Это произнес старший из них, тот, что вышел из здания. Он вытирает ладони о штаны, покачивая головой.

— Люди давно уже не помещают свои телефоны в справочники, — известил его Майка.

— Вы легко отделались! Но ведь видно, если болт закреплен слабо.

— В фейсбуке она есть?

— У меня не было фонарика.

— Думаю, у нее ума хватает туда не лезть.

— Подкрутить можно и в темноте! Вам что, ни разу не приходилось менять колеса?

— Как ты можешь такое говорить? — возмутилась Сьюз. — Не будь я на фейсбуке, понятия бы не имела, что поделывают мои школьные подруги.

— Отчего же, не раз…

— А тебе интересно, что поделывают твои школьные подруги? — спросил Майка.

— Так о чем же вы думали? Вам что, на тот свет не терпится попасть?

Юный сын Лиз, Карл, с гипсом на левой руке, появился в проеме между гостиной и столовой.

Вероника не сводит глаз с Дюваля. Он лихорадочно соображает, как бы возразить. От фонарей на него падает резкий свет. Он чувствует, что ему не избежать нокаута.

— Когда сладкое? — спросил он.

— Мы спешили, — наконец выдавливает он.

— Когда в гостиной не останется грязных тарелок, — ответила ему Лиз.

— Спешили шею себе сломать!

— А что на сладкое?

— Это автомобиль жены. Я в нем не разбираюсь!

— Торт «подожди — увидишь».

— Да что за чушь вы несете? Колесо — оно и есть колесо! Ну вы даете!

— Уф, мама… — И он убрел обратно в гостиную.

— Починить можно? — спрашивает Вероника.

— Откуда гипс? — поинтересовался Майка, но никто не ответил. Ада понесла в кухню очередную партию тарелок, а Фил, все еще искавший что-то в смартфоне, спросил:

Они оба оборачиваются к ней.

— Не знаешь часом, Лорна работает? Было бы проще искать по работодателю.

— Смотря в каком состоянии цилиндры, — отвечает младший.

— Какой смысл звонить ей теперь — сказать, что я не знаю, куда пошел ее сын? — огрызнулся Майка.

— Здесь у нас, — замечает другой, — инструментов маловато. Если нам удастся…

— Но ты хотя бы знаешь, что он жив, — вмешалась Лиз. — Знаешь, что он путешествует добровольно. Лорна, быть может, думает, что его похитили! О нет, ни одна мать не должна так страдать, даже Лорна Бартелл! Сидит, беспомощная, и гадает, не лежит ли ее ребенок мертвый где-нибудь на обочине.

Они сочувственно разговаривают с ней. Ее-то они жалеют — ведь она вынуждена ездить с этим опасным безумцем. Трое против одного. Он ощущает это так явно, что вконец теряется. Отчаянно подыскивает удачный ответ, верное замечание, уместное словцо, способное наладить контакт. Он захвачен врасплох. Этого он не предвидел. И он все еще не вполне жив. В голове до сих пор туман. Он поворачивается и идет к зданию. Слышит, как один из рабочих говорит Веронике:

— Он уже не совсем ребенок, — уперся Майка. И повторил прежний вопрос: — Почему у Карла рука в гипсе?

— Муженек-то ваш, видать, не в себе.

— Потому что он идиот, — ответила Лиз и наконец-то встала, чтобы собрать тарелки из-под закусок. Прихватила кастрюльку, прижала ее к животу и сказала: — Они с приятелями, так я поняла, везли матрас в комнату к одному из ребят. Понятия не имею, зачем им понадобился чей-то драный матрас, вернее, не хочу это знать, но, так или иначе, они засунули матрас в грузовик, старший брат одного из них сел за руль, а все остальные, и Карл в том числе, набились в легковушку и поехали следом. И вдруг веревки лопнули, матрас выскользнул из кузова грузовика на шоссе, их машина наехала прямо на матрас, а потом как-то, я уж не знаю…

Он заходит внутрь. Здесь он один среди витрин, уставленных коробками конфет и пестрыми пачками. Он замечает стул и опускается на него. Неужели Вероника догадалась? А если да, стоит ли все отрицать? До него доносится ее голос. Она склоняется над рабочими, когда они присаживаются на корточки рядом со сломанным колесом. Она идет за ними, когда они, приподняв машину домкратом, оттаскивают ее в сторону. Надо думать, ей заново объясняют, что так, само по себе, колесо не отвалится, тут надо постараться — по неопытности ли, по незнанию, или… Единственный верный вывод может сделать только она сама, а сообразительности ей не занимать, и, следовательно, она уже знает. Вот она направляется сюда. Нет, Дюваль не желает сцен. Он смотрит, как она подходит все ближе. Стоит за стеклянной дверью и ищет его глазами. Он встает со стула — так легче защищаться. Сейчас, бы ему разгневаться, рассвирепеть, обозлиться так, чтобы выглядеть невиновным, или, может, наоборот, лучше бросить ей в лицо всю правду, будто серной кислотой плеснуть. Неслышно открывается дверь. Это Вероника — вся в белом, словно привидение, возникшее из ночной тьмы. Лицо ее в приглушенном свете ламп странно меняется. Она останавливается поодаль, словно он таит в себе смертельную заразу.

— Потеряла сцепление, — вставил Карл, возвращаясь на то место в дверном проеме. На этот раз он принес тарелку. — Машина заскользила по дороге прямо на матрасе, а потом Игги, он у нас был за рулем, Игги дал по газам, и машина прямо бам! Рванула вперед, а матрас отбросило назад, когда мы вот так вмиг набрали скорость. Жаль, тебя там не было, дядя Майка!

— Ты это нарочно подстроил, — шепчет она.

Он молчит. Еще в школе ему приходилось стоять в такой же позе, опираясь на правую ногу, склонив голову, храня молчание, и из-за этого его считали упрямым и скрытным, хотя он искренне пытался подобрать нужные слова, чтобы все объяснить. Но он словно блуждал в потемках. И вечно перед ним стоял судья: мать, учитель, сержант, полицейский, а вот теперь его жена твердит тем же злобным тоном, что и все прочие:

— Нет, ему там совершенно нечего было делать. Да и тебе тоже! — ответила Лиз. — Как ты еще жив остался…

— Отвечай же! Скажи хоть что-нибудь!

— Так, но гипс все-таки откуда? — спросил Майка.

— Ладно тебе! Нечего орать. Да. Это я… Я все подстроил.

— Нас там на заднем сиденье столько набилось, — сказал Карл, — что не всем хватило ремней безопасности, понимаешь…

— Почему?

— Слушать ничего не желаю! — перебила его Лиз. — И думать об этом не хочу! Не смейте об этом заговаривать при мне — никогда, никогда! — И она выскочила на кухню, прижимая к себе кастрюльку.

— Чтобы посмотреть…

— Хорошо, ма. Господи боже! — буркнул Карл. Подмигнул Майке и поплелся следом с тарелкой.

— На что посмотреть?

— Вот так вот! — жизнерадостно подытожила Сьюз. Единственная из сестер она не суетилась, осталась сидеть на своем месте и через стол приветливо, во весь рот, улыбалась Лили. — Уж не знаю, что ты о нас подумаешь, Лили, после всех наших сумасшедших семейных историй.

— Посмотреть, что будет с нами… с обоими… Можем ли мы продолжать жить так дальше…

Ах да, Лили. Про нее-то и забыли. Но девушка охотно улыбнулась в ответ и сказала:

Она силится понять. Сжимает губы. Прищуривает глаза. Все это ее отнюдь не красит.

— Ничего не имею против. — Она густо покраснела, оказавшись, пусть и ненадолго, в центре общего внимания. — Боюсь только, я вряд ли запомню вас всех сразу по именам, — призналась она.

— Что это значит?

— Конечно, на это требуется время, — согласился Дэйв. — Особенно с сестричками разобраться. Я тебе подскажу способ: по цвету волос. Ада — крашеная рыжая, Лиз и Норма — крашеные блондинки, и Норма, она, хм, не та, которая более худая. А Сьюз, — он ухмыльнулся жене, — Сьюз О натурель, — старательно выговорил он французское выражение, но все равно у него вышло «о натураль».

— А то, что с меня довольно.

— У меня терпения нет краситься, — пояснила Сьюз, обращаясь к Лили. — Стоит начать — и уже не бросишь. С какой стати я буду проводить свою жизнь в салоне красоты? Уж не говоря о расходах.

— И ты решил меня убить?

— Да нет же. Не обязательно тебя… Это вроде как пари… да-да, вот именно, пари.

— Да-да, я вас понимаю. — Лили усиленно закивала.

— Ты совсем спятил.

Ей-то краситься ни к чему. Волосы как мягкая упаковочная стружка.

— Возможно. Мне это уже говорили.

— А Майка — это единственный брат, — терпеливо продолжал Дэйв.

Она молчит. Рушится ее убогий мирок, где все так легко раскладывалось по полочкам. Он переступает с ноги на ногу. Делает шаг вперед. Она отскакивает так поспешно, что наталкивается на витрину.

— О, Майку я запомню! — сказала Лили.

— Не смей ко мне прикасаться!

Все засмеялись.

Ее голос охрип. Она уже готова была позвать на помощь! Не спуская с него глаз, она потирает ушибленную руку.

— Видал? — сказал Фил Майке. — Ты у нас живая легенда.

— Я тебе ничего не сделаю, — говорит он.

— Да ведь ты меня чуть не убил!

— Что тут поделаешь? — вздохнул Майка. — Я выделяюсь в любой компании, так уж тому и быть.

Она все еще считает, что он задумал убить ее. До нее никак не доходит, что сам он рисковал еще больше.

— Не суди его слишком сурово, — сказал Фил Лили. — Он в семье младшенький. Мы с Адой были уже помолвлены, когда он родился, и даже Сьюз уже перешла в среднюю школу. Вот он и пытается вести себя словно старикан, чтобы нас догнать. Такой старый, необщительный, капризный.

— Тебе это так не пройдет!

— О, он куда более общителен, чем мой старший брат, — сказала Лили.

И другие реагировали точно так же. Произносили те же самые слова. Бросали в лицо те же угрозы. И наказание у них всегда было наготове.

— У тебя есть брат? — спросила Сьюз.

— Собираешься донести на меня в полицию! — догадывается он. — Да кто тебе поверит? Я же сидел рядом, на месте смертника. Даже ремень не пристегнул.

— Да, Рэймонд, он старше на два года. У него свой бизнес, портативные туалеты, называется «Уникальные унитазы», и он только про это способен думать. Ни девушек, ни друзей… Правда, зарабатывает он много.

Она до того потрясена, возмущена, выведена из себя, что едва не плачет.

— Это же прекрасно, — сказала Сьюз, но, судя по ее тону, особо не прислушивалась к словам Лили. Как большинство семей, Мортимеры были уверены, что их семья куда более удивительная и странная, чем все прочие. Отчасти в это верил даже Майка, хоть и притворялся, будто не верит.

— Я с тобой не останусь! — выкрикивает она.

— Tа-дам! — провозгласила Ада. Она стояла на стыке кухни и столовой, вздымая ввысь огромное блюдо, содержимое которого полностью скрывала гора взбитых сливок.

— Я тебя не держу.

— Я посоветуюсь с адвокатом. Клянусь, ты за это дорого заплатишь!

За спиной у нее появились близняшки с тарелками для десерта, и из гостиной хлынули малыши и дети постарше.

Он бы сильно удивился, не заговори она о деньгах. Он пристально осматривает ее с головы до ног… Белый костюм от известного кутюрье… Витой золотой браслет… Дорогая сумочка… Она для него куда более чужая, чем туземец с берегов Амазонки.

— Сфотографируй на память, Фил! — потребовала Ада. Она гордилась своими десертами. — Вилки у всех остались?

— Идет, — говорит он. — Разведемся!.. Так будет лучше.

Как выяснилось, вилок не осталось ни у кого. Норма была отряжена за ними.

Ситуация проясняется. Вероника понемногу успокаивается. Она знает, что следует предпринять, чтобы получить развод. На секунду она выглядывает наружу. Там рабочие возятся с «триумфом». Она старается говорить потише:

— К тому же, — продолжала свой рассказ Лили, — Рэймонд даже и не сообразит, что надо бы убраться в кухне, можете мне поверить.

— Так это правда? Ты решил?

Сьюз, к которой она обращалась, казалась сбитой с толку (разговоры у Мортимеров не текли плавно, а взрывались фонтаном там и сям, и она не привыкла поддерживать одну и ту же тему). Наконец Сьюз сообразила:

— Ах да, ваш брат.

— Да.

Она еще колеблется. Он ждет, теперь уже с нетерпением. Сейчас он уже ни о чем не жалеет. Перед ним открывается будущее. Он готов на любые уступки. Лишь бы поскорее покончить с этим!

— Рэймонд даже стирку не освоил, — сказала Лили. — Приносит все грязное маме постирать.

— Я буду тебе платить алименты, — обещает он, — если дело в этом.

— Зато Майка стирает каждый понедельник в восемь двадцать пять утра, — подколол Дэйв.

— Алименты? Где уж тебе!

Она добавляет:

Это даже отдаленно не соответствовало истине, но Майка не стал спорить, лишь приподнял руки в знак капитуляции, когда все захихикали.

— А до развода как мне себя обезопасить?

— Ты бы так же себя вел, — сказал он Дэйву, — если б вырос в доме, где кошка запросто могла улечься спать в сковородке.

В недоумении он переспрашивает:

— В сковородке! — изумился Дэйв, хотя уж тут для него неожиданностей не было: он вошел в семью еще в ту пору, когда родители Майки были живы.

— От чего обезопасить?

— И у нас не было буфета для продуктов и серванта для посуды, а были просто шкафы для всего, — продолжал Майка, обращаясь к Лили. — Любую вещь засовывали куда влезет или же оставляли лежать наверху. Ужинать садились то в пять часов, то в восемь, то вообще не ужинали. Грязная посуда копилась в раковине, пока оставалось хоть сколько-то чистой. Хочешь на завтрак хлопья с молоком — сначала сполосни под краном чужую использованную тарелку.

— Не придуривайся! Откуда мне знать, что ты еще можешь выкинуть?

— У Майки было такое тяжелое детство, — пробормотала Норма.

— Я? Да чего тебе бояться?..

— Я не говорю, что у меня было тяжелое детство. Детство у меня было хорошее. Папа и мама прекрасные. Я просто говорю — если растешь в таком хаосе, то даешь себе зарок делать все по-другому, когда начнешь жить отдельно.

Ничего она не поняла. И никогда не поймет. Для нее он навсегда останется подлым мелким преступником. У него вырвался презрительный смешок.

— А как же я? — спросила Ада.

— Ясно, — сказал он. — Ты мне не доверяешь.

— Ты?

— Еще бы!

Сестра подхватывала ложкой десерт и плюхала его на тарелки. Остановилась, слизнула с большого пальца крем и пояснила:

— Так чего же ты хочешь?

— Я ведь тоже росла в хаосе, так? Близняшки и Сьюз росли в хаосе. И ни одна из нас не суетится из-за беспорядка.

— Хочу… чтобы ты подписал документ.

— Это уж точно, — сказал Майка. (Стол для закусок был усыпан лепестками увядших хризантем. На полу возле входа в кухню валялся комикс, почему-то насквозь промокший.)

— Чушь какая-то. Объясни, чего тебе надо.

— Чтобы ты написал, что пытался меня убить.

— Одни дети растут в беспорядке, — сказала Ада, — и говорят себе: когда вырасту, буду опрятнее самого Господа Бога. Другие растут в беспорядке и говорят: похоже, вся жизнь — сплошной беспорядок, так уж оно устроено. В общем, от воспитания ничего не зависит.

— Ну нет. Ни за что. И не надейся.

— Гены, — вставила свое слово Лиз. — Помнишь, каким был дедушка Мортимер?

Она отступает к двери.

— О да. — Норма покачала головой.

— Я сейчас их позову. Скажу, что ты нарочно испортил колесо, что ты сам мне признался.

— Майка его в жизни не видел, — пояснила Лиз специально для Лили, — но все равно унаследовал его гены. Единственный из нас. У дедушки все было по правилам! Каждая мелочь на своем месте! Ящик для носков — что твоя коробка конфет, каждая пара свернута и поставлена вертикально. Газету он читал последовательно, сначала первый раздел, потом второй, а закончив, складывал ее ровнехонько. Боже упаси кого-нибудь взять в руки газету до него! Он рисовал вывески, и все краски и чернила лежали у него по цветам в алфавитном порядке. Особенно «Б» мне запомнились, их было так много. Бежевый, белый, бирюзовый, бордо… А что потом?

Вероника приоткрывает дверь.

— Бургундский, кажется, — подсказала ему Норма.

— Не двигайся, а то закричу!

— Что в этом такого странного? — спросил Майка. — А как еще организовать?

— Да на что тебе такая бумага?

— Я бы положилась на здравый смысл, — ответила Лиз. — Бирюзовый — где у меня бирюзовый? Помнится, в последний раз я брала его вчера, когда писала объявление «Сдается в аренду».

— Я положу ее в конверт и оставлю у своего адвоката. Понял зачем? Если ты только вздумаешь…

— «Вскрыть в случае моей смерти!» — сказал он. — Смех, да и только!

Майка легко мог вообразить, как выглядело бы рабочее место Лиз — банки и бутылочки краски, чередующиеся случайным образом, а между ними засохшие кисти, чашки из-под кофе, счет за кабельное телевидение, собачий поводок и недоеденный рогалик.

Ему уже тошно от этой перепалки. В другое время он бы держался получше. Но ведь он столько перенес! К тому же в каком-то смысле он и правда пытался ее убить. Бесполезно выдумывать отговорки: она вполне могла разбиться вместе с ним.

— Я что пытаюсь сказать, — вернулась к своей мысли Ада, — суть не в том, склонен человек к аккуратности или нет, а в том, готов ли он смириться с тем, как обстоят дела на этом свете. Мы, смирившиеся, говорим: «Так оно устроено, и все тут».

— Уж не знаю, что ты имеешь против меня, — продолжает она. — Но так мне будет спокойнее. Поставь себя на мое место.

— По-моему, это слегка обескураживает, — сказал Майка. — В чем смысл жизни, если не пытаться что-то улучшить?

Их послушать, так и впрямь придется вечно ставить себя на их место. А на его место кто-нибудь хоть раз пытался встать? Он подвигает к себе стул. Господи, до чего он измучен. Она отпускает дверь, и та со слабым хлопком закрывается у нее за спиной. Вероника подходит к нему поближе.

Ада пожала плечами и сунула ребенку тарелку со сладким.

— Я прошу тебя черкнуть всего пару строк, — настаивает она. — Имей ты хоть немного совести, ты бы не спорил… Для тебя это даже важнее, чем для меня: ты сейчас в таком состоянии, что сам должен себя остерегаться, бедный Рауль.

— Тут ты меня подловил, — сказала она.

— Ради Бога, давай без нотаций.



Он порылся в карманах, вынул блокнот и приготовился писать прямо у себя на колене. Между тем ум его мечется в поисках выхода.

По традиции после семейных ужинов убирали мужчины. Майке поручалось загружать посуду в посудомойку, потому что у него была своя система. Фил чистил гриль, Дэйв и Грант выносили из столовой все, что там оставалось. Кеджер просто болтался под ногами. Теоретически, сыновья и зятья тоже должны были участвовать, но вскоре возникла такая толчея, что они перебрались на задний двор играть в мяч.

— Знаешь, — говорит он наконец, — эта бумага ничего не будет значить. Стоит только пораскинуть мозгами, и сразу ясно, что тут что-то не так.

Но даже когда мужчины закончили работу, кухня была далека от состояния, которое Майка признал бы удовлетворительным. Повсюду валялись фломастеры, детальки «лего» и блокноты, а у духовки почему-то не закрывалась дверца.

Что ж, ладно, он постарается смириться.

Пожав плечами, он добавил:

В гостиной он застал женщин, распростертых в утомленных позах. Несколько малышей строили на коврике перед ними гоночную трассу. Одна невестка уснула в шезлонге, но дитя у нее на коленях бодрствовало и жевало резиновый бублик, сжимая его обеими руками. Майка попытался сделать малышке козу, но малышка глянула на него сурово и продолжала жевать.

— Чувствуется, что это все подстроено, продумано заранее, чтобы легче было получить развод. Я тоже пойду к адвокату… прямо завтра. И объясню ему, что написал это признание по твоей просьбе… Любовницы у меня нет, из семьи я не уходил, значит, у нас остается только один повод для развода: гнусные оскорбления да еще жестокое обращение с супругой. Ведь так?

Но она молчит. Не спускает с него глаз, словно ждет какого-то подвоха.

— Садись, — позвала его Ада. — Подвинься, Лиз, дай ему сесть.

— Что ж, — решает он, — пожалуй, это и впрямь неплохо придумано. Так дело у нас пойдет быстрее. Всю вину я беру на себя… Да ведь мне не привыкать.

— Не, я пойду, — сказал Майка.

И он принимается писать: «Я, нижеподписавшийся Дюваль Рауль, настоящим признаю, что подстроил аварию…»

— Куда спешить? Еще рано. Какие у тебя срочные дела дома?

Она резко обрывает его:

— О! — протянула Лиз, и, словно по сигналу, все женщины выпрямились и насторожились. — И правда, куда тебе спешить? Некуда! Пустой дом. Как ужасно, что Кэсс порвала с тобой!

— Нет! Пиши: признаю, что пытался убить свою жену…

— Знаешь, так бывает, — сказал Майка. Вмешалась Сьюз:

— Но это же неправда, — протестует он. — Не пытался я тебя убить…

— Ты ведь можешь ее убедить? Попросить подумать хорошенько? Найди что сказать ей, чтобы она вернулась!

Он продолжает: «…при следующих обстоятельствах: 6 июля сего года на шоссе А7 автомобиль марки „Триумф“ с номерными знаками 2530 РБ 75, который вела моя жена, остановился вследствие прокола левого заднего колеса…»

— Да-да, я подумаю, — уклончиво сказал Майка. — Что ж, Ада, спасибо. Великолепный ужин. Передай Лили, что я рад был познакомиться. И, Лиз, пусть Кеджер позвонит мне, когда соберется смотреть компьютеры.

Он старается изо всех сил. Подбирает самые обтекаемые выражения, чтобы показать, насколько он беспристрастен и до какой степени все это ему теперь безразлично. Тут же монотонно перечитывает вслух написанное, словно чиновник из какого-нибудь учреждения:

Говоря это, он уже пробирался в коридор, стараясь не наступить на детали гоночной трассы и на самих строителей.

— «Я сменил колесо, причем умышленно не затянул до упора крепежные болты, что неизбежно должно было привести к аварии…» Так пойдет?

— Может, мне стоит позвонить Кэсс? — крикнула ему вслед Сьюз.

— Укажи, что имеются свидетели.

А Норма добавила:

— Ладно… «Авария произошла у последней автозаправочной станции перед поворотом на Авиньон. Тяжких последствий она не имела, так как машина сбавила скорость, чтобы въехать на стоянку, расположенную перед автостанцией. Двое рабочих, дежуривших ночью на станции, обнаружили поломку и приступили к ремонту».

— Ты же не хочешь превратиться в замшелого старого холостяка!

Он вышел на крыльцо, в морозный, пропахший дымом сумрак, где слышались лишь отдаленные звуки. Распрямив плечи, Майка сделал долгий, глубокий вдох.

Он вырвал листок, быстро перечитал его еще раз, добавил пару запятых, поставил дату и подпись, затем протянул его Веронике. Спокойно, словно ее здесь уже не было, положил блокнот в карман, поднялся со стула, подошел к автораздатчику и опустил в щель монетку. Кофе в бумажном стаканчике дымится и обжигает ему пальцы. Обмакнув губы в горячую жидкость, он прохаживается по залу, словно хочет размяться с дороги. На Веронику он и не глядит, хотя повсюду натыкается на ее отражение. Она обдумывает текст признания, застыв, словно манекен в витрине. Очевидно, пытается понять, не надул ли он ее. Наконец она аккуратно складывает листок и убирает его в сумку. Щелкает замком. Оба они чувствуют, что перед тем, как навсегда разойтись в разные стороны, им следовало бы произнести какие-то слова, хоть как-то выразить свои чувства. Пусть они враги, но до чего же глупо расставаться вот так, в магазине самообслуживания, среди плиток нуги и тюбиков крема для загара! Но Вероника выходит не обернувшись. Прощай, Вероника! Теперь-то и пойдет у них война нервов.

Ему вполне по душе были его родичи, но порой от них можно было рехнуться.

Он допивает кофе. Мсье Жо он скажет, что хорошенько поразмыслил и решил не открывать собственное дело. Никаких объяснений тот от него не потребует. Сам поймет, что у них с Вероникой теперь нелады. Клиентки придут в восторг. Остается проблема с адвокатом. Придется выложить ему все свои обиды и горести…



Он идет к другому автомату, находит мелочь, и автомат выбрасывает пачку «Голуаз». Закуривает, глубоко затягиваясь. «Почему вы на ней женились?» — спросит адвокат. Но те причины, которые все приводят в таких случаях, никогда не бывают истинными. Во-первых, она сама бросилась ему на шею. Она с тем же успехом могла захотеть завести таксу или другое животное. Взять хотя бы ее «триумф» — увидела его и сразу купила. Правда, в кредит. У нее есть доход, но собственного капитала нет. Словно у содержанки! Впрочем, ему неизвестно даже, кто она родом. Может, выросла на улице, как и он сам? О своем происхождении она никогда не рассказывала. У нее непринужденные манеры, кое-какой вкус, она элегантна — словом, ее внешний вид так же обманчив, как и у большинства женщин. Он-то этих баб знает наизусть — недаром мнет их целыми днями. Не так-то просто отличить потаскуху от светской дамы. По крайней мере, ему это не под силу. Одно он знает наверняка: он ее не любил. Но как это скажешь — пусть даже человеку, который всякого наслушался, почище любого священника!..

По дороге домой он услышал звяканье входящей эсэмэски. Проверять телефон за рулем, разумеется, не стал. Проехал еще несколько кварталов на восток, свернул налево… и стал притормаживать, пока почти не остановился.

Мимо проносятся тяжелые грузовики. На мостовой скрещиваются лучи от фар. Дюваль выходит наружу. Ему душно в этом бункере, провонявшем бакалейной лавкой. Ночную мглу можно пить, как тягучее вино. Вероника стоит там, рядом с машиной. Издалека до него доносятся голоса. Пожилой рабочий, тот, что в куртке, кладет молоток.

Это не мог быть никто из родных, точно. И не клиент, в такой час. Майка съехал на обочину и наконец остановился. До той минуты он так и не вынул телефон из кармана («Молодец!» — похвалил его бог транспорта). Он сдвинул очки на лоб, всмотрелся в экран, но оказалось, что это всего лишь сообщение от интернет-провайдера, подтверждение ежемесячной оплаты.

— Вам бы лучше задержаться в Авиньоне, — советует он. — Болты перекосило. Конечно, если ехать потихоньку, ничего не случится. Но цилиндры придется менять. Не говоря уж о колесе. Оно-то вообще никуда не годится.

Следовало бы законодательно запретить посылать деловые сообщения по вечерам.

Дюваль заставляет себя подойти поближе, стараясь держаться непринужденно, чтобы загладить произведенное им дурное впечатление.

Он посидел еще мгновение, обмякнув, потом убрал телефон. Вернул на место очки и поехал дальше.

— Вам уже легче? — с чуть заметной иронией осведомляется молодой.

Дома (в своей пустой квартире, как ободряюще напомнила Лиз) он прошелся по комнатам, включил свет в кухне, гостиной зоне и кабинете. Начал было проверять почту, но ничего не обнаружил, кроме еще одного подтверждения ежемесячного платежа, как будто эсэмэски им было мало.

— Да, все прошло. Только голова еще побаливает.

Пожилой садится в «триумф», заводит его и на малой скорости объезжает вокруг автостанции. Другой присматривается к заднему колесу, даже садится на корточки, чтобы лучше видеть, как оно вращается.

Майка отодвинул кресло от стола и собрался встать, но остался на месте.

— Ну, сойдет, — решает он. — Ясное дело, оно вихляет. Да ведь отсюда до Авиньона совсем близко.

Весь день он чувствовал слабую, но упорную боль в груди. Как будто он в чем-то облажался. По правде говоря, во многом облажался. Позволил Кэсс порвать с ним, отпустил Бринка неизвестно куда… И сестры правы: допустить, чтобы Лорна и дальше думала, будто сын лежит где-то мертвый, — это жестоко.

— А автобусы здесь ходят? — осведомляется Вероника.

— Только не в это время! Да и не здесь. Надо дойти до шоссе. А зачем вам? Не хотите ехать на своей машине? Вам нечего бояться, поверьте.

Он снова придвинул кресло к столу и полез в интернет.

«Триумф» останавливается рядом с ними.

Найти ее оказалось неожиданно просто. Первым делом Майка отыскал ассоциацию правовой помощи округа Колумбия. Потом нажал на закладку «Члены ассоциации» и открыл список адвокатов. Лорны Бартелл там не было, но имелась Лорна Б. Адамс. Нажал на имя — и вот она: темноволосая женщина, в кадре только голова и плечи, очки в роговой оправе (надо же, очки!), до хруста наглаженная блуза с белым воротником. Если бы он не искал ее, не узнал бы на этом фото, не связал бы эту женщину с той девушкой, прошел мимо. Текст рядом с фотографией сообщал о ее специализации (семейное право), опыте работы и образовании. В конце — номер телефона и факса, адрес электронной почты.

— Ну чего, отец? Едет ведь, верно? А вот мадам опасается.

Он решил послать электронное письмо. Понимая, что оно может попасть на глаза секретарю, выбрал стиль краткий и деловой: «Привет, Лорна, этой Майка, твой университетский знакомый. Подумал, тебе приятно будет знать, что я недавно встретился с Бринком. Симпатичный парень, похоже, все у него хорошо. М.». Он нажал «отправить» — шурх! — отодвинул кресло и встал.

— Лучше уж я доберусь до Авиньона автостопом, — говорит Вероника. — Надеюсь, кто-нибудь меня подбросит.

Казалось бы, должно было полегчать, но тупая боль не ушла.

— Наверняка, — соглашается пожилой. — А только опасности тут никакой нету.

Он с трудом выбирается из машины, ласково пинает шину ногой.

— На славу сработано! Молодцы англичане!

— Нет уж, мне не трудно подождать, — стоит на своем Вероника. — Не то чтобы я боялась… просто мне как-то не по себе.

— Ну, коли так… Но ведь когда-то вам придется снова сесть за руль, верно?

Он призывает в свидетели Дюваля. При виде женской слабости Вероники их объединяет мужская солидарность.

— Даже не знаю, — признается она. — Возможно, когда-нибудь потом. Или я ее продам!

5

Оба рабочих смотрят на Дюваля. Ждут, что он поставит ее на место. На то он и муж. Ему решать. Но Вероника обрывает спор.

Пятница встретила его заморозками — необычно для октября. По правде говоря, выйдя на крыльцо, Майка поначалу решил, что побелевшая трава — очередной обман зрения, утреннее помрачение, и несколько раз сморгнул, пока не осознал, что это реальность. Воздух был такой холодный, что изо рта вылетали клубы пара. Не помешало бы вернуться за курткой, но он решил, что согреется на пробежке.

— Пойду посижу на скамеечке, — говорит она. — Если кто-либо согласится меня подвезти, вы меня позовете.

В этот час улицы были пустынны. К тому времени, как он вернется домой, уже начнут гудеть машины, школьники заполонят тротуары, на автобусных остановках столпятся пассажиры в белых поварских куртках и в голубой и зеленой форме медиков. Но прямо сейчас Йорк-роуд была пуста, он мог бы пересечь ее, ни разу не глянув ни вправо, ни влево, и до самой Чарлз-стрит не встретил ни одной живой души.

Она удаляется не спеша, раскачивая на ходу сумкой. Они провожают ее взглядами.

— Гляди-ка, да с ней каши не сваришь, — бормочет старик. — А по мне, так она не права. Упал с лошади — тут же поднимайся и садись в седло. И с машиной точно так же. А не то и правда костей не соберешь.

А что, если бы ночью на город обрушилась катастрофа? Например, нейтронная бомба, о которой все толкуют, уничтожила человечество и уцелели бы только здания. Сколько времени ушло бы, прежде чем он понял это? Поначалу просто радовался бы, что не пришлось останавливаться на перекрестках, делать шаг в сторону, чтобы разминуться с толпой мам, кативших перед собой коляски. Он бы вернулся домой после пробежки, проверил телефон и с облегчением убедился, что новых сообщений нет, — значит, у него остается больше времени на то, чтобы принять душ, позавтракать, пропылесосить комнату, как полагается по пятницам. Но и после этого все еще никаких сообщений! И жильцы не стучат в дверь! Ну ладно. Он найдет себе занятие. Можно повозиться с дополнениями в новое издание учебника. К ланчу он сделает сэндвич, потом (поскольку телефон все еще загадочно молчит) решит приготовить на ужин что-то посложнее, что будет тушиться несколько часов. Потом снова будет возиться с дополнениями, но вскоре ему станет скучно. Может поваляться немного на диване с телефоном, разложить пасьянс-паук. Даже несколько пасьянсов — занявшись ими, он вроде как подсаживался. Невелика беда — похоже, свободного времени у него более чем достаточно.

— Ее не переспоришь, — смиренно улыбаясь, признается Дюваль. — Мы тут повздорили…

Потом начнет темнеть, он поднимется с дивана и выглянет в окно, но азалии загораживают весь вид, и Майка выйдет на парадное крыльцо, посмотрит на улицу. Ни одной машины. Окна в домах напротив не освещены. Нет толпы у форельного пруда, нет старушек, волочащих за собой тележки с покупками, не борются парнишки в худи, норовя столкнуть друг друга с тротуара.

— Оба виноваты! — смеется молодой.

— Эй, есть кто-нибудь? — спросит он в пустоту.

— Точно. Ну да ладно! Поеду один. Она может сесть на поезд в Авиньоне. Сколько с меня?

Нет ответа.

Пока старик считает, молодой обмахивает тряпкой ветровое стекло. Теперь он настроен дружелюбно и готов признать, что Дювалю выбирать не приходится. Пусть уж отправляется без нее. Когда подъедет Тони на своей трехтонке, он будет только рад подбросить мадам до вокзала. Он здесь всегда останавливается. Мужик что надо.



— Не стоит рассказывать ему об аварии, — советует Дюваль. — Дурацкая история! Не могу себе простить.

Перед Роланд-авеню он замедлил шаг и вытер лицо рукавом, а когда поднял голову, увидел двух женщин в тренировочных костюмах, они шли бок о бок перед ним.

— Ладно, не берите в голову!

— Крис Дженнингс, вот кто мне это сказал, — произнесла одна в тот момент, когда Майка их нагнал. — Я спросила: «Крис, бога ради, как ты это вычислил?» А Крис сказал: «О, в конце концов, я уже двадцать лет как женат, сама понимаешь».

Счет вполне умеренный. Дюваль, не скупясь, округляет его.

— Это так интересно, — подхватила вторая женщина. — Люди бывают такими… непредсказуемыми, правда?

— Мы за ней присмотрим, — обещает пожилой. — Можете не беспокоиться. Да сами-то смотрите не торопитесь.

Майка пробежал мимо этих женщин, украдкой бросив взгляд на них. Чувствовал он себя словно голодный, который с тоской косится на чужое пиршество.

Они пожимают друг другу руки. Наверняка оба думают, что у его жены нелегкий характер. И если когда-нибудь им придется выступать свидетелями, похоже, они встанут на его сторону.

И тут внезапно появилось множество людей. Мужчины с «дипломатами», дети с огромными рюкзаками, картонными поделками, свернутыми в трубку постерами. Машины, школьные и рейсовые автобусы, мусорный грузовик, на запятках которого стояли два мусорщика. Напротив начальной школы регулировщик ступил на мостовую, собираясь перевести через дорогу малыша, но из остановившегося чуть дальше автомобиля вышла женщина и окликнула мальчика:

На прощание он оборачивается. Вон она стоит за дверью. Он резко жмет на газ. Дорога все еще окутана ночной тьмой… как и его жизнь… но на востоке уже пробиваются предрассветные лучи.

— Куртка!

Мальчик обернулся:

Глава 3

— А?

У мэтра Тессье оказались густые седые волосы, образующие на затылке буйную гриву. Он представлял собой нечто среднее между стареющим актером и перезрелым музыкантом. Но здесь, на Лазурном берегу, и не найдешь человека, чье лицо соответствовало бы его профессии. Дюваль уселся в просторное кресло, пока адвокат отдавал распоряжение секретарше, казавшейся голой в своем куцем платьице.

— Ты забыл куртку! — прокричала женщина.

— Ну-с, так в чем дело, мсье Дюваль? — спрашивает адвокат, усаживаясь за заваленный папками стол.

— А?

— Ну, — говорит Дюваль, — речь идет всего лишь о разводе. Я женился в начале декабря. Но позвольте я прежде объясню вам…

— Куртку! — повторила проходившая мимо другая женщина, и тогда мальчик сказал: «А!» — и рысцой побежал обратно к машине.

Зазвонил телефон, и мэтр Тессье, ловко прижимая трубку плечом, долго слушал, постукивая левой рукой по столу, затем сделал в блокноте пометку о встрече с клиентом. Наконец он положил трубку.

Майка перешел дорогу следом за регулировщиком и свернул направо, к дому.

— Извините, мсье Дюваль… Я вас слушаю… постойте… лучше письменно изложите мне вкратце, в чем состоят ваши разногласия с супругой. Ваша биография… суть дела, факты… Понимаете?.. Одни голые факты. Закон не интересуется чувствами. Дети есть?

Женщины заправляют миром, это уж точно («заправлять миром» и «управлять миром» не одно и то же) Майка уклонился от столкновения с двумя подростками, уткнувшимися в смартфон в руках одного из них. Женщинам ведомы все неписаные правила: не обращая внимания на накрахмаленные и наглаженные полотенца в гостевом туалете, они вытрут руки о подол или об изношенную махровую тряпку, предназначенную исключительно для членов семьи; когда перед ними ставят вазу с фруктами, уложенными в идеальную пирамиду, они восхищаются изяществом угощения и отказываются разрушать такую красоту. Нет, правда, в детстве Майка удивлялся, почему бы маме не предлагать подругам вазу с муляжами, все равно они не заметят разницу. И где его сестры — его беззаботные, прекрасно себя чувствующие среди домашнего разгрома сестры — научились этому движению — украдкой проводить пальцем по краю бокала, стирая след от помады? Где научились девчонки из его шестого класса подхватывать волосы обеими руками и связывать в небрежный узел, который без единой заколки держался у них на голове, лишь несколько соблазнительных прядок выбивались и спускались на шею с затылка? Глядя на этих девочек, он говорил себе: «Хочу такую». Еще не подросток, еще не понимающий толком про секс, он уже мечтал о своей собственной девочке.

— Нет.

И вот пожалуйста. Нет у него никого.

— Мадам Дюваль беременна?

На последнем отрезке маршрута, приближаясь к Йорк-роуд, он перешел на шаг. На миг принял гидрант за рыжика и привычно пожал плечами — до чего же однообразна эта иллюзия, до чего однообразны все его мысли, они застряли в глубокой колее, его мысли, да и его жизнь, честно говоря, тоже.

— Нет.

— Разумеется, у вас есть доказательства супружеской измены?

Он миновал рыбозавод. В одном окне виднелось написанное от руки объявление «ПЯТНИЧНАЯ РАСПРОДАЖА», они выставляли его каждое утро, и со временем бумага обтрепалась так, что края завернулись в трубочку. Майка добежал до дорожки к своему дому и заметил на крыльце женщину — она сидела на качелях, которыми никто никогда не пользовался.

— Не было никакой измены.

Сначала он подумал, это Кэсс. Женщина ничуть не была похожа на Кэсс, намного субтильнее, темноволосая, короткая стрижка, обрамляющая лицо. Ноги ее, целомудренно сдвинутые, упирались в пол — Кэсс наверняка бы слегка раскачивалась взад-вперед. Вот как бывает, когда постоянно о ком-то думаешь, — любой человек с первого взгляда кажется тем, о ком думаешь.

Снова зазвонил телефон. Адвокат поднес трубку к уху красивым округлым жестом. Дюваль насторожился. Ему стало не по себе еще в вестибюле, двери из которого вели в адвокатские конторы. Казалось, что он очутится где-то в банке, во вражеском логове. Как забыть то время, когда они с товарищами забирались в глубь серых предместий и украдкой писали огромными буквами на стенах заводов: «Долой кровососов!» А теперь! И всему виной Вероника! Они сговариваются у него за спиной! Все они заодно! Мэтр Тессье положил трубку, нажал на кнопку и склонился над селектором: