Она достала мобильник. Трясущимися пальцами извлекла аккумулятор, обтерла, подула, вставила на место – никакого результата. С чего бы ему ожить? Как не работал, так и не работает.

– Ане, ты не будешь против, если я открою окно? Здесь очень жарко.

– Если бы не сперла мой телефон, я бы тебе его одолжил. – Барни со злостью вспомнил нанесенную обиду. – Могла бы позвонить подружке.

Во время урока я думаю, что ученики видят во мне одного из самых скучных преподавателей в школе, если не самого скучного. Они привыкли к моему облику, к моему голосу и моим плоским шуткам и, пожалуй, считают, что знают меня; но на самом деле они ничего обо мне не знают, как я, скорее всего, почти ничего не знаю о каждом из них. Они не представляют себе моих мыслей и чувств, моей частной жизни, того, чем я занимаюсь во внеурочное время, хотя, наверное, это последнее не так уж и трудно себе вообразить. Я занимаюсь выживанием и этому занятию посвящаю все свое время целиком. Короче, они не знают ничего. Не знает этого и Ане, Ане Кальво, которая лицом поразительно похожа на одну из моих племянниц, на ту, чей пепел предадут земле завтра на кладбище в Сарагосе.

Вечная история с бабами. Натворят черт-те что, а ты потом исправляй.

17.

– Это был мой личный телефон! Поняла? Личный! Несколько тысяч крон, а ты его чуть не в унитаз спустила.

Девушка до сих пор не произнесла ни слова, и это раздражало его еще больше. Могла хотя бы извиниться. Они думают, раз ты мужик – значит, они в своем праве вытворять что хотят. Только потому, что ты мужик. Он ей, можно сказать, жизнь спас четверть часа назад, а она молчит как рыба.

Я снова и снова убеждаюсь в том, о чем написал вчера. Ученики понятия не имеют, что скрывается за внешностью занудливого учителя, который стоит перед ними. Да им и не очень хочется это узнать. Им плевать на него, и я их понимаю и одобряю. Не менее легковесно, думаю, оценивают меня и коллеги по школе. Однако вряд ли Агеда относится ко мне так же. По-моему, у этой женщины под зрачками прячутся рентгеновские излучатели, что позволяет ей видеть ближних насквозь, и нередко я чувствую себя голым, когда она пристально на меня смотрит. Надо держать ухо востро.

– Две тысячи. Самое малое – две. У тебя деньги есть с собой?

Она отрицательно покачала головой. Механически, как китайский болванчик. Что ж… не глухая, по крайней мере.

Вчера была среда, и я опять встретил Агеду у рынка. На сей раз ее привела туда приятная цель: она решила вручить мне кусок бисквита, оставшийся от воскресного обеда. Он был тщательно завернут в фольгу. Я тотчас вспомнил маму, которая, приглашая нас с Раулем к себе, готовила гораздо больше того, что наши желудки могли вместить, чтобы под конец иметь возможность дать нам что-то с собой. Думаю, так она тешила себя иллюзией, будто продолжает кормить нас грудью, даже когда мы вошли в более чем солидный возраст, а заодно учила двух своих невесток как следует заботиться о мужьях.

– А цепочка на шее? Золотая или как? Давай хоть цепочку в залог – получишь обратно.

Фигурка в пелене дождя продолжала размахивать руками. Даже удивительно, как этот с каждой минутой уменьшающийся бетонный островок все же выдерживал свирепый напор взбесившейся воды. Но что они могут сделать? Ровным счетом ничего.

Кажется, я слишком сухо поблагодарил Агеду за бисквит? Да, вне всякого сомнения, но, к сожалению, я такой, какой есть, и в настоящий период жизни у меня нет ни настроения, ни сил менять собственную личность. К тому же я не мог избавиться от навязчивого подозрения. Ведь вполне вероятно, что Агеда хочет просто подъехать ко мне, используя и подарочек, и улыбочки, и милые гримаски, а как только я растаю, тут и брякнет про анонимку в почтовом ящике. Но Агеда объяснила свой подарок исключительно тем, что я за столом похвалил ее бисквит. Может, оно и так. Остальные ведь тоже восторгались, ну я и решил от них не отставать, чтобы не выглядеть невежливым. Ладно, в любом случае Агеда оказала мне предпочтение, сохранив именно для меня – какая честь! – последний кусок бисквита, хотя я почти уверен, что другие гости успели раньше получить что-то еще из приготовленной хозяйкой еды.

– Цепочка, – напомнил Барни, протянул мокрую ладонь и погладил мягкую, шелковистую кожу на шее. И что?

Отшатнулась и зашипела, как кошка. Неужели она ей так дорога, эта цепочка? Память о каком-нибудь любовнике?

Я не стал уточнять, что мне больше понравился черничный торт с орехами. Зато принялся расспрашивать про мигрень: долго ли она продолжалась, выпила ли Агеда лекарство, помогло ли оно? Агеда не стала скрывать, как ей приятно, что меня волнует ее здоровье.

– Тогда деньги. Две тыщи.

Девушка попыталась вырваться, но Барни крепко ухватил ее за руку и ущипнул. Разозлился еще сильнее. Ну нет, такого прощать нельзя. Она что – вообще не собирается компенсировать ему потерю? Хотя бы извинилась, выказала уважение. Но нет, как же – ни до кого другого ей и дела нет, даже если тот, другой, спас ей жизнь. На первом месте, разумеется, она сама. Она, она и только она. И эта идиотка-подружка на тающем острове. А все остальные – да плевать им с высокой кучи. Девки держатся друг за друга, и парню остается тащиться за ними и платить.

– Это была какая-то особая мигрень. Таких я давно не знала, – сказала она и опять начала извиняться, что не смогла принять нас, как задумала.

Ущипнул довольно сильно, пальцы у него дай бог каждому. Наверняка синяк будет – и что? Заслужила. Сама виновата.

Девушка вырвалась – ни за что бы ей не вырваться, если б кожа не была такая скользкая от грязи и дождя. Отскочила, неожиданно подняла ногу и заехала ему в челюсть грязным сапогом. Но Барни ловкости не занимать – перехватил ногу, опрокинул мерзавку и навалился на нее всей своей немалой тяжестью.

Про анонимку Агеда не сказала ни слова. Я ждал, не проскользнет ли в разговоре какая-нибудь мелкая деталь, какая-нибудь ерунда, что-нибудь связанное с ее подъездом, почтовой службой, местью мужа Белен, или, например, с проявлением вражды со стороны соседей, или с хулиганской выходкой подростков.

– Значит, долг отдавать не хочешь? Ничего не хочешь? Да еще лягаешься, как кобыла? И взамен ничего? Цепочку пожалела?

Барни стер с ушибленной щеки мокрую, липкую глину. Хорошо. Так тебе это не пройдет. Я научу тебя благодарности… воспитание всегда на пользу.

Ничего.

Он опрокинул ее на спину. Теперь, когда он принял решение, дело шло на удивление легко. Она трепыхалась, как курица, пока он снимал с нее штаны, расстегивал, чуть не отрывая, кнопки и стягивал с себя джинсы. Хрен с ней, с твоей цепочкой. Зачем она мне? Я не вор и не грабитель. Но заплатить ты должна. Хоть какая-то благодарность человеку, который пришел тебе на выручку, мало того – спас твою жалкую жизнь.

Мы стояли друг против друга, и я – чтобы не натыкаться взглядом на глаза Агеды, снабженные рентгеновскими излучателями, – поднял взгляд выше ее головы и выше деревьев, растущих вокруг площади.

Глава 21

Нестройное журчание воды временами звучало почти как ангельский хор, отдаваясь в ушах многократным гармоническим эхом.

– Смотри, стрижи.

Потом стало потише – или показалось? Лена Сунд открыла глаза и обнаружила, что втиснута в развилку сучьев, как обезьяний детеныш. А береза, на которую она в панике взобралась, превратилась в сосну. Как это могло случиться? Белая береста погрубела и обросла темно-оранжевой чешуей. Несомненно, сосна, причем молодая, иначе не прогибалась бы так под ее тяжестью. С веток, с хвои, с неба – отовсюду капает вода. Голова раскалывается до того, что вот-вот вырвет. Мигрень… опять мигрень. Смахнула воду с ресниц – на пальцах кровь. Откуда? Вот оно что… нет, не мигрень. Ударилась головой. Наверняка очень сильно. Представила глубокий кратер на темени. А может, и на лбу. А может, даже и не кратер – дыра. Пробитый череп.

Руки сиреневые от холода, сведены судорогой, даже выпрямить пальцы не удается. Как старые, плохо вымытые кисти с засохшей до каменного состояния краской. На тыльных сторонах ладоней царапины, будто на нее набросилась взбесившаяся кошка.

Я указал на птиц рукой, но она не обратила на них никакого внимания.

Не успела подумать про кошку, увидела змею. Черный, мускулистый жгут прямо над ней, в каком-нибудь метре. Гадюка. Точно не уж – у ужей нет таких зигзагообразных, напоминающих граффити полос на спине. Сначала Лене показалось, что змея мертвая, но почти мгновенно поняла – ошиблась. Вроде бы безвольно свисающая голова выписывает почти незаметные высматривающие петли, на кончике носа повисла крупная дождевая капля, сверкающая водяная линза, а в ней в миниатюре отражается окружающий мир.

– С тобой что-то происходит.

Конечно, в это время года змеи впадают в спячку. Лежала, наверное, свернувшись в какой-нибудь каменной крипте, и ее смыло. Гадюка, так же как и она сама, спасается от гибели. Уцепилась за ветку и кое-как заползла на эту березу… эту сосну.

Лена похолодела от страха. Как загипнотизированная, смотрела на качающуюся головку. Не сразу дошло: ядовитая змея бессильна ей навредить. Гадюку защемил треснувший сук.

– С чего ты взяла?

Страх постепенно ушел, мышцы расслабились. Подумать только – даже в таком отчаянном положении можно выдохнуть с облегчением. Со смешанным чувством брезгливости и остывающего ужаса посмотрела на опасно и часто дергающийся вымпел раздвоенного языка.

– Не знаю. Ты какой-то грустный. Надеюсь, это не из-за меня.

Тварь знает, что я рядом. Она меня запеленговала.

Мы еще немного поболтали о всяких пустяках. Про смерть племянницы я решил ей не говорить. И мы распрощались.

Лена, не сводя глаз со змеи, начала выламывать сук.

18.

Амалия ненавидела семейные встречи в доме моей матери. И не раз отказывалась туда идти, ссылаясь на болезнь или на срочные дела на работе. А однажды, когда ей надоело притворяться, велела мне самому придумать, как объяснить ее отсутствие, или, если угодно, сказать моим родственникам правду: у нее нет больше сил терпеть компанию этих Безупречных людей, черт бы их побрал. Мы старались, чтобы Никита не присутствовал при таких разговорах, поскольку из опыта знали, что Раулю и Марии Элене ничего не стоило, пользуясь простодушием нашего сына, вытянуть из него любые сведения, разоблачающие нас.

– Там-та-ра-ра-там-там, там та-ра-ра там, – сама не зная зачем, напевала она. – Имсе-Вимсе шпиндель…

Наверное, посчитала, что песенка про паучка Имсе-Вимсе должна усыпить бдительность этого не менее ядовитого создания.

Безупречные, то есть мой брат, его жена и дочки, являли собой пример идеальной семьи, все члены которой были аккуратными, воспитанными, умными и, само собой разумеется, счастливыми. Иными словами, счастье для них было экзистенциальной обязанностью – они видели свою задачу в том, чтобы с усердием пекарей изо дня в день вымешивать жизненное тесто, используя одни и те же ингредиенты: порядок, следование раз и навсегда заведенным правилам и благоразумие. Они все делали хорошо, и в результате все у них получалось хорошо, если в дело не встревали чьи-то коварство и злая воля. Легко было убедиться, что нам они отводили всего лишь роль свидетелей собственного умения получать подарки судьбы. Им трудно было бы даже представить себе, до чего это меня раздражало. С Амалией дело обстояло еще хуже: то, что мой брат с женой вечно выставляли напоказ свое счастье, вызывало у нее глухое бешенство, которое она пыталась скрыть, крепко стискивая зубы.

Сук никак не отламывался. Лена терпеливо крутила его то в одну, то в другую сторону, пока не сдались грубые белые волокна. И начала колотить змею. Та уворачивалась и с тихим грозным шипением показывала длинные ядовитые зубы. Но Лена как одержимая продолжала махать своей палицей, попадая один раз из десяти.

Да и мама, как нарочно, вечно их нахваливала, иногда вроде бы и без малейшего на то повода. Она не скрывала, что во всех их решениях и поступках, целях и достижениях, а также в любой сказанной ими глупости находила источник для живительной радости. Наше присутствие ее ничуть не сдерживало. И, осыпая похвалами семью младшего сына (хотя не испытывала особой симпатии к Марии Элене, но давала это понять, только когда невестки не было рядом), мама поглядывала на нас краешком глаза, словно предлагая брать с них пример.

Гадина должна умереть.

Мы ощущали свою отчужденность от Безупречных по многим и многим причинам. Думаю, соединяло нас с ними лишь то случайное обстоятельство, что мы волей судьбы оказались родственниками. Добрые чувства, общность интересов, увлечений и вкусов? Ничего этого и в помине не было. В первую очередь нас разделяла, исключая хотя бы намек на сердечность, неодолимая пропасть, на дне которой сидела отвратительная, на их взгляд, букашка по имени Николас – он погряз в своем убожестве, отличался умственной неполноценностью и пагубными наклонностям. Они просто не могли его видеть. И были твердо убеждены, что характер, поведение, плохие школьные отметки и в конечном счете любые недостатки нашего ребенка являются прямым результатом никуда не годного воспитания, получаемого дома. Иногда по выскочившему ненароком слову мы догадывались, что моим племянницам было велено по мере возможности держаться от кузена подальше. И у меня сердце разрывалось, когда я замечал, с какой бестактностью они порой шарахались от него и бросали одного.

Сосенка качалась, и Лене никак не удавалось нанести по-настоящему прицельный удар. Кончилось тем, что один из ударов пришелся по треснувшему суку. Змея выскользнула из расщелины и полетела вниз, упруго и хлестко, как плеть, ударив ее по сапогу.

На память мне приходят то одна, то другая сцена, которые разыгрывались во время наших встреч. Например, мама звала нас к столу. Рауль и Мария Элена тут же отправляли девочек мыть руки. Те подчинялись с готовностью, казавшейся нам показной. Наш злосчастный сын тоже бежал со всех ног, только в противоположную сторону – к столу, куда его толкала известная всем прожорливость. Никого не дожидаясь, он садился за стол и, вопреки строгим запретам и зная, что дома получит за это нагоняй, запускал грязные пальцы в тарелку с оливками или тянулся к блюду, на котором мама старательно разложила ломтики иберийского хамона. От нас с Амалией не укрывались осуждающие взгляды родственников, хотя вслух они не произносили ни слова. И то слава богу. Зато они с полицейской тщательностью и всякими ужимками проверяли руки своих дочек и с неуместной пылкостью хвалили их за чистоту, в то время как мы – теперь уже из гордости – и не думали посылать Никиту в ванную.

И тут же исчезла.

Лена долго вглядывалась в грязно-рыжую пенящуюся воду – ни следа.

Завтра я позвоню сыну и попрошу напомнить мне подробности истории с гитарой, случившейся в те давние времена.

Руки совершенно онемели. Она начала их растирать. Довольно долго – пока не почувствовала, как в ладони вонзились тысячи иголок, будто прикоснулась к обнаженным полюсам батарейки. Неуклюже, еще не совсем доверяя проснувшимся рукам, попробовала спускаться. С ветки на ветку – перерыв: понять, крепка ли следующая.

19.

Осторожно погрузила сапог в воду. Держась за нижнюю ветку, проверила глубину. Выше колена. Ледяная вода тут же залила сапог, но дно есть. Есть! Меньше метра. Постояла немного, не отпуская ветки, – а вдруг гадюка притаилась где-то рядом, только и ждет, чтобы ужалить.

По дороге из Серседильи Хромой, расположившись в кресле рядом с водительским, хвалит книгу, которую читает в последние дни. Он записывает для меня на краю газеты ее данные: Рамон Андрес[59] «Semper dolens. История самоубийств на Западе», издательство «Акантиладо». Он ведь еще не знает, что я перестал покупать книги. Не хочу его разочаровывать, потому и скрываю. Как и то, что уже избавился от половины своей библиотеки! Хромой горячо рекомендует нам книгу Андреса. Наивная Агеда спрашивает, о чем она. Наверное, из-за шума мотора наша приятельница, расположившаяся сзади между тяжело дышащей Пепой и своим полусонным толстым псом, не расслышала названия.

Но нет. Не ужалила. Наверняка унесло течением. Справа и слева вода, непривычная к новому руслу, закручивала маленькие водовороты. Солома и мелкие щепки, недолго повертевшись в беспощадной воронке, бесследно исчезали.

– О чем может говориться в истории самоубийств на Западе? Наверно, о фруктах и овощах.

Агеду тема самоубийств отталкивает:

Лена все еще держалась за дерево: течение очень сильное, как бы и ее не унесло, как змею. Наконец решилась, опустила вторую ногу, потопталась, проверяя равновесие, и, держа руки наготове, отпустила ствол. Дна в мутной закручивающейся воде, само собой, не видно, нужно на каждом шагу проверять брод на ощупь. Несколько раз чуть не упала, приходилось то и дело хвататься за оказавшееся рядом дерево или куст. Весь лес по колено в воде, пейзаж совершенно неузнаваемый. Мелькнула мысль – наверное, это жуткое наводнение поглотило всю землю. Библейский потоп. И в мире осталась она одна. Как Ной. Только в одиночестве и без спасительного ковчега.

– Да ну тебя!

Нет. Все же не всю землю. Вон там холм, и туда вода не достает.

Ей больше нравятся книги про политику, а также биографии, романы и вообще любые произведения, которые чему-то учат и развлекают, не слишком выбивая из колеи.

По-прежнему очень осторожно, робкими выпадами ноги пробуя каждый шаг, добрела до суши и, задыхаясь, присела на кочку. Голени… должно быть, именно так чувствуют себя ледяные скульптуры на зимних выставках. Стянула сапоги и с отвращением вылила мутную холодную жижу.

– А вот для нас самоубийство – лучшая из тем. Все остальные отходят на задний план. Правда ведь?

Где она? Как определить? Привычное русло исчезло, ни единого знакомого ориентира. Лена не могла оторвать взгляд от бесчисленных водоворотов. Сусси, Линнея, Маделен… а остальные? Их больше нет. Смыло. Просто-напросто смыло, как смывают из ведра муравьев с веранды.

Я киваю, не принимая вопроса всерьез и не считая нужным что-то добавлять. Мое дело – следить за дорогой. По мере того как мы подъезжаем к городу, машин становится все больше. С самого отъезда из Серседильи меня преследует вкус свиной колбасы с фасолью, съеденной в ресторане по настоятельному совету Хромого.

У нее закружилась голова. Представила, как жадно всасывает кровь селезенка, как резко падает давление. Лена резко наклонилась, как можно ниже опустила голову и зажмурилась. Только не потерять сознание, пусть мозгу достанется побольше крови. Потеряет сознание – конец. Замерзнет или утонет. Бессильно, как тряпичная кукла, легла на мокрую землю – еще хуже. Заставила себя натянуть сапоги, встала и открыла глаза.

Вдруг Агеда спрашивает, может ли она сделать нам одно признание. Хромой елейным голосом священника говорит:

Гадюка! Она ее преследует…

– Открой нам свою душу, дочь моя. Ты каждый день занимаешься онанизмом? В этом твой грех?

Наступила на гадину и тут же пришла в себя: змея на глазах превратилась в безобидный сучок.

По словам Агеды, ей очень понравилась поездка, прогулка по горам и обед в местном ресторане, кроме того, она прекрасно провела время, слушая наши пикировки. Ее приводит в восторг наше чувство юмора, и ей только смешно, когда кто-то из нас вроде бы нарочно пытается ее задеть, потому что она сразу же любую обиду прощает. Эту черту своего характера она до сих пор никому не открывала, только вот нам сейчас – потому что испытывает к нам доверие. Не хочет, чтобы люди этим злоупотребляли. Доведись ей составлять список удовольствий, она на первое место поставила бы радость не иметь врагов.

Сусси, Линнея, Маделен… а может, им удалось спастись, как и ей? Шанс есть… это же не взрыв, в конце концов. И не землетрясение. Земля же не разверзлась, не поглотила всех людей. Всех, кроме нее. Такого не может быть.

– На вас я бы не обиделась, даже если бы вы назвали меня шлюхой.

Неужели все погибли? Кто-то должен ведь был успеть добраться до шале. Убежали и спаслись. Она же убежала – почему другие не могли? Теперь сидят, завернувшись в одеяла, пьют горячий кофе и рассуждают, как им повезло.

Шале должно быть где-то здесь, а его нет. И тропинки нет, или, может, есть, но где-то под водой. Лена открыла рот, хотела крикнуть что-то вроде “ау-у!”, но не решилась. А вдруг никто не ответит?

Было бы удивительно, упусти Хромой такой случай.

Пейзаж вокруг изменился до неузнаваемости, словно его вывернули наизнанку. Ей даже показалось, что река, вернее, уже не река, а черт знает что, поменяла направление и течет в обратную сторону.

– Шлюха, – тотчас брякнул он.

Ее начал трясти озноб, и она обхватила плечи руками. Руки показались кривыми и узловатыми, как продуваемая всеми ветрами сосновая поросль в архипелаге. Странная тишина… даже птиц не слышно. Как будто кто-то распылил над миром ядовитый газ. Без запаха и вкуса, газ, уничтожающий все живое. Вдыхаешь холодный воздух, температура уже к минусу, в носу щекочут ледяные кристаллики – а это вовсе не воздух, а смертельный яд. Окись углерода, к примеру. Угарный газ.

– В твоих устах это звучит комплиментом, – отшутилась Агеда.

Надо бы позвонить, но мобильник остался в шале. Во всем мире теперь она одна – и вода, куда ни глянь. Уровень, похоже, поднялся еще выше. Как такое возможно? И это негромкое, но оттого еще более жуткое многоголосое журчание… Сделала несколько шагов, зачерпнула в горсть воды и промыла лоб. Действительно, ссадина такая, что на ладони остались большие сгустки свернувшейся крови. Но есть и плюс – от ледяной воды голова почти прошла. Правда, кровотечение заметно усилилось. Нашла в кармане полиэтиленового пончо смятый мокрый шарф и прижала ко лбу. Концы завязала на шее и опять накинула капюшон.

Без всякого плана, чтобы не сидеть на месте, пошла по течению новой бесконечной реки. Эта новая река просто-напросто накрыла старую, улеглась ей на спину и, насколько хватало глаз, с тем же издевательским журчанием обтекала стволы берез и елей. Подлесок сочился водой, темно-оранжевые чешуйчатые стволы сосен почернели от влаги. Мимо то и дело дрейфовали сломанные деревья с молитвенно торчащими сучьями. Проплыло белое пластмассовое ведро на перепутанной веревке – видно, стояло на срубе колодца.

– Тормози, сейчас мы ее прямо вон в тех кустах изнасилуем.

Я делаю что-то не то, испугалась Лена. Надо остановиться и дождаться помощи. Иначе забреду куда-нибудь, и тогда никто не будет знать, где меня искать.

– Ой, какое счастье!

Сегодня Хромой был настроен еще более язвительно, чем обычно. По-моему, утром он встал с левой ноги, хотя, если рассудить здраво, иной возможности у него не оставалось. Короче, он никак не желал отстать от Агеды и спросил, не готовится ли она к экзаменам для участия в конкурсе для мечтающих попасть в святцы. И, не дожидаясь ответа, с ядовитой ухмылкой заявил, что место святой Агеды там уже занято. Его по праву занимает Агата из Катании, та самая, которой отрезали груди.

Но очень быстро выяснилось, что стоять на месте она попросту не может. Закоченевшее тело требовало движения, и Лена продолжала идти неизвестно куда. Постепенно согрелась, даже вспотела немного – жизнь возвращалась.

По какой-то прихоти судьбы она все еще есть. Она, затопленный лес, вода. Кто-то там, наверху, обмакнул широкую кисть в воду и одним мазком смыл все остальное. Не у кого спросить, не с кем посоветоваться, предоставлена самой себе. Вперед, только вперед – наверняка где-то на земле остались люди, солнце, зеленые газоны.

– А тебе, насколько мы видим, еще ничего не отрезали.

Кровотечение из раны на лбу усилилось – видно, дождь не давал крови свернуться. Лена затянула мокрый шарф потуже – и тут услышала негромкое ворчание.

«Зато тебе самому отрезали ногу», – подумал я, но промолчал. Подозреваю, что здание нашей дружбы сразу бы рухнуло, если бы он так же грубо пошутил на мой счет, но Агеда, она такая, какая есть, поэтому всего лишь ласково шлепает нашего друга по шее и смеется. Смеется от души и с достоинством, что вызывает у меня приступ участливого восхищения.

Остановилась и оледенела от страха.

Когда мы ехали туда, я предложил ей ненадолго сесть за руль на отрезке А-6, где ранним воскресным утром движения почти не было. Чтобы попрактиковалась и не забыла, чему научилась.

Сделала шаг назад и вгляделась сквозь переплетение ветвей. Бревно… нет, не бревно. Поваленная сосна. Странно… Ствол покачивается у самого берега, но течение его не уносит. И опять тихий, сдавленный стон.

– Ты с ума сошел? Она нас угробит, – тут же подал голос Хромой.

Медведь. Большой бурый медведь…

Ведя машину, Агеда старалась побороть неуверенность в себе и нервное возбуждение, а поэтому не переставала говорить. Она ехала так медленно, что Хромой не выдержал и где-то рядом с Лас-Росасом спросил, не лучше ли будет нам с ним пойти пешком и подождать Агеду уже в пункте назначения.

Она отчаянно закричала. Вгляделась и увидела: белая, почти светящаяся кожа, необычные, словно снятые рапидом, движения.

Во второй половине дня мы высадили Агеду вместе с толстым псом у подъезда ее дома. С тротуара она совсем по-детски послала нам воздушный поцелуй. Мы смотрели, как она удаляется – широкий зад, широкая спина и широкая талия. Мой друг вздохнул:

Лабан.

– Какая красотка и до чего одинока.

Глава 22

20.

Руль вырвало из рук, и мир погрузился во мрак. Удар гигантского темного кулака, мгновенно вдавивший его, как безжизненную куклу, в водительское кресло. И боль, очень сильная, почти невыносимая… а откуда взялся этот едкий запах? И дикий рев, низкое, отчаянное мычание, будто попал в стадо недоеных коров. Многократно усиленный стон. Непрекращающиеся тяжелые удары по дверям, крыше, лобовому стеклу. Скрежет, хруст – но штучный, на совесть сделанный “сааб” с кузовом повышенной безопасности держался.

Спасибо, ребята.

Вернувшись домой, я позвонил Никите. Он сразу же заявил, что у него нет времени. Они с товарищами красят стены в захваченной ими квартире.

Шеститочечный ремень удержал его в кресле. Наверное, так себя чувствует кофейное зерно, прилипшее к крышке в нескольких миллиметрах от бешено вращающихся ножей кофемолки.

– Кончится тем, что ты угодишь в тюрьму.

Внезапно закружилась голова, пришлось зажмуриться, чтобы не потерять сознание. Хотя наверняка на какой-то миг потерял, потому что очнулся от тупого толчка, когда колеса ударились во что-то твердое. Машина накренилась, вращение превратилось в качку. Еще один удар – по крыше. Потом еще несколько, как будто кто-то кидается в машину камнями, и все стихло.

Открыл глаза – плотная мутная тьма. Он так и сидит в своем лимузине, но – жив. По крайней мере, пока. Натужный скрежет, металл по металлу. Что это может быть? И окна… держатся! Окна держатся! Много раз спрашивал себя, зачем ему бронированные стекла. Вот, оказывается, зачем… И теперь понятно, откуда этот едкий запах – подушка безопасности скомканной тряпкой лежит у него на коленях. Сработала, а он даже не заметил. Пошарил в карманах брюк – и вспомнил: зажигалка в куртке на заднем сиденье. Ноги по-прежнему на педалях, но по щиколотку в ледяной воде.

– Вот и хорошо, там не надо будет работать.

Нащупал замок ремня безопасности и непослушными пальцами вытащил из гнезда. Плечи, руки, грудь прорезала острая боль, будто кнутом хлестнули. Ничего удивительного – преднатяжители наверняка сработали на полную мощность. Сократились, как сокращаются мясные волокна на гриле.

Сын попросил позвонить ему завтра. Так я и поступил. Но этот мерзавец попытался опять от меня отбрыкнуться. Я настаивал, пока он не согласился уделить мне пять минут своего драгоценного времени.

Адольф закашлялся, хотел сплюнуть, но раздумал: в таких машинах не плюются. Проглотил мокроту. Еще не хватало! Его верный “сааб” выдержал чуть ли не Ниагарский водопад. Жестяной бочонок с эргономичными кожаными сиденьями. В этой машине он в безопасности. Руль, рычаг скоростей – все на месте. На ощупь, по крайней мере. Он повернул ключ зажигания, почти уверенный, что сейчас мотор исправно заурчит и родной “сааб” вытащит его из этого чертова омута. Но нет. “Сааб”, конечно, чудо техники, но истинных библейских чудес в технике не бывает. Не засветилась, хотя бы слабо, ни одна контрольная лампочка. Аккумулятор перемкнуло. Он мертв.

Вода на полу поднималась – медленно, но поднималась, уже до середины голени.

– Как твоя кожа?

Еще один тяжелый удар по крыше – машина покачнулась, но устояла. Надо раздобыть свет. Во что бы то ни стало раздобыть свет. Без света он совершенно беспомощен.

– При мне.

Зажигалка в кармане.

Адольф повернулся, встал на колени и пошарил на заднем сиденье. Куда же делась эта чертова куртка? Должно быть, упала, пока “сааб” вертело, как белье в стиральной машине. Однако на полу тоже пусто. Вода. Куртку куда-то забросило, а куда – поди разберись в такой темноте.

Потом сказал, что не понимает, зачем я опять пристаю к нему с «той давнишней ерундой», сколько уж лет прошло. Он хотел оправдаться: дети, они и не такое иногда вытворяют. И не со зла, разумеется. Разве сам я, когда носил короткие штанишки, был святым?

А телефон? Обычно лежит в углублении между сиденьями. Выпал, разумеется. Теперь не найти.

– Ведь вы с мамой купили им тогда новую гитару, куда лучше прежней, правда?

Вода уже до колен. И дышать все трудней.

Ему до сих пор кажется, что мы в тот раз повели себя «суперски» и даже не отлупили его.

Стоп. Надо рассуждать логически, иначе ничем хорошим это не кончится. Адольф заставил себя замереть. Не суетиться и подумать. Не так-то легко, когда закипают мозги.

Теперь настал мой черед оправдываться:

Скребущие звуки снаружи, будто кто-то рвется в салон.

– Как тебе известно, в четверг похоронили твою двоюродную сестру. Все эти дни я много думаю о ней и подраскис, вспоминая разные семейные истории.

О господи…

Он вновь перегнулся через сиденье и открыл дверцу мини-бара. Под рукой звякнули бутылочки с минералкой. Папка с компакт-дисками. Перепутанные кабели. И вот он – старенький айпод. Величиной с коробочку от сигарилл, но битком набитый всякой малопонятной электроникой.

Никита, по его словам, мало что помнит – слишком много воды утекло, он тогда был совсем мальчишкой, лет восьми или около того.

Мы с Амелией совершили большую ошибку: в гостях у бабушки на несколько минут выпустили сына из виду.

Адольф с замиранием сердца нажал на кнопку и отпустил. Ничего не произошло. Вспомнил: надо не просто нажать, а подержать немного.

Поздним утром, перед выходом из дому, Амалия заявила, что дорого бы заплатила, лишь бы не тащиться на семейный обед. Я попытался ее уговорить: мама празднует свой день рождения, она наготовила всякой еды, она одинокая вдова, она нас с нетерпением ждет. Я проявил настойчивость: пожалуйста, дорогая, и так далее. Говорил, что мы уедем пораньше, что я-то не отказываюсь навещать ее родителей, хотя мне у них тоже бывает не слишком весело. И я победил. Амалия согласилась ехать – с отвращением, набрав в легкие побольше воздуху, словно для того, чтобы потом до вечера уже не дышать.

Камень с души.

Мама устроила в гостиной что-то вроде сцены для Безупречных девочек, которые продемонстрировали нам свои музыкальные достижения, не столь безупречные, как они сами, но обставлено все было очень торжественно. Старшая, не отрывая глаз от нот, которые держала перед ней мать, изобразила на поперечной флейте что-то затейливое, несколько раз откровенно сфальшивив. Рауль поспешил ее оправдать:

– Она ведь еще только учится.

Музыка
Видео
Фото
Приложения
Настройки


Младшая уже пару месяцев посещала музыкальную школу и освоила несколько аккордов на гитаре. Вдвоем они сыграли и спели Happy Birthday to You – тоненькими голосками и с испанским акцентом. Именинница таяла от восторга, с трудом сдерживала слезы и, кажется, решила (наверняка не в первый раз) тайком отблагодарить любимых внучек. После этого короткого концерта Мария Элена – на мой взгляд, с самыми лучшими намерениями – спросила Никиту, не хочет ли он тоже научиться играть на каком-нибудь инструменте. Мальчишка растерянно глянул на нас с Амалией. Он и со школьными-то делами едва справлялся… Только музыки ему и не хватало, чтобы приумножить коллекцию нескончаемых бед.

Какой-никакой, совсем слабенький, но все же фонарик. Погас, правда, почти тут же, пришлось нажимать центральную кнопку еще раз. Салон осветился призрачным синеватым светом.

Пока сестры демонстрировали свои умения под внимательными взорами взрослых, он гримасничал у них за спиной, не в силах хоть минуту посидеть спокойно, и явно портил им все торжество, несмотря на наши строгие замечания. А когда мы дружно зааплодировали Безупречным девочкам, таким воспитанным и чистеньким, таким разряженным и красиво причесанным, с ленточками в косичках, Никита вдруг истошно взревел – поскольку на него никто не обращал внимания, и он просто не мог этого пережить.

Как он рассказал мне сегодня по телефону, они с кузиной вдвоем оказались на лоджии под навесом: Хулия сидела на маленьком стульчике, он стоял рядом. Она – дзынь-дзынь-дзынь – играла на своей гитаре, именно на своей, потому что гитару купили специально для нее; и полированная деревянная поверхность очень красиво сверкала под лучами предвечернего солнца. Никита попытался сунуть палец в отверстие инструмента, но девочка помешала ему, и тогда он рассвирепел и отобрал у нее гитару. Как он мне рассказал, Хулия попыталась вернуть ее и пригрозила, что позовет родителей.

Зрелище мало обнадеживающее. Вода, должно быть, просачивается из моторного отсека.

– Отдай гитару, отдай немедленно. Ты ее сломаешь.

Времени совсем немного.

Дальнейшее происходило уже в гостиной на глазах у взрослых. Хулия вошла, заливаясь слезами. Она так громко и безутешно рыдала, что не могла произнести ни слова, хотя и старалась описать, что же случилось на лоджии. Следом появился Никита, он шел черепашьим шагом, и это было даже более чем подозрительно. Не знаю, как остальным, но мне достаточно было увидеть его физиономию, чтобы догадаться, что он в очередной раз что-то отчебучил. Мы все кинулись на лоджию: разбитая гитара лежала внизу, на тротуаре. Вокруг стояли и смотрели вверх прохожие.

Я сразу стал просить Рауля и Марию Элену не нервничать: разумеется, мы немедленно купим девочке новую гитару. Честно говоря, брату ничего не стоило спустить все на тормозах. Но он повел себя иначе.

За окнами, как ему показалось, полный, компактный мрак. Нет… не такой уж компактный. Он поднес айпод к стеклу и еще раз нажал центральную кнопку. В темной буро-зеленой массе колеблются взвешенные частицы.

– Надеемся, что вы так и поступите, – сухо бросил он с оскорбленным видом.

И больше нам говорить было не о чем. Мама была не в силах вынести это тягостное молчание; кажется, ей было непонятно, почему мы тут же не отчитали Никиту или даже не отлупили его, как было принято раньше в нашей семье. Она стала ругать внука, а тот в ответ показал бабушке язык. Амалия знаком дала мне понять, что нам пора уходить; и вскоре мы начали прощаться, но прежде еще раз заверили племянницу, что в самое ближайшее время, если надо, то прямо завтра, у нее будет новая гитара.

Как его угораздило угодить на дно реки? Опять возникла в памяти сюрреалистическая картина в зеркале заднего вида: быстро приближающаяся гигантская вспененная стена. Что-то произошло там, в горах. Дикий зверь, готовый сожрать все на своем пути, вырвался на свободу.

Когда мы ехали на машине домой, я очень скоро увидел в зеркало, что Никита спит сном праведника с открытым ртом, как мальчик, который в жизни своей не разбил ни одной несчастной тарелки. Мне очень хотелось узнать, о чем думает в этот момент Амалия. Я обернулся и посмотрел на нее. Она посмотрела на меня. Этого случайного обмена взглядами хватило, чтобы мы дружно расхохотались.

21.

А он сидит в своей стальной скорлупе и с ужасом вслушивается в чудовищной силы толчки. Опять всмотрелся в мерцающий редкими пылинками мрак, и ему померещились сучья дерева. Должно быть, машину придавило деревом. Нет, ничего не померещилось. В который раз нажал кнопку опять погасшего айпода и увидел на лобовом стекле ветку ели. Глянул на крышу – слегка вдавлена. Даже усиленный прокат супер-безопасного лимузина не выдержал давления обрушившегося на него ствола. А дверцы? Удастся ли открыть дверцы? Неизвестно… И почти полный мрак, что толку от то и дело гаснущего маленького дисплея?

Возвращаюсь к минувшему воскресенью. Мы довольно рано приехали в Серседилью. Солнце, мало народу (правда, к полудню людей прибавилось), над сонными крышами плывет бодрый колокольный звон. Мы решили отправиться в горы, чтобы дать побегать собакам. Мне было радостно смотреть, как носится среди деревьев Пепа, преследуя воображаемую добычу, а толстый пес, тяжело дыша, напрасно пытается ей подражать. Он то и дело останавливался, чтобы пометить территорию, изображая лихую удаль. По-моему, таким образом он хотел скрыть свою апатию. Небо бороздили утренние птицы. В свежем и чистом воздухе плавали дивные запахи затененной земли, душистых трав и сосен. Хромой, который с самого начала поездки не переставал ехидничать, вдруг перешел на мрачный тон. Едва мы вошли в сосняк, как он показал нам очередную noli me tangere – на предплечье, уже с коркой, потом признался, что у него выскочила еще одна – в паху, и она порой нестерпимо зудит. Это была одна из немногих серьезных вещей, сказанных им за весь день. Он спросил, согласны ли мы взглянуть на язву и вынести свое суждение. Естественно, мы согласились. Он спустил брюки, выставив напоказ протез и пестрые трусы типа боксеров дорогой марки. Я даже подумал, что язва была только предлогом, чтобы похвастаться хорошим нижним бельем. Потом без малейшего стеснения он спустил и трусы. Агеда присела на корточки, почти ткнувшись носом в эту часть его тела, покрытую темными волосами, чтобы лучше рассмотреть болячку в паху. Какой-нибудь турист, увидев с дороги эту сцену, мог бы поклясться, что пара выбрала такое дивное место для занятий оральным сексом. Меня восхитили простота и доверительность их отношений.

Адольф закашлялся, перед глазами запрыгали искры. Надолго ли хватит кислорода? Вода уже покрыла сиденье, он сидел в воде. Итальянская кожа… конец итальянской коже. Какая обида… Всего несколько минут назад он был пилотом замечательного, редкостного автомобиля, а теперь… теперь корабельный червь, пытающийся выбраться с утонувшей шхуны.

– Это никакой не рак, – сразу же заявила Агеда, отметая любые неблагоприятные прогнозы.

Он крякнул от досады. Но какая, к черту, кожа? Речь о жизни и смерти.

И мы с ней в один голос посоветовали ему найти в поселке дежурную аптеку, купить там флакон антисептика, а может, еще и какой-нибудь увлажняющий крем и с их помощью хотя бы отчасти снять зуд. Так он и поступил, а потом воспользовался туалетом в баре, чтобы применить эти средства. Позднее, уже в ресторане, Агеда сказала, что ему надо в течение двух-трех недель ежедневно следить за всем, что он ест и пьет. – У меня появилось подозрение, что ты чем-то травишь себя и твой организм старается извергнуть эту дрянь через отверстия, которые образуются то там, то там.

В салоне становилось все холодней. Дисплей айпода запотел – значит, уже пар идет от дыхания. Вода до того холодная, что ломит мошонку. Надо любым способом выбираться отсюда, иначе конец. И какая глубина? Хватит ли дыхания? Или ему суждено захлебнуться грязной холодной водой и дрейфовать лицом вниз по течению? Отвратительная, недостойная смерть… И в конце концов труп вынесет на берег, как мешок с мусором.

Хромой пообещал последовать ее совету, но я не уверен, что он говорил всерьез, поскольку к тому времени снова стал шутить на грани фола и жестоко измываться над медицинскими познаниями нашей приятельницы, чьи запасы терпения можно было сравнить с расстоянием от нас до Австралии.

Или остаться? Умереть в своем “саабе”?

22.

Ему сорок четыре, ни жены, ни детей, ни дома. Пропойца-отец, звонит разве что когда нужны деньги на выпивку. Что у него еще есть? Олени… после “сааба” в его жизни главнее всего олени. Хотя он оставил оленеводство еще в юности. Старший брат захапал все угодья – что ему оставалось делать? Показал средний палец и брату, и всяким мелким начальникам в саамском селении и ушел. Вот так и началась его взрослая жизнь. Обида поначалу казалась невыносимой, но со временем все сгладилось. Он примирился с судьбой.

Я много раз внушал своим ученикам, что одно из главных благодеяний культуры заключается в том, что она учит людей искусству правильной смерти. Умирать надо учиться, снова и снова повторяю я, хотя они в ответ только смеются. То есть умирать надо достойно, благородно, со вкусом, без истерик и страха. Но ребят мои рассуждения не трогают. И это нормально. Они молоды. Собственный конец кажется им таким далеким, что они считают себя бессмертными.

Почему он вспомнил про оленей именно сейчас, в эту страшную минуту? Покачивающиеся рога, поднятые к западному ветру мягкие замшевые носы, любовные игры, безобидные драки самцов…

Культура, то есть определенного рода культура, не только дает знания и развлекает, она обладает еще и способностью утешать, поскольку учит принимать какие-то вещи как данность, если, конечно, человек сам не отказывается усваивать полезный урок. Все это я излагаю в классе языком далеким от академической тарабарщины, чтобы подросткам было понятно. До сих пор ко мне ни разу не приходили верующие в Бога отцы или матери и не обвиняли в том, что я порчу их детей, внушая им идеи, противоречащие учению отцов церкви. Хотя по другим поводам жалобы все-таки случались. В этом году, чтобы не ходить далеко, один папаша устроил мне скандал из-за того, что в учебнике философии сколько-то там строк посвящено марксизму. Идиот.

Адольф Павваль воткнул в уши затычки айпода и нашел “Буоремус” Симона Иссата Марайнена[15]. Потрясающий йойк, особенно для человека, застигнутого всемирным потопом. Под звуки нежно вибрирующего голоса он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы запастись кислородом, использовать весь оставшийся в салоне воздух. Зажмурился и нажал рукоятку двери – надо за считаные секунды ужом пролезть через оплетающие машину ветки и вылететь на поверхность… если она есть.

Правда, теперь я испытываю легкие сомнения. Несколько дней назад в культурной броне, которая защищает меня от самых острых переживаний, стали появляться трещины. Разумеется, я не стану призывать к себе в последний час священника. Я не испытываю страха. Не буду кричать среди ночи. После того как мною было принято решение положить конец собственному существованию, я стал как-то свыкаться, можно даже сказать физически свыкаться, со своей будущей могилой на кладбище «Альмудена». Я не жду ни тьмы, ни света от рассеяния моих атомов, и мне уже давно кажется, будто все, что меня окружает, покрыто невозмутимой пылью прощания.

Тогда что же лишает меня честно заслуженного покоя?

Глава 23

Хинкен похож на бегемота. Огромная безвольная туша. Рубаха задралась, мелко дрожит дряблый жир на животе.

Умер отец, и я вздохнул с облегчением. Нам не пришлось распахивать окна, чтобы дом наполнился свежим воздухом. Мы могли наконец дышать полной грудью. Мама возродилась к жизни, как уже засыхавшее растение, которое вдруг полили.

– Помоги же, Хинкен! У меня сил не хватает!

Никакой реакции. Но вроде бы в сознании: моргает, глаза плавают из стороны в сторону. Губы, правда, застыли в какой-то кривой усмешке. Чему он усмехается?

И ее смерть я тоже воспринял довольно легко. Теперь мне кажется, что с тех пор мама редко посещала мои мысли. Природа, которая лишила ее воли и памяти, поступила великодушно, освободив от унижений и забрав к себе. Мне было не очень приятно быть сыном растения с материнскими чертами. Спокойное лицо умершей ободрило меня. Я с благодарностью поцеловал неподвижные губы и ушел.

Гуннар Ларссон завел руки под мышки Хинкена и напрягся. До “вольво” приятеля всего-то несколько шагов по траве, но самому не справиться – слишком уж тяжелый.

– Погоди, сбегаю найду кого-нибудь. Как ты? Переживешь?

Умер мой бывший тесть. Отправился в лучший мир, по словам его жены, ханжи и святоши. Без комментариев.

Хинкен кивнул. На губах пузырится пена. И как назло, дорога совершенно пуста. Ни одной машины.

– Надо звонить в “скорую”… я возьму твой телефон.

Больше взволновала меня смерть моей коллеги Марты Гутьеррес. Учителя пару дней, словно подражая друг другу, ходили с печальными лицами. А теперь – кто вспоминает о ней? Ее место вскоре заняла другая учительница, и жизнь в школе потекла своим чередом. Так же будет и в моем случае.

Гуннар подобрал упавший мобильник Хинкена. Старый кнопочный телефон, идиотски маленький. Миниатюризация… Для кого такие делают? Цифры как муравьи. Нужны хотя бы очки, а еще лучше лупа или микроскоп. Наугад набрал 112, но мобильник молчал.

– Помоги, Хинкен. Я не умею…

По сравнению с этими смертями смерть племянницы ударила меня крепче и, пожалуй, в самое больное место. Из головы не выходит ее облик, хотя тесного общения между нами никогда не было.

Протянул телефон приятелю и вздрогнул. Отходит он, что ли… Глаза подернулись белесой пленкой. Господи… уже не моргает. Еще дышит, но поверхностно и судорожно. Лицо медленно наливается синевой. О дьявол, надо торопиться. Сердце, наверное. Надо срочно в больницу. Положил руку на шею, попытался нащупать пульс в складках жира. И нащупал – быстрые, неравномерные, еле ощутимые толчки.

Куда надо уходить? Зачем? О чем бормотал Хинкен?

С тех пор как она повзрослела, я видел ее всего несколько раз, поэтому мне трудно представить Хулию с новыми, недетскими чертами. Нас соединяли выбранные не нами самими родственные узы и вряд ли что-то еще. И тем не менее мысли об этой смерти тяжелой тенью сопровождают меня повсюду. Если честно, я не испытываю острой боли. Не убит горем, ничего подобного. Наверное, это что-то другое, одна из стольких вещей, которые ускользают от моего понимания. Долгая и жестокая трагедия племянницы серьезно повредила систему защиты, которую я выстраивал на протяжении многих лет с помощью книг и размышлений. Крепостные стены моего стоицизма пошли трещинами и могут вот-вот обрушиться. И окружающие, судя по всему, это замечают. Хромой вчера без видимой причины дружески похлопал меня по плечу, когда мы шли через Пласа-Майор в Серседилье в сторону аптеки. Я вздрогнул как от его жеста, так и от того, что прочитал в глазах друга: «Я знаю, что с тобой происходит, не пытайся меня обмануть». Эти благие намерения меня просто сокрушили.

Гуннар Ларссон посмотрел на Люлеэльвен – ничего необычного. Река подернута пеленой осеннего дождя.

Сменил тактику. Волочь тело ему не по силам – полтора центнера, не меньше. Подсунул руки под спину, напрягся и перевернул толстяка на живот. Передохнул, еще одно усилие – и тот снова оказался на спине. Как мешок с мукой – поднять или тащить невозможно, а катить не так уж трудно. Вернее, трудно, но не так, как волочь, ухватив под мышки. Еще одно усилие – и Жбан опять на спине. Голова каждый раз с глухим стуком падает на землю, но от этого никто не умирал – размокшая от дождя, мягкая земля густо заросла травой. Другого способа нет. Вот и машина.

23.

Гуннар выпрямился, машинально потянулся и дернул ручку двери. Заперто.

– Где у тебя ключи?

Когда мы вышли с рынка, я предложил Агеде выпить чего-нибудь на террасе «Коначе». И не стал скрывать, что хотел бы обсудить с ней некую проблему. Едва мы сели под навесом, как она призналась, что у нее наметились первые признаки мигрени. Сдавленным голосом Агеда попросила официанта принести ей кофе с лимоном, как когда-то советовала моя мать. С тех пор Агеда всегда пользовалась этим средством. Но именно теперь – не везет так не везет! – лимоны в ресторане закончились, но я быстро сходил на рынок и принес лимон.

Спросил просто так, не ожидая ответа. Пошарил по карманам и достал из брюк ключи – этакая модерновая штуковина с кнопками и малопонятными символами. Начал нажимать все кнопки подряд. Наконец замок мягко чмокнул, приветливо подмигнули фары. В салоне включилось освещение.

Открыл заднюю дверь.

Это было вчера. Толстый пес кашлял у наших ног. Я сказал Агеде, что не одобряю насмешек в ее адрес, которые Хромой позволял себе в воскресенье (я, разумеется, назвал его не прозвищем, а настоящим именем). Наш друг вышел за границы допустимого. На самом деле он часто за них выходит, но во время той поездки вел себя возмутительно. Агеда тут же стала искать ему оправдания. Их связывает дружба, и поэтому он – «как и ты, если пожелаешь», – волен подшучивать над ней в свое удовольствие. Что бы он ни сказал, ему никогда не удастся ее рассердить. Агеда считает, что для него главное – пошутить, но ни в коем случае не оскорбить. Кроме того, наш друг сильно нервничал из-за язвы в паху, иначе говоря, шутки помогали ему сгладить тревогу.

Оставалось самое трудное – втащить на сиденье.

Сегодня мы с Хромым поссорились в баре у Альфонсо. Я не стал ходить вокруг да около:

Гуннар вновь просунул руки под мышки и, застонав, приподнял безжизненное тело. В молодости он бы справился с этой задачей мигом. Пусть не мигом, но точно бы справился. Он был довольно силен тогда. Ну, может, и не Шварценеггер, не гора накачанных мышц, но силен. Как-то отнес на спине оружейный сейф в спальню на втором этаже. Тяжеленный сейф, без всякой помощи, по лестнице, – и ничего. Но когда это было… Подташнивает, слегка закружилась голова – верный признак: упало давление. Все не как у людей, у всех в его возрасте высокое, а у него низкое. Слишком мало кислорода доходит до мускулов.

– Мне очень не нравится, как ты обходишься с Агедой.

– Помоги же, – натужно прохрипел он. – Хоть ногами оттолкнись…

Какое там… Бессильно повисшая голова болтается, как у куклы. Точно не меньше ста пятидесяти кило. Лося и то погрузить легче, разделал и по кускам втащил.

Он в свое оправдание тоже сослался на их дружбу. И добавил:

– Хинкен, черт бы тебя побрал…

– Ты видел, чтобы ее обидело хоть одно мое слово?

Гуннар, как в кино, похлопал сослуживца по блестящим от талька щекам – странное ощущение, будто похлопал пластмассовый манекен. Никакой реакции. Несомненно одно: огонек жизни быстро угасает. Приложил обратную сторону ладони к губам – дыхание почти не чувствуется. В кино прикладывают зеркало, да где его взять… Что делать? Буксировочный трос? Обвязать умирающего тросом, закрепить на крюке и медленно отволочь в больницу? Подложить коврик из багажника, чтобы кожу не ободрать…

Но я не сдавался:

Идиотская мысль… нет, конечно. Так не делают. Надо бежать за помощью. Оставить его здесь, на обочине, и бежать за помощью.

– Когда ты окажешься с ней наедине, унижай ее как тебе вздумается, но, пожалуйста, не делай этого при мне.

А Лидия, должно быть, уже проснулась. Она не сразу начинает кричать, несколько минут в полусне, не понимает, где находится. И он должен тут же предстать перед ней. Тогда она просто бросает на него ненавидящие взгляды и некоторое время молчит. Но не дай бог задержаться – она набирает скорость, как паровоз, и начинает орать. День, считай, пропал. Обзывает его последними словами – даже удивительно, где она их набралась, этих помойных выражений. Всегда была смирной и приветливой. Все обманчиво. Как если копнуть лопатой густой, красивый, только что подстриженный газон – а под травой одни черви. “Да-да, – взял он за привычку отвечать. – Да-да”.

– Псих засратый! Педофильская гнида!

Он надулся. И послал меня куда подальше. Я в ответ послал куда подальше его самого. Когда я решил, что ссора исчерпана, он вдруг спросил, почему я все никак не решусь переспать с нашей подругой. Я ответил, что она не в моем вкусе, что ей уже близко к шестидесяти, она лишена сексапильности, к тому же я ни с кем не сплю из жалости или по доброте сердечной.

– Да-да.

– Да кем ты себя воображаешь? Ты в зеркало-то давно смотрелся? – спросил он.

И добавил: неужели я не замечаю ни своего животика, ни залысин, ни волосков, которые торчат у меня из ушей, не говоря уж о кривых зубах? Тут мне захотелось плюнуть ему в морду.

Если молчать – еще хуже. Лучше всего да-да. Супружеская беседа, можно сказать. Раньше он не выносил этого ора… давно, когда только у нее начались эти припадки. Купил беруши, ярко-желтые, пружинистые. Но она обнаружила хитрость, разъярилась, набросилась на него, чуть глаз не выткнула. И он вынул беруши и больше ими не пользовался. Постепенно привык.

– Ты мой худший друг, – заявил я.

А если рано проснулась? Тогда наверняка уже лежит и орет. В таком случае ее на весь день хватит. Срывает подгузники, еду швыряет на пол. И боже упаси включить спорт по телику, тут ее вообще с катушек сносит.

– Это уж точно. Худший и единственный.

– М-м-м-м…

Гуннар вздрогнул от неожиданности. Друг, похоже, пришел в себя и пытается что-то сказать. Глаза по-прежнему плавают, но рот уже не сведен судорогой. Губы шевелятся.

24.

– Хинкен… ты меня слышишь? Нам надо в машину.

– Он… Она…

– Я буду тянуть, а ты попробуй толкать ногами.

Сегодня усталость и дурное настроение (скорее второе, чем первое) заставляют меня записывать очередное воспоминание совсем кратко. В тот день мы оказались на улице Ла-Кастельяна, стояли среди толпы и смотрели, как проезжает Кавалькада волхвов. Мы еще были вполне гармоничной семьей, состоявшей из трех человек, но не исключали и появления четвертого. Мы все трое хотели девочку. Судьба не уставала протягивать нам свою щедрую руку. У меня была хорошая работа, как и у жены, которая к тому же слыла красавицей. Наш пятилетний сын рос здоровым и сильным. Мы выполняли все необходимые требования, чтобы жить по-настоящему буржуазной жизнью, и придерживались прогрессивных взглядов, хотя они отчасти противоречили нашим привычкам, что не мешало следовать им со спокойной совестью. На улице было холодно, но без дождя и сильного ветра. Так что мы дивно себя чувствовали среди праздничной толпы. Изо рта у нас вылетали облачка пара. И чтобы малыш, которого переполнял восторг, лучше видел кареты и сидящих там персонажей в экзотических нарядах, я посадил его себе на плечи. От возбуждения он начал дергать меня за волосы, даже не замечая, что причиняет отцу боль. Амалия собирала конфеты, падавшие вокруг нас. И она, и я очень надеялись, что наш сын, самый сильный в детском саду, сумеет поставить себя как надо, когда пойдет в школу. Мы не хотели, чтобы били его и чтобы сам он кого-то бил. Прошли годы, прошли новые Кавалькады, и однажды мы узнали от матери его одноклассницы то, что сам Никита не желал нам рассказывать. В классе смеются над ним, издеваются, лупят, крадут или ломают его школьные принадлежности и запугивают, чтобы он не вздумал пожаловаться ни родителям, ни учителям. Как же так получилось, что Никита, обладающий крепкими кулаками, не может за себя постоять? Врагов у него, судя по всему, много. Вскоре мы узнаем, что на самом деле ополчились на него буквально все, включая тех, кто заметно уступали Никите в силе. Зато превосходили по уму и злобности – тут он занимал последнее место.

От брюк сильно пахнет мочой. Наверное, все же не сердце. Беднягу хватил удар. Пострадает обивка, но что поделаешь.

– Ногами можешь двигать? Отталкивайся!

25.

Гуннар согнул ноги в коленях, упер подошвы в асфальт и помассировал икры.

– Толкай. Я тебя подниму, а ты толкай. Одному мне не осилить.

Я описал Амалии ряд приемов, которые отец применял, чтобы укрепить наши с Раулем мускулы и характер.

И только теперь он услышал. Отдаленный гул, будто где-то начиналась гроза. Гул быстро нарастал. Река в чем-то изменилась, он не сразу понял в чем, пока не увидел. Если бы не Хинкен, он бы убежал.

– Ггу… Ггуанн…

Он утверждал, что жизнь – это борьба. Борьба классов, борьба за выживание, борьба за средства производства, за то и за это, а также борьба в семейном и частном кругу.

– Да-да, – привычно произнес он. – Да-да, это я, Гуннар. Я с тобой. А потом…

– Ну-ка скажите, кто командует у нас дома – ваша мать или я?

А потом стало слишком поздно.

– Ты.

Глава 24

– Вот именно.

Ни одна не выдержит. Ни одна дамба, с ужасом понял Винсент Лаурин. Весь каскад повалится, как костяшки домино. Вырвутся из многолетнего заточения миллионы и миллионы тонн воды. Водохранилища переполнены, сметет всю пойму.

Он считал своей обязанностью вырастить нас сильными. Но тут я должен пояснить, что он не имел в виду исключительно физическую силу – сила вполне могла опираться и на интеллект. В действительности архетипом сильного человека был для него не простой мужик, который ворочает каменные глыбы по двести килограммов весом, а лидер, босс, тот, кто благодаря определенным качествам и умению руководить способен подчинить себе других.

Они как раз пролетали над Лиггой. Винсент проводил взглядом обреченную гидроэлектростанцию – тут уже ничем не поможешь. Надо лететь в Мессауре, примерно двадцать километров. Мысленно подсчитал в уме – удастся выиграть минут десять, не больше. Все-таки. Но расчет, конечно, очень приблизителен, это если скорость смертельного цунами постоянна… а если нет?

Для примера он обычно ссылался на свойства животных: силу тигра, мощь слона, быстроту газели, терпеливость паука, трудолюбие муравья, хитрость лисы, смертоносный яд змеи… – Выбирайте, что вам больше подходит, чтобы мне не пришлось краснеть за то, что я породил слабаков.

Хенни не застегнула ремень. Ерзает на сиденье, а то начинает раскачиваться вперед-назад, будто молится. Да нет, не молится. Инстинктивно пытается увеличить скорость.

– Успеем.

С помощью подобных избитых фраз и шаблонных поучений отец нас и воспитывал – или воображал, что воспитывает.

Во время отпуска на море он любил устраивать сражения между сыновьями – конечно, подальше от материнских глаз, так как ее такие забавы сильно пугали и она их осуждала. Иногда после непременного совместного купания он вел нас с братом в дальний конец пляжа, говоря, что мы трое – разведчики из отряда конкистадоров. И когда мы оказывались достаточно далеко от мамы, загоравшей на своем полотенце, велел нам драться врукопашную и брал на себя роль арбитра. Требовалось всего лишь повалить противника на песок. Никаких ударов кулаками или ногами – ничего, что могло оставить следы на теле. Разница в возрасте и телосложении, разумеется, помогала мне легко одерживать верх над братом. Отец страшно сердился на Раулито – и не столько за проигрыш, сколько за вялое сопротивление. Обвинял в том, что у него мало жесткости и совсем не развита ловкость, а также напрочь отсутствуют борцовские качества, издевался над его лишним весом, дряблыми руками, трусостью и пугал печальнейшей судьбой – судьбой человека, которым все помыкают.

Тщетная попытка успокоить бывшую жену.

– Еще и подкаблучником станешь.

Груди под блузкой… даже в такой момент трудно отвести глаза. Как он складывал ладони наподобие чашек, как ему казалось, что груди ее вылеплены точно по мерке его рук. Даже не казалось, а так и было. Вспомнил ее мягкое тело, теплое и обволакивающее, как слегка подтаявшее масло. Господи, до чего же давно это было, словно в другой жизни. В самых первых отрывках подходящей к концу тысячесерийной мыльной оперы. А теперь какой-то Эйнар в одиночестве лижет это масло…

Отец не стеснялся самых унизительных определений: жалкая обезьяна, ноль без палочки, отставной козы барабанщик, ничтожество… Или, чтобы выразить крайнее презрение:

У него похолодело в животе.

– Не удивлюсь, если ты у нас вырастешь педиком.

Страх? Нет, не страх. Боль за безвозвратно загубленную жизнь.

Однажды утром на самом дальнем участке пляжа, где кончался песок и начинались заросли олеандра, папа вдруг схватил меня за плечи и крепко прижал к себе, чтобы я не мог пошевелить ни торсом, ни руками, а потом велел Раулито ударить меня. Я смотрел, как брат приближается, выставив вперед маленький кулачок. Затем я попытался вырваться из чудовищно сильных отцовских рук. Не тут-то было. Мы втроем стояли под палящим солнцем, в плавках. Раулито остановился передо мной и уже собирался ударить, пользуясь своей полной безопасностью, так как я был лишен возможности защищаться. Но я застал его врасплох: поднял ногу – единственное, чем мог двигать, – и с яростью пнул брата в толстый живот. Он не сразу восстановил дыхание, и только потом среди олеандров раздался его пронзительный вопль, а папа ругал Рауля на чем свет стоит и чуть не дал по физиономии «за то, что ведет себя как тряпка».