смотрела на Джейка, удивляясь тому, что его все это забавляет, а не тревожит. Я легонько прижалась к мужу и попробовала впитать это кожей – эту спокойную радость, некую отстраненность, которая, похоже, служила ключом к наслаждению отцовством. Я старалась не думать о том, насколько легче это было для мужчины – сделать семью чем-то вторичным, не требующим оправданий и извинений. Мы простояли так две секунды, может быть, три, впитывая солнечный свет. Тепло, приносимое им, было так похоже на любовь, согревавшую наши лица.

И вдруг со стороны батута донесся крик – прерывистый, как бы захлебывающийся. Он тут же перешел в откровенный детский рев. Дети мгновенно перестали прыгать, сетки по бокам от батута замерли. Из середины компании выбрались двое детей – Пэдди и его приятель Томас. Они были все в крови.

Поначалу меня так радовала возможность присмотреть за таким количеством детей, а тут оказалось, что я за двумя-то присмотреть не сумела. Как только родители удалились – с явным облегчением, даже не задержавшись для светской беседы, – я почувствовала себя так, словно подтвердила свою квалификацию в деле обращения с детьми. Но на самом деле никакой квалификации не было и в помине. Я только улыбалась, стараясь выглядеть опытной, зрелой мамой.

И вот теперь ко мне бежали двое раненых детей. У обоих текла кровь, она заливала глаза, стекала по подбородку. Я поняла, что все это было ошибкой. Никакая я была не мама. Я была просто глупой девчонкой, которая оступилась и попала в такую вот жизнь. Но свою роль я сыграть могла, как всегда. Я бросилась вперед, Джейк тоже. Сначала я, охваченная паникой, подбежала к Томасу и стала внимательно разглядывать его лицо. Я сразу же увидела, что кровотечение вызвано одной-единственной ранкой длиной в пару дюймов на лбу. Порез на гладкой детской коже выглядел неприятно.

– С ним все нормально! – прозвучал голос Джейка. – У него только из носа кровь течет.

Я поняла, что он говорил о Пэдди, и ощутила жуткое чувство вины за то, что уделила внимание другому ребенку.

– Они то ли лбами стукнулись, то ли…

Я опустила глаза и увидела руку Пэдди, сжимавшую маленький деревянный меч.

– Это же не твой меч, детка, – сказала я, догадываясь, что могло произойти.

Сын взял у кого-то это оружие, эту до странности острую штуку, а Томаса поранил по ошибке – а может быть, и нарочно – в то время, когда они прыгали на батуте. Я безмолвно молилась о том, чтобы это была случайность: «Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет случайность!»

Я увела мальчиков в дом, достала из кармана бумажный платочек и прижала к ранке на лбу Томаса. Пэдди сидел рядом со мной, прижимая к носу окровавленный платочек. Каждые несколько секунд он судорожно всхлипывал.

Джейк велел всем детям немедленно слезть с батута.

– Он меня ударил, мамочка, – прогнусавил Пэдди, продолжая держать под носом бумажный платок.

Я посмотрела на Томаса. Тот не слишком убедительно покачал головой, и его глаза наполнились слезами. Я ощутила прилив радости: в конце концов не мой сын совершил насилие, а вот этот мальчик, мать которого, жуткая воображала, вечно торчала у школьных ворот, а отец всегда был облачен в строгий деловой костюм. Не успев сдержаться, я широко улыбнулась.

– Ну никто никого бить не должен, правда? – проговорила я невыразительно, стараясь держаться серьезно.

– Но, мамочка, я его не бил! – принялся спорить Пэдди. – Я его случайно мечом задел, а он меня стукнул!

Сын начал отплевываться. Кровь из носа попадала ему в рот, а когда он говорил, капала на стол.

– Запрокинь голову, – велела я Пэдди. – Как бы то ни было, давайте будем помнить… – В этот раз я ничего не смогла поделать с собой и посмотрела на Томаса. – Добрые руки, добрые слова. Разве вас не этому учат в школе?

Сердце у меня наконец стало биться ровнее. Я старалась дышать медленно. Я то и дело мысленно напоминала себе о том, что я ни в чем не виновата. Я устроила для Пэдди хороший праздник. Я сделала все, что могла.

Я сразу же отправила эсэмэску матери Томаса, Саре. Я понимала, как важно быть последовательной и совершить все те шаги, какие совершали в школе, когда посылали домой отчеты о происшествиях, – до странности бюрократические документы, похожие на полицейские рапорты об убийствах, вплоть до изображения очертаний человеческого тела, где место травмы было обведено неровным кружочком. «Ушиб плеча о голову другого школьника», «Падение в сенсорном саду»[7], «Приложен лед»…

«Томас ударился лбом, прыгая на батуте, – написала я Саре. – С ним все хорошо. Думаю, швы не понадобятся. X[8]».

Зря я упомянула о швах или нет? А «целую»… стоило ли вставлять в эсэмэску или без этого мое послание прозвучало бы слишком резко и пугающе? Я устояла перед искушением извиниться письменно, но когда Сара явилась, чтобы забрать Томаса, «простите» и «извините» посыпались из меня как из рога изобилия. Все мое изнеможение выплеснулось водопадом к ногам этой женщины.

– Ничего страшного, – сказала Сара, поджав губы и изучая ранку на лбу сына. И вдруг она спросила: – А сколько детей было на батуте?

Она устремила взгляд на лужайку, где четверо или пятеро детей, уже без всякого оружия, весело скакали на батуте, озаренные солнцем.

– Ну… их было довольно много, но мы отобрали у них мечи… Мне так жаль… Сара, мне вправду очень жаль. Я чувствую себя просто ужасно.

Я действительно ужасно чувствовала себя в этот момент, хотя ранка на лбу Томаса уже почти затянулась и он улыбался от уха до уха, играя в «музыкальные стулья». Он прекрасно поел на пикнике, сначала он громко оповещал всех о том, что он вегетарианец, а потом слопал пять сэндвичей с сыром и гору сырых овощей. Я рассказала об этом Саре, чтобы как-то сгладить историю с травмой. Я была хорошей матерью! Я нарезала кучу треклятой моркови!

Сара не изменилась в лице. Она продолжала смотреть на меня с таким видом, будто была моей учительницей, несравненно более взрослым и проницательным человеком. Все это так и было. Тем не менее я должна была произнести эту фразу:

– Ну, на самом деле он ударил Пэдди по носу, так что… – Сара поджала губы, а я выкрутилась, решив, превратить все в шутку: – Мальчишки, что с них взять?

На самом деле у меня было такое чувство, будто я кричу и выдергиваю себе ресницы. Но я все же произносила эти слова…

Сара вздернула брови:

– Что ж, спасибо за праздник. Пойдем, Томми.

Я протянула Саре подарочную бумажную сумку с сувенирами с праздника – как бы последнее предложение мира. Сумка была довольно тяжелая, набитая доверху. На ней были изображены крошечные мультяшные пираты, они отчаянно карабкались наверх. Я заметила, что Сара медлит, но ее сынок схватил сумку и решительно зашагал к двери, размахивая подарком и что-то напевая себе под нос. Вскоре ушли и другие дети. Буря миновала так же быстро, как нахлынула, и в доме воцарилась атмосфера усталости и осязаемого облегчения. Мы вчетвером уселись в гостиной. Мальчики молча копались в подарках, а мы с Джейком только вздыхали.

Муж сидел слишком близко ко мне, и вдруг мне показалось, что будет так естественно положить голову ему на плечо. Джейк наклонился и поцеловал меня в макушку. Это был краткий поцелуй. Мое тело не отозвалось на него, я даже не вздрогнула.

Краем глаза я увидела, что Тэд безмолвно следит за нами, пережевывая конфету. Из уголка его губ потекла струйка слюны. В следующее мгновение обернулся Пэдди, он отвлекся от своей сумки с сувенирами. Я сидела неподвижно, не отодвигаясь от Джейка. Пусть мальчики видят нас такими. Счастливыми.

А может быть, это могло быть по-настоящему. Щелчок выключателя – и мы смогли бы поговорить об этом поздно ночью, и наши слова стали бы мять прошлое, как тесто, придавать ему разную форму. И темнота в нашей спальне помогала бы всему этому выглядеть достоверно.

Но мы остановимся на этом… Точно так же в свое время мы не зачали третьего ребенка, вовремя осознав, что это стало бы ошибкой. Я прижалась щекой к груди Джейка, и стук его сердца напомнил мне подпрыгивание машины на неровной дороге. Сжатие и расслабление – электрические импульсы, которые могли прекратиться в любое мгновение.

– Хватит и двух, – прошептала я, уткнувшись в рубашку мужа, и аромат цветочного ополаскивателя наполнил мой рот, а мой голос прозвучал так тихо, что Джейк едва мог расслышать.

Глава 33

Той ночью мы заснули и проснулись в одной кровати. Мы поворачивались друг к другу лицом и смотрели в глаза. Есть много такого, чем занимаются женатые люди. В этом нет ничего сверхъестественного. Но казалось, что миновали годы, а не месяцы с тех пор, как я видела этот особенный свет на веснушчатых щеках Джейка, его рыжеватую щетину, сияющую, как янтарь.

Я выросла, зная, что самое главное в моей жизни произойдет, когда я влюблюсь. Любая песня, любой фильм подтверждали это. Но когда Джейк впервые поцеловал меня, я была удивлена тем, что могла бы описать это как нечто научное, может быть, ботаническое. Расцветание, вырастание… Моя грудь наполнилась чистейшим воздухом. И наши теперешние поцелуи – нежные, робкие – казались обрамленными тем мгновением, проигрыванием давней ситуации.

Джейк повел детей в клуб выходного дня. Потом он должен был встретиться с коллегой, с которым собирался обсудить ход разбирательства и поделиться слухами о возможном исходе. Утром Джейк побрился, оделся во все самое лучшее. Когда он поторапливал мальчиков, я залюбовалась тем, как гладко лежит рубашка у него на животе. Мой муж… Я ощутила прилив гордости, и это показалось мне незнакомым. Ничего подобного я не испытывала много лет.

* * *

Когда они ушли, я занялась уборкой – сняла транспарант, прикрепленный к стене, собрала упавшие позади стульев обертки от подарков. А начала с воздушных шариков. Несколько штук я перевесила в детскую, а остальные собрала, чтобы выбросить. Я брала в руки уже успевшие немного сдуться шары, прокалывала булавкой и слышала взрывы – каждый раз это было для меня сюрпризом. Я на миг задумалась – уж не подумают ли соседи, что у нас в доме перестрелка? В сообщениях об атаках террористов люди, похоже, никогда с самого начала не могли определить, что именно они слышат. Первые мысли – а зачастую и вторые, и третьи – были про фейерверки, выхлопы автомобилей и лопанье воздушных шариков.

Я занималась уборкой, а время тянулось немыслимо долго. Поглядывая на часы, я успевала почти одновременно делать с полдюжины разных дел – убрала пакет c чипсами в кухонный шкаф, вынула из мусорного ведра пакет с мусором, подобрала с пола пять игрушек, потом еще одну… и снова глянула на часы. Я не могла понять, что изменилось – я или время. За несколько минут я успеваю переделать намного больше дел, чем раньше. Когда я закончила уборку, у меня все равно осталось в запасе несколько часов до того момента, когда нужно будет забрать мальчиков из школы. Словом, у меня образовалось свободное время.

Я приготовилась, надела легкую одежду и туфли. Мне хотелось ощущения легкости в походке. Я почти ничего не взяла с собой, и руки у меня были свободны. Никто не догадался бы, что у меня двое маленьких детей. Я прошлась по лугу к реке. Смотрела на траву, но мой взгляд притягивал к себе горизонт. Сладко пахло солнцем, касающимся лучами зелени. По реке плыли лебеди и скользили лодки. Был обычный день, наполненный обычными делами. Я повернула лицо к ветру и ощутила, как он нежно гладит мою кожу.

Я шла долго, встречая то парочки студентов, державшихся за руки и тихо переговаривавшихся, то малышей, важно катившихся мимо меня на беговелах[9]. Наконец, усталая и взмокшая, я остановилась около паба на другой стороне луга, куда мы часто заходили с мальчиками. Я обычно покупала им сладости, газированную воду и чипсы и наслаждалась краткими мгновениями покоя в окружении других семей, занимавшихся тем же самым. Сегодня тут было потише. Я заметила компанию мирно болтавших стариков. Один из них гордо поглаживал толстый живот и раскачивался на стуле, а перед ним искрилась золотом пинтовая кружка с пивом. Недалеко расположилась парочка, готовая приступить к еде. Женщина, занесшая над тарелкой нож и вилку, тщательно исследовала каждый кусочек, прежде чем проглотить его. Увидев несколько незанятых столиков, я решила, что закажу себе ланч и, пожалуй, поем в саду, а не под крышей. И я огляделась в поисках подходящего мне свободного местечка.

И вдруг я увидела их – Джейка и Ванессу. Сидя за столиком друг напротив друга, они обедали. Ванесса уже почти все доела. Остатки лазаньи были беспорядочно раскиданы по ее тарелке, с вилки свисал листик салата. Я уставилась на этот листик, когда меня заметил Джейк и вскочил:

– Люси, что ты здесь? Ви… Ванесса… Мы просто говорили про слушания… В смысле про расследование…

Я не хотела видеть мужа… Я не могла наблюдать, как меняется выражение его лица, каким становится его взгляд, когда он лжет. Я быстро пошла прочь, натыкаясь на людей. Какая-то женщина, из-за меня пролив свой напиток, закричала на меня. Я почти побежала обратно по лугу, а слова Джейка гнали меня вперед.



Мы

просто

говорили

Мы

просто

говорили



Может быть, так оно и было. Но почему он солгал утром, стоя так близко от меня? Я не сомневалась в том, что, говоря о встрече с коллегой, Джейк употребил слово «он», и теперь я слышала это слово вновь и вновь. Оно словно издевалось надо мной. И почему они выбрали этот паб? Он находился в черте города, но вдалеке от большинства многолюдных университетских забегаловок. Наверное, они решили, что в середине недели это место вполне безопасно.

Ванесса повернула ко мне голову на краткое мгновение, но я успела разглядеть выражение ее лица. Никаких угрызений совести в ее взгляде не было, а только что-то вроде неузнавания. Она словно бы впервые меня увидела. Реку, которая раньше на всем протяжении текла медленно и лениво, взбаламутил ветер. По холодно бегущей, подернутой рябью воде скользил взгляд Ванессы.

Деревья хлестали ветками меня по лицу. Футболка под мышками намокла. По груди растекалась боль. Мне казалось, что мое сердце пылает и становится розово-оранжевым, как изображенное на статуе[10]. Я представляла, что из сердца капает кровь, сочится и вытекает внутрь меня.

Я вбежала в дом, сбросила туфли в прихожей. Оставался еще целый час до того времени, когда нужно было забрать детей из школы. Я ходила из угла в угол, закрыв глаза руками и впившись ногтями в кожу. Эти руки… Они всегда казались мне нежными – маленькие и мягкие, почти как детские, с ровной кожей, – как бы сильно я ни приглядывалась к ним. Но теперь они выглядели иначе – почему-то стали больше, ногти вытянулись, их кончики загнулись. Это уже не были руки писательницы или ученой, вот так! Они превратились в нечто другое.

Я снова вышла из дому, хлопнув дверью, и не удосужилась даже проверить, закрылся ли замок. Я направилась в сторону магазинов, предварительно составив список необходимых покупок. Я смотрела то на тротуар, то на небо, и передо мной воочию предстал остаток дня – как мило я себя буду вести, какой заботливой и сдержанной буду с мальчиками, какие бы они ни устраивали перебранки.

А когда они чем-нибудь займутся – сядут перед телевизором или начнут играть, – я поднимусь к себе и стану смотреть в окно на идеально ровную линию деревьев – на тех свидетелей, которые мне нужны, на те символы нашей жизни, которые еще живы.



Последний раз. Он ложится на кровать. Ночь теплая. Он приподнимает край футболки на спине и отворачивается.

* * *

Похоже, первого пореза недостаточно. Джейк лежит неподвижно, его веки мирно сомкнуты. Он словно бы ничего не почувствовал.

Я беру бумажный платочек и ловлю каплю крови, покатившуюся по ноге Джейка вниз, к белым простыням. Кровь как будто растекается по тонкой бумаге красным глазом.

– ОК?

Вопрос, как только я его произношу, сразу же кажется мне идиотским. Его мне задал, помнится, анестезиолог перед тем, как хирург должен был располосовать мое тело.

Но Джейк кивает – четко и определенно, не раскрывая глаз. Я воспринимаю это как разрешение, как предложение продолжать. Наверняка, если бы всё было закончено, он бы сел и показал мне всем своим видом, что это так. Но он ничего такого не делает. Продолжает лежать неподвижно.

* * *

Это не такая бритва, которой сбривают волосы на ногах. У нее нет пластикового покрытия и увлажняющей полоски. Это прямое, ровное лезвие, которым можно горло перерезать. Джейк пользовался этой бритвой редко. Чистой воды прихоть. Устройство было куплено в Интернете, но вскоре продажи прекратились.

У бритвы деревянная рукоятка, изогнутая и гладкая, как борт лодки, и сверкающее пятидюймовое лезвие. «Экологически чистое изделие», – сообщил мне Джейк. Существовали видеозаписи, на которых были запечатлены мужчины, вполне успешно бреющиеся такой бритвой день за днем. И лезвие всегда поблескивало на свету.

Я вспомнила, как однажды Джейк практиковался с этой бритвой осенним вечером, как мы оба поежились, когда он порезался раз, а потом еще раз, и кровь стекала отдельными капельками и падала в раковину.

* * *

Джейк согласился на это, как только вернулся домой. Впечатление было такое, что он потерпел поражение.

– Один, последний раз.

Третий, от которого все зависело!

– Сделай самое худшее, Лю, – произнес Джейк, медленно шевеля губами и пытаясь изобразить улыбку.

При этом он смотрел себе под ноги, а не мне в глаза.

Я ощущала запах пива в его дыхании и никак не могла перестать представлять себе Ванессу с листочком салата на вилке. Шли часы, и передо мной возникали другие подробности.

Когда я покупала дезинфицирующее средство, я увидела выражение лица Ванессы, то самое, какое было у нее во время нашей рождественской вечеринки, – нечто среднее между жалостью и оскалом.

Укладывая мальчиков спать, я увидела подол ее юбки под столом. Юбка кожаная, подумала я. И еще сапоги. Фирменные, высотой до колена, на устойчивом каблуке.

Увидела ее ноги – она сидела, скрестив их, – точеную линию шеи, ложбинку там, где проходила бретелька бюстгальтера.

Не переплела ли Ванесса ноги под столом с ногами Джейка? Но как сильно я ни старалась, этого я представить не могла.

* * *

Сделать порез на бедре придумал Джейк. Вспышка нереальности – то, как он снимал брюки и заворачивал штанину трусов-боксеров.

Я ощутила силу, которая прежде всегда исходила от врачей, медсестер, акушерок, порхающих над моим телом. Они были наделены свободой, могли делать все, что захотят. За несколько секунд до того, как они приступали к своей работе, я видела их глаза над верхним краем маски, но в этом не было узнавания. Граница была стерта.

Я всегда в таких случаях закрывала глаза, как теперь их закрывает Джейк. Я не хотела ничего видеть.

* * *

Лезвие глубже вонзается в мышцу. Что-то пошло не так. Вместо капельки крови образуется припухлость. Стена, волна, прилив. И виновата я!

Вместо тишины – крик, но это кричит не один из нас. Этот крик окружает наши головы, его тело, мои руки. Крик вылетает из окна и мчится к солнцу.

Глава 34

Сначала я пыталась остановить кровотечение самостоятельно. Я прижимала к порезу комки туалетной бумаги, но кровь быстро прибывала. Джейк вскрикивал, смотрел вниз и говорил, чтобы я попробовала то и это.

– Ты очень сильно нажала? – в какой-то момент спросил он, вытаращив глаза. Его взгляд стал каким-то странным – глазные яблоки словно вот-вот закатятся.

Я молчала. Мне было нечего сказать. Мгновение, когда я порезала Джейка, для меня потерялось, вычеркнулось из памяти. В любом случае теперь это не имело значения. Значения не имело ничего, кроме крови, кроме того, что она не желала останавливаться.

«Ты знала, что так получится! – твердил голос у меня в голове. – Ты сделала это нарочно!»

– Заткнись! – выкрикнула я вслух и отвернулась, будто хотела что-то выплюнуть.

– Что? – в панике спросил Джейк и слишком резко пошевелился.

– Мне придется вызвать неотложку, – сказала я, немного успокоившись.

Старая розовая пижама, которую я прижимала к порезу, стала багровой, по ней продолжала расплываться кровь, а тело Джейка теряло цвет, сначала оно стало серым, потом начало бледнеть. Кожа заблестела, будто свежая краска.

Подступила тошнота. Я опустила голову, и меня вырвало в сложенную ковшиком ладонь.

– Несчастный случай. Это был несчастный случай.

Женщина, взявшая трубку, похоже, рассердилась на меня.