В ответ Манолис лишь с улыбкой подкалывал задиру:

– Я-то нет, Петрос, а вот ты, похоже, как раз из таких!

Манолис не выказывал осуждения, если кто-то из его друзей снимал на ночь юнца – таких несложно было найти в Пирее.

Даже если предсказание Агати окажется пророческим и в будущем он найдет новую любовь, в настоящий момент Манолис по-прежнему думал только об Анне. Каждую ночь перед сном он смотрел на ее фотографию. И хотя он больше не выкрикивал ее имя во сне, призрак Анны продолжал навещать его по ночам.

Глава 8

Время от времени Манолис получал письма от Антониса, написанные все тем же неразборчивым почерком. Из них он узнал о смерти своей тети, и эта новость его очень расстроила. Элефтерия Вандулакис была ему как мать, и Манолис переживал, что не смог присутствовать на похоронах. Элефтерия всегда казалась ему довольно крепкой пожилой женщиной. Вероятно, заключил Манолис, она не смогла оправиться после событий той августовской ночи.

От Антониса Манолис узнал и более радостную новость: Мария наконец вышла замуж за врача, который вылечил ее от проказы, и супруги удочерили маленькую Софию. Только сейчас Манолис вспомнил о своей крестнице. Хотя Анна и считала его биологическим отцом девочки, Манолис не разделял ее уверенности. Они всегда старались быть осторожными, но, разумеется, это не давало никаких гарантий. Независимо от того, кто именно был отцом Софии, малышка теперь будет жить у своей тети в Айос-Николаосе, и Манолис был рад, что девочка вырастет в прекрасном городке на берегу моря, а не в крепости Вандулакисов в Неаполи. Ему никогда не нравился их просторный дом с массивной дубовой мебелью и вечным полумраком из-за обилия кружевных занавесок и плотных портьер.

Антонис писал также о своей новой работе и хвастался хорошим жалованьем. Он зарабатывал столько, что построил себе пятиэтажный дом и нижние его этажи сдавал в аренду. Антонис к тому же являлся гордым владельцем автомобиля «триумф-геральд», о чем не упустил случая сообщить своему другу. В Айос-Николаосе ни у кого больше не было такой машины, и все, о чем мечтал Антонис, – это длинная и прямая трасса, на которой можно было бы разогнаться до максимальной скорости. В каждом письме он заверял Манолиса, что у него всегда найдется работа для старого друга.

Единственной женщиной, о которой в своих посланиях упоминал Антонис, была его сестра Фотини. Она все так же жила в Плаке и вместе со своим мужем Стефаносом воспитывала двоих сыновей.

Кроме того, Фотини по-прежнему была единственной, кому Антонис доверил свою тайну. Никто другой не знал о его безответном чувстве к Анне. Ее отказ Антонис считал самым большим унижением в жизни.

Между братом и сестрой существовала сильная привязанность, которая позволяла им говорить друг с другом откровенно, а не ходить вокруг да около.

– Антонис, как долго это будет продолжаться?

– Фотини, я не женюсь ради женитьбы.

– Я такого не говорила, – парировала Фотини. – Ты прекрасно знаешь, что я имела в виду. Когда ты наконец забудешь ее? – (Оба понимали, кого она подразумевает.) – Ты ведь сам признавал, что под конец она тебе даже не нравилась! И это не говоря о том, что прошло уже столько лет после ее смерти.

Антонис знал, что его сестра права. Он цеплялся за чувства, которые давно остыли. Пора было признать, что эта горькая ненависть к мертвой женщине и ее пропащему мужу вошла в привычку. Привычку, которая медленно разъедала Антониса изнутри.

– Ты впустую тратишь свою жизнь, – подытожила Фотини.

– А ты повторяешь слова родителей, – поддразнил ее Антонис, пытаясь свести разговор к шутке.

– Разве ты не хочешь детей?

– У меня уже есть дети, с которыми я могу играть, когда захочу.

Антонис намекал на своих племянников – и действительно, он обожал с ними возиться. Только недавно они со старшим, Маттеосом, гоняли мяч во дворе. Дети Фотини тоже очень любили дядю, особенно когда он катал их на своей новой машине или дарил им дорогие подарки на именины.

Однако полностью пересмотреть свою матримониальную позицию Антониса заставила сущая мелочь. Проснувшись как-то утром, он обнаружил на подушке пару волосков, а на следующий день – еще несколько. Подозрения Антониса подтвердились, когда он тщательно осмотрел свою голову в зеркале, – надо лбом уже светились залысины. Первый признак надвигающейся старости, подумал он. Через неделю-другую ему исполнится тридцать пять. В этом возрасте у его отца уже был пятнадцатилетний сын! Эти цифры повергли Антониса в шок.

Примерно через месяц он появился в таверне Фотини и ее мужа рука об руку с какой-то девушкой. Фотини из окна кухни заметила, как они вошли.

– Погляди-ка, Стефанос! – окликнула она мужа. – Антонис! С девушкой!

Подобный шаг говорил о серьезности намерений Антониса. Он гордо представил родным Анастасию. Девушка училась на медсестру и теперь, выдержав экзамен в Ситии, получила работу в больнице Айос-Николаоса. Она была очень красивой, казалась искренней и немного застенчивой.

Как только Анотонис с Анастасией ушли, Фотини принялась обсуждать с мужем новую пассию брата. Она заметила, что Анастасия напоминает ей Анну только внешне – более ничем. В остальном же девушка, по мнению сестры Антониса, была, что называется, апли, простой и честной, – и подобная характеристика в устах Фотини служила наивысшей похвалой.

– Она не похожа на интриганку, в отличие от Анны, – прямо заявила она своему мужу тем же вечером. – Можем быть уверены, она хороший человек. – (Стефанос не отличался многословием, а потому просто кивнул в ответ.) – И я никогда не видела Антониса влюбленным. По-настоящему влюбленным, скажем так.

– Ну, до тех пор, пока Ана-стасия не начнет сокращать свое имя… – начал Стефанос.

Фотини в ответ шутливо ударила мужа по руке, и через минуту оба уже смеялись от души.

Через несколько недель в гости к Фотини приехала Мария. Пока дети, визжа, носились по таверне, женщины решили выпить по чашечке кофе и поболтать. Они сели за столик с видом на море, спиной к дороге, и не услышали, как подъехала машина. Хотя звук автомобиля Антониса был довольно характерным: он, как правило, на большой скорости въезжал в деревню, а потом резко тормозил у семейной таверны.

Мгновение спустя Антонис незаметно подкрался к Фотини, обнял ее сзади и поцеловал в макушку.

– Антонис! – радостно приветствовала Фотини брата, поворачиваясь в его сторону. – Что ты здесь делаешь? Днем, да еще в будни!

Антонис тепло поздоровался с Марией, взял стул и подсел к женщинам. Было видно, что он сгорает от нетерпения, желая что-то сообщить.

– Мы женимся! – выпалил он, хватая сестру за руку. – Я и Анастасия. Мы готовимся к свадьбе.

Фотини не знала, что сказать. Хотя новость и не стала для нее полной неожиданностью, все же помолвка, по ее мнению, состоялась слишком быстро, и Фотини не могла скрыть озабоченности столь поспешным решением брата.

– Анастасия – славная девушка, – осторожно начала она. – Но вы ведь знакомы совсем мало… И потом, не слишком ли она молода для тебя?

– Ах, Фотини, возраст любви не помеха! – вмешалась Мария, которая сама была замужем за человеком намного старше ее.

– Мария права! Меня не волнует ни разница в возрасте, ни то, сколько времени мы знакомы.

Фотини прекрасно понимала, почему брат теперь так торопится. Он, вероятно, испытывал сожаление, потратив столько лет впустую на ту, которая его никогда не любила. Однако этого нельзя было говорить в присутствии Марии.

– Что ж, если вы уверены… – медленно произнесла Фотини, – тогда я счастлива за вас обоих. Когда вы планируете сыграть свадьбу?

– Как можно скорее. Месяца через три, может быть?

– Надеюсь, отмечать свадьбу вы будете здесь, в Плаке? В нашей таверне?

Антонис просиял:

– Семья Анастасии совсем небольшая: только она, ее младшая сестра и их отец. Уверен, они не станут возражать, если я предложу сыграть свадьбу не в Ситии, а у нас в Плаке.

– Давайте расскажем обо всем Стефаносу! Он наверняка тут же начнет составлять меню. – И с этими словами Фотини поспешила в кухню.

– Поздравляю, Антонис! – сказала Мария, пожимая руку своему другу. – Я буду рада познакомиться с твоей невестой.

– Уверен, вы подружитесь, – ответил Антонис. – Она замечательная девушка.

Когда Манолису пришло приглашение на свадьбу, он достал его из конверта, поставил на полку и принялся размышлять. Что скажут люди? Как будут себя вести, если он появится на празднике? В глазах закона он был невиновен. Манолис сам себя изгнал из Плаки. Он имел полное право вернуться и готов был встретиться лицом к лицу с любым, кто считал иначе.

Манолис взвешивал все за и против в течение нескольких дней. В ту неделю он работал почти на автомате: его руки выполняли нужные действия будто сами по себе, а голова была занята мыслями о возвращении в Плаку. В конце недели он принял решение: да, он вернется.

Но когда Манолис наконец взял в руки бланк для ответа, то впервые заметил дату, обозначенную на нем. И неудивительно: она была напечатана гораздо мельче, чем имена жениха и невесты, название церкви и прочие детали торжества. Лишь теперь в нижней строке он прочитал: «25 августа».

Именно в этот день празднество по поводу закрытия колонии прокаженных на Спиналонге было прервано жестоким убийством его возлюбленной. Манолис предположил, что невеста Антониса ничего не знала о происшедшем в Плаке, но большинство жителей деревни наверняка помнили об августовских событиях. А может, Антонис нарочно выбрал эту дату, чтобы развеять плохие воспоминания. Это означало бы одновременно конец прошлой жизни и начало чего-то нового. Впрочем, Антонис мог назначить день свадьбы совершенно случайно… Манолис не решился бы спрашивать об этом друга, однако теперь вопрос о его присутствии на свадьбе Антониса был закрыт. Он написал в ответном письме:


К сожалению, у меня сейчас очень напряженный график работы и начальство не может отпустить меня даже на один день. Уверен, что свадьба пройдет замечательно. Желаю вам обоим счастья.


Как только Манолис опустил конверт в почтовый ящик, его последние сомнения развеялись. Если Плака была готова вновь пуститься в пляс, то он – нет.

В день свадьбы Манолис зашел в церковь и поставил свечку об упокоении души Анны. В Плаке Мария и ее отец сделали то же самое.

Спустя некоторое время Манолис получил от Антониса письмо с подробным описанием торжества. Казалось, все прошло хорошо. В том же письме Антонис сообщил, что Анастасия беременна и они ждут пополнения в семье следующей весной.

* * *

Вскоре после рождения племянницы Фотини приехала в Айос-Николаос, чтобы посмотреть на малышку.

Анастасия выглядела измученной, и Фотини взяла малышку на руки, чтобы дать молодой матери небольшую передышку. Ребенок плакал вот уже несколько часов подряд, но на руках у тети чудесным образом успокоился. Анастасия воспользовалась возможностью немного отдохнуть и поднялась в свою комнату, чтобы поспать.

Антонис заметил, что сестра чем-то обеспокоена. В конце концов, приехать без предупреждения вечером выходного дня было не в привычках Фотини.

– Что-то стряслось? – прямо спросил он.

Фотини призналась, что на самом деле приехала навестить Марию, которая жила неподалеку. Николаос уехал на международную конференцию по проказе и собирался вернуться только через несколько недель.

– Ты ни за что не догадаешься, Антонис, что она задумала! – (Антонис не мог представить, чтобы Мария отважилась на что-то нехорошее или неприличное.) – Она спросила меня, не хочу ли я на следующей неделе на денек забрать Софию к себе! – (Подобная просьба не удивила Антониса. Он знал, как София любила играть с детьми Фотини.) – И знаешь зачем? – (Антонис покачал головой.) – Она собирается навестить Андреаса! В тюрьме! – Фотини говорила шепотом, чтобы не разбудить малышку, но та, почувствовав волнение взрослых, проснулась и снова заплакала. Женщина принялась ее укачивать. – Я просто не могу поверить, Антонис! Ведь он убил ее сестру. – Фотини чуть не плакала, и Антонис взял у нее ребенка. – Мне кажется, не нужно этого делать. Я так прямо и сказала Марии: тебе не стоит навещать убийцу своей сестры.

– Согласен, – ответил Антонис. – Но ты ведь не можешь удержать ее от этого?

– Нет. – Фотини покачала головой. – Она его будто бы простила. И я не понимаю, как такое вообще можно простить?!

– Она сказала отцу о том, что собирается сделать?

– Нет, Гиоргос ничего не знает. Иначе она попросила бы его приглядеть за Софией.

– Интересно, каково это – сидеть в тюрьме?.. – задумчиво произнес Антонис.

– Думаю, она мне все расскажет, – сказала Фотини. – Но нетрудно догадаться, что представляет собой тюрьма в Неаполи. Слушай, только обещай мне, что никому не расскажешь…

Антонис кивнул.

– Уверен, для всех будет лучше, если об этом визите узнает как можно меньше людей, – резонно заметил он. – Я никому не скажу. Полагаю, у нее есть свои причины для того, чтобы навестить Андреаса.

На руках у отца малышка вновь успокоилась и перестала плакать.

– Сама невинность, – ласково сказала Фотини, целуя девочку в макушку.

Глава 9

В следующий четверг около десяти утра Мария вместе с Софией приехала в Плаку. Стоял теплый летний день, и маленькой девочке не терпелось поскорее встретиться со своими друзьями – они были ей как братья. Софии было почти пять, Маттео – шесть, а Петросу около трех лет.

Дети сразу же убежали играть, а Фотини успела перекинуться парой слов с Марией, прежде чем та уехала.

Фотини взяла выходной и планировала большую его часть провести на пляже. В тени сосен, спускавшихся прямо к морю, вместе с детьми она мастерила ожерелья из ракушек и собирала самые гладкие и белые камешки, какие только можно было найти. Камешки унесли домой и вечером, после дневного сна, раскрашивали их яркими красками, а на закате пошли купаться. День был расписан чуть ли не по минутам.

Мария же села в автобус до Неаполи. На выезде из деревни она оглянулась в сторону пляжа и заметила на берегу Фотини с ее маленьким выводком. Марии вспомнились беззаботные дни детства, казавшиеся тогда бесконечными. Она представила их с Фотини нехитрые развлечения: вот они пускают блинчики по воде, или плещутся на мелководье, или пытаются поймать рыбу. Димитрис Лимониас нередко составлял им компанию, впрочем, как и Анна с Антонисом. Вдали виднелись очертания Спиналонги, вода искрилась солнечными бликами, а старики в кафенио перемывали косточки молодым. Эти картинки были такими до боли знакомыми… Но сейчас все было иначе. Со времени суда над Андреасом прошло уже два года, но Марии казалось, будто слушания состоялись лишь вчера.

Путь до Неаполи был неблизким – автобус делал остановку в Айос-Николаосе, – и у Марии было достаточно времени, чтобы хорошенько обдумать свои действия. Про тюрьму в Неаполи рассказывали страшные вещи. Ходили слухи о жестокости тамошних охранников, не говоря уже о самих заключенных, и поговаривали, что женщинам небезопасно посещать это место.

Однако в реальности все оказалось гораздо хуже. Трудности начались еще до того, как она вошла в тюремные ворота. Тюрьма находилась за чертой города, и от того места, где Марию высадили из автобуса, ей предстояло пройти около трех километров пешком. Даже издалека тюремные постройки производили жуткое впечатление. Они были обнесены высокой стеной, которая выглядела неприступной, а подойдя ближе, Мария увидела, что по ее верху вилась ржавая колючая проволока. Даже если бы заключенному удалось изнутри взобраться на стену, он бы весь изранился. Поэтому Мария решила, что отсюда никто никогда не пытался бежать.

Вдоль стены ко входу в тюрьму тянулась очередь из женщин всех возрастов. Перед Марией стояло около пятидесяти человек, а за ней вскоре образовался хвост. Женщины были одеты в лохмотья, многие намотали на голову платок, чтобы скрыть лицо. Вид этих женщин напомнил Марии о пребывании на Спиналонге. Некоторые выглядели очень уставшими – должно быть, их утомила долгая и трудная дорога. Все в этой очереди были очень худыми и почти не разговаривали между собой. Мария заметила, что женщина, стоявшая прямо перед ней, кормит ребенка грудью, прикрываясь шалью.

Кто-то захватил с собой корзинку – наверное, с едой. А вот Мария не догадалась принести что-нибудь тому, кого собиралась навестить.

Наконец она очутилась у входа в тюрьму и поняла, почему ей пришлось простоять в очереди не менее полутора часов. Впереди высилась массивная дверь с маленьким зарешеченным окошком. Мария видела, как одна за другой женщины вставали на цыпочки и о чем-то говорили с охранником, находящимся по другую сторону двери. Если его удовлетворяли ответы посетительницы, он открывал дверь, и женщина проходила внутрь. Однако впускали не каждую просительницу, и кое-кто поворачивал обратно, потратив столько времени впустую.

Когда подошла ее очередь, Мария ощутила, как сильно колотится сердце.

– Имя заключенного? Ваше имя? Кем вы приходитесь заключенному? Есть документы, подтверждающие родство с заключенным?

У Марии было с собой свидетельство о браке сестры и свидетельство о ее смерти, которые она подготовила заранее и теперь протягивала охраннику.

И вот она услышала звук отодвигающихся засовов, и массивная дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в нее могла пройти женщина некрупной комплекции. Как только Мария вошла, дверь за ней быстро захлопнулась. Мария вздрогнула. На нее вновь нахлынули воспоминания о Спиналонге и о воротах, лязгнувших за спиной, как только она ступила в туннель, ведущий с берега острова к поселению прокаженных. Как и тогда, сейчас она вся трепетала от страха неизвестности.

Перед ней развернулась ужасающая сцена – Марии казалось, что она умерла и попала в ад. По ту сторону трехметрового проволочного забора сотни мужчин в рваных комбинезонах ходили кругами по столь крохотному дворику, что нередко наступали друг другу на пятки. Поверх понурых, одинаково обритых голов Мария увидела мужчину с кнутом в руках. Он периодически бил им по земле, словно дрессировщик на арене цирка. Однако на свист кнута никто из заключенных не обращал внимания.

Возможно, Андреас был одним из этих несчастных, но Мария не смогла заставить себя вглядеться в их лица.

В стенах тюрьмы стояло невыносимое зловоние. Поскольку в небольшом замкнутом пространстве оказалось заперто такое огромное количество людей, здесь неизбежно пахло потом и перебродившими испражнениями. Марии пришлось зажать рукой нос и рот, но несмотря на это, ее чуть не вырвало.

– Туда! – рявкнул охранник, указывая на будку по эту сторону забора.

Мария вошла в открытую дверь. Других женщин в помещении не было, только тюремный надзиратель. Он сидел, откинувшись на спинку стула и положив ноги на стол. В зубах торчала сигарета.

– Присаживайтесь, – произнес мужчина с преувеличенной вежливостью.

Мария была рада оказаться подальше от зловония внутреннего дворика тюрьмы, хотя оно сменилось удушающим запахом табака, царившим в этом маленьком затхлом помещении. Молодая женщина встретилась взглядом с тюремным надзирателем. В его холодных глазах она не увидела ни капли сочувствия.

– Почему вы хотите видеть этого заключенного? Вы не родственники.

Мария не ожидала, что ей придется объясняться, и почувствовала себя ужасно глупо.

– Он муж моей сестры, – ответила она.

– Да, но ваша сестра мертва, насколько я понимаю.

– Все верно.

– То есть этот человек был мужем вашей сестры, – поправил Марию надзиратель.

После этого он поднялся со стула и принялся рыться в картотеке, содержащейся в жутком беспорядке. Как только надзиратель нашел то, что искал, он поднес папку к лицу, открыл ее и начал читать. Мария взглянула на него повнимательнее. Седой приземистый толстяк в расстегнутом пиджаке. Живот нависает над ремнем брюк. Воротник рубашки намок от пота, стекающего по лицу и шее.

– Этот человек, он ведь убил свою жену, вашу сестру. Так? – (Мария кивнула, понимая, что лучше со всем соглашаться.) – У нас тут постоянно бывают такие, как вы. Они приходят, чтобы отомстить обидчику. Если справедливость не восторжествовала, они восстанавливают ее своими руками. Я их не виню. Я бы сделал то же самое. – Надзиратель снова сел и посмотрел на Марию. – Причем чаще всего, как ни странно, справедливость вершат именно женщины. Они способны держать в себе обиду дольше, чем мужчины. Именно благодаря этим женщинам количество заключенных постепенно сокращается. Понимаете, здесь очень многолюдно. В камере, рассчитанной на троих, содержится шестеро заключенных. И что мне, спрашивается, делать? – Надзиратель явно любил поговорить, и Марии не оставалось ничего другого, кроме как слушать. – Но я могу впустить вас. Если хотите.

Марии удалось выдавить из себя «спасибо», прежде чем надзиратель продолжил речь. Она подумала, что он ждал от нее взятки.

– Обычно мы допускаем к посещению только кровных родственников. Но, полагаю, можно сказать, что вы связаны кровью. В некотором смысле. – Мужчина ухмыльнулся собственной шутке. – Похоже, у него никогда не было других посетителей… – (Мария иногда задавалась вопросом, навещал ли Андреаса кто-нибудь из семьи. Теперь она знала ответ. Бедняга не видел ни одной родной души почти три года.) – За все это время он получил только одно письмо.

Тонкий листок бумаги выпал из папки и приземлился у ног Марии. Она подняла его и тут же вернула надзирателю, успев заметить внизу послания подпись сестры Андреаса Ольги.

Надзиратель поднес письмо к глазам.

– Его мать. В смысле, письмо не от его матери, а о ней. О том, что она умерла. – (Мария вновь кивнула. Она не хотела, чтобы этот человек рассердился на нее.) – Мы не позволяем заключенным оставлять письма при себе. Все они должны быть подшиты к делу. В общем, те мужчины, что сейчас гуляют по двору, это лишь часть заключенных. И вашего Вандулакиса среди них нет. Согласно этим записям, – надзиратель помахал папкой в воздухе, – он выходит на прогулку по субботам. Так что придется мне попросить кого-нибудь отвести вас к нему. Он тут, неподалеку.

Повисла неловкая пауза. Мужчина закурил еще одну сигарету, вновь положил ноги на стол, взял в руки газету и принялся читать. Прошло довольно много времени, прежде чем в дверях возник охранник.

– Вандулакис, – лениво сказал надзиратель. – Дельта двадцать семь.

Марию отвели в блок, притулившийся у внешней стены тюрьмы. Здесь она увидела тех женщин, что стояли в очереди перед ней. Они сидели в ряд за очень длинным столом напротив мужчин, которых пришли навестить. Их разделяла проволочная сетка. На этой стороне было только одно свободное место, и Мария решила, что оно предназначалось именно ей.

Некоторые из присутствовавших, как мужчины, так и женщины, плакали, другие кричали, стучали кулаком по столу, третьи пытались вести серьезную беседу, возможно, говорили о своей любви или делились какими-то тайнами. Каждый раз, когда становилось слишком шумно, один из четырех охранников, дежуривших по углам помещения, вставал и громогласно призывал к тишине.

Провожатый Марии отправился за Андреасом и пропал надолго. Мария сидела, стараясь ни на кого не смотреть. Андреас ведь понятия не имел, что она придет. А вдруг он откажется встретиться с ней? Интересно, имеет ли он на это право… У Марии было полно вопросов, в том числе к самой себе. Зачем она вообще пришла? Мария и сама толком не знала – вот почему она не смогла внятно объяснить свой поступок Фотини. О чем они с Андреасом будут говорить? Чего она ждет от этой встречи? За то время, что охранник потратил на розыски заключенного, Мария успела усомниться в правильности своего решения приехать сюда.

Она уже готова была уйти, но вдруг заметила по ту сторону проволочной сетки какое-то движение. Кто-то шел к пустующему месту напротив. Мария подалась вперед, чтобы получше рассмотреть приближающегося мужчину, но в полумраке плохо освещенного помещения смогла лишь различить, что он в наручниках. Он сел напротив нее и тоже подался вперед.

Мария чуть не вскрикнула от испуга. Должно быть, они ошиблись и привели не того человека. Это лысое, похожее на птицу существо не могло быть Андреасом Вандулакисом. Она обернулась, желая привлечь внимание охранников. Но внезапно в общем гуле чужих голосов Мария услышала, как знакомый голос спросил:

– Мария? Мария Петракис?

И хотя внешность Андреаса изменилась до неузнаваемости, его голос остался прежним. Горе, жестокое обращение и скудное питание преобразили его физически, и все же, без сомнения, перед Марией был ее зять.

Женщина наклонилась вперед, чтобы лучше изучить лицо по ту сторону проволочной сетки.

– Да, – ответила она. – Это я.

Внешний вид Андреаса привел Марию в замешательство. Да, она наблюдала за другими заключенными во внутреннем дворике тюрьмы и заметила, как жалко все они выглядели, но наивно полагала, что Андреас Вандулакис сделан из другого теста. Ей казалось, что его гордость и благородное происхождение позволят сохранить превосходство над прочими даже здесь. Теперь Мария поняла, как глупо было так думать. В подобном месте невозможно оставаться приличным человеком, тюрьма разрушает личность и опускает всех на один уровень.

Сомнения грызли Марию с того самого дня, как она поведала о своем плане лучшей подруге. Она вышла из автобуса в Неаполи, добралась до тюрьмы, отстояла очередь, томилась в ожидании в будке надзирателя и все это время бессчетное количество раз задавала себе вопрос: что, черт возьми, она здесь делает? Но теперь, когда Андреас сидел напротив нее, Мария внезапно нашла ответ. Он крылся в выражении искренней благодарности на лице ее зятя. Уже только одним фактом своего посещения она доставила этому человеку минуту радости.

Сквозь ячейки проволочной сетки Мария различила глаза Андреаса. На исхудавшем, преждевременно постаревшем лице они казались огромными.

Мгновение они смотрели друг на друга. В комнате стоял такой гвалт, что Марии с Андреасом пришлось почти вплотную прижаться к сетке, иначе было не расслышать, что говорит собеседник.

– Зачем ты пришла?

Это был единственный вопрос, который интересовал Андреаса, и единственный вопрос, на который Мария не могла дать внятного ответа. Она и сама не до конца понимала, зачем явилась сюда.

Однако, прежде чем Мария смогла собраться с мыслями и хоть что-то ответить, раздался звон колокола. Звук был громким, безжалостным и означал лишь одно: все разговоры должны быть тут же прекращены. Все заключенные одновременно поднялись со своих стульев, не дожидаясь приказа. За промедление им грозила порка, и все они прекрасно это понимали. Четверо охранников пытались построить заключенных в ряд и вывести из переговорной. Многие из мужчин силились прокричать что-то напоследок своим посетительницам, но их голоса тонули в общем гуле, и слов было не разобрать.

Женщины неторопливо вставали со своих мест и молча шли к выходу.

Мария чувствовала себя обманутой: ей практически не оставили времени для разговора с Андреасом. После стольких часов, проведенных в дороге, а затем в очереди, Марии казалось, что их свидание длилось всего пару секунд.

– Надо приезжать сюда к восьми утра, – подсказала какая-то женщина – она заметила, что Мария появилась лишь под конец отведенного для свиданий времени. – Тогда у вас будет минут пятнадцать. На большее рассчитывать тут не приходится…

Мария решила, что в следующий раз она сядет на первый автобус из Айос-Николаоса. Ей было мало той пары мгновений, что удалось провести с Андреасом сегодня. От той же женщины Мария узнала, что заключенным полагается не больше одного свидания в месяц. Вернувшись домой, она отметила в календаре дату следующего визита.

* * *

Никос вернулся из Каира, где проходила конференция, несколько дней спустя. Мария решила рассказать ему о своем визите к Андреасу, но сделала это только после того, как уложила Софию спать.

Доктор Киритсис, хотя и не был чужд сострадания, скептически отнесся к новости о том, что его жена посещала одну из самых суровых тюрем в Греции. Он сел на диван и спросил Марию, тщетно пытаясь скрыть раздражение в голосе:

– Ты поехала туда одна?

– Туда пускают только по одному, Никос, – мягко ответила Мария. – Поэтому я не могла поехать с кем-то еще.

– Но почему именно сейчас?

– Из-за Софии, – сказала Мария. – Каждый раз, глядя на нее, я вижу перед собой Андреаса. И мне очень грустно оттого, что девочка не знает собственного отца. Ведь она наверняка его совсем не помнит.

– Правда ничего не изменит. Теперь мы родители Софии. И это данность.

– Мне просто показалось…

– Что тебе показалось, Мария? – строго спросил Николаос. Он редко бывал строг с женой или дочерью, если уж на то пошло. – Лично мне кажется, что ты должна думать прежде всего о Софии, а не об Андреасе Вандулакисе, – заключил он.

– Просто у нее ведь скоро день рождения… – попыталась оправдаться Мария.

– Не понимаю, при чем тут ее день рождения. Чем старше София становится, тем менее важной делается вся эта история, а не наоборот. Не так ли?

Было уже очень поздно, и Николаос, скорее всего, устал после поездки. Поэтому Мария налила мужу виски и подсела к нему на диван.

– Даже если София никогда не узнает о том, что случилось той августовской ночью, Андреасу наверняка важно знать, что его дочь жива и здорова. Кто, кроме меня, может рассказать ему об этом?

Николаос пожал плечами. У него не было ответа на этот вопрос. Все, чего он хотел, – это защитить его драгоценную маленькую девочку, которую он любил как собственную дочь. Киритсис обнял Марию, и она уткнулась ему в плечо.

– Там, в тюрьме, мне сказали, что за все это время Андреаса никто не навещал. Представляешь? Ни одна живая душа.

– Странно, что отец не захотел с ним увидеться, – отозвался Николаос.

– Вовсе это не странно, – твердо сказала Мария. Она знала семью Вандулакис лучше, чем ее муж. – Все эти разговоры о фамильной чести… Представь себе, какой позор они испытали, агапе му.

Некоторое время они сидели молча.

– Там было просто ужасно. Чудовищно. Отвратительный запах. Грязь повсюду. У всех такие лица… Не думаю, что старик мог бы все это вынести. Хорошо, что мать никогда не видела, в каких условиях держат ее сына.

– Интересно, знает ли Андреас, что она умерла? – Никос задумался.

– Сестра ему писала об этом, – ответила Мария. – Я видела ее письмо.

И вновь какое-то время они сидели, не произнося ни слова. Оставался самый сложный вопрос.

– Так ты собираешься поехать туда еще раз?

Визит к Андреасу длился немногим более двух минут, поэтому Мария не сомневалась: эта встреча не будет единственной и последней. Она часто думала о том, что на краткий миг ей удалось заглянуть в душу этого оставленного всеми человека. Мария видела, какое облегчение Андреас испытал в ее присутствии: кому-то была настолько небезразлична его судьба, что он пришел в это ужасное место. Мария поняла, что никогда не забудет выражения его глаз.

И хотя решение уже было принято, Мария на мгновение заколебалась, прежде чем ответить.

– Да, – твердо сказала она. – Я бы очень этого хотела.

Николаос безгранично любил свою жену и уважал ее мнение.

– Если ты считаешь, что так будет правильно, – наконец произнес он, – я не буду пытаться тебя переубедить.

– Никос, Андреас Вандулакис никогда не выйдет на свободу, так что на наших отношениях с Софией это никак не отразится. – Мария знала, что больше всего ее муж боялся именно этого: потерять свою дочь.

– Хорошо, Мария. Но в следующий раз я сам отвезу тебя туда и останусь ждать снаружи, чтобы убедиться в твоей безопасности.

– В этом нет необходимости, мой дорогой. У тебя много работы, а я совсем не против поехать туда на автобусе. Но ты мог бы отпроситься с работы на пару часов, чтобы присмотреть за Софией. Тогда мне не нужно будет везти ее к Фотини.

– Хорошо, если ты считаешь, что так будет лучше. Давай обсудим все еще раз ближе к делу.

Но больше обсуждать было нечего. Поведение Марии немного беспокоило Николаоса, однако он не хотел и никогда не пытался мешать проявлениям ее бесконечной доброты. В конце концов, именно за это он и любил ее так сильно.

На протяжении всего пребывания на Спиналонге Марию поддерживала вера в Бога. Ей казалось, что она зажгла в маленькой церкви Святого Пантелеймона больше свечей, чем росло полевых цветов на холме. Она молилась о милосердии как для здоровых, так и для больных. Она молилась за тех, кто был на материке, а также за тех, кто жил на Спиналонге. Она молилась о нуждах всего мира, о чужих и близких ей людях, и даже о тех, кто ей совсем не нравился, – например, о школьной учительнице на Спиналонге, кирии Крусталакис, которая доставила Марии столько неприятностей. Она молилась за души живых и мертвых. Однако она никогда не молилась о прекращении страданий, считая это неотъемлемой частью человеческого существования.

И некоторые из ее молитв были услышаны. Мария считала, что всей ее жизни мало, чтобы отблагодарить Бога за оказанные милости. Когда было найдено лекарство от проказы, Марии не хватило бы всех свечей в мире, чтобы зажечь их в честь Господа, и всего серебра, чтобы сделать для Него тамата[16]. И как она могла выразить свою благодарность Всевышнему, когда наконец вышла замуж за Николаоса Киритсиса? После трагедий прошлых лет его прибытие на остров и любовь к ней представлялись Марии Божественным вмешательством.

Вера Николаоса не была столь же сильна. Он был прагматиком, но даже ему было видно, сколько сил вера придавала Марии. Киритсис уважал убеждения своей жены и не порицал ее поступки, хотя иногда их смысл ускользал от него. Как, например, ее желание помириться с Андреасом.

Милость Господня – вот чем руководствовалась сейчас Мария. Если Христос проповедовал всепрощение, то как она могла отступиться от Его учения сейчас? После всего того, что Господь для нее сделал? Простить Андреаса Вандулакиса на расстоянии – было одно; продемонстрировать ему свое прощение – совсем другое.

Каждый вечер Мария расчесывала свои волосы ровно пятьдесят раз – эту привычку она усвоила еще в раннем детстве. Сейчас, ведя счет взмахам расчески, Мария представила мрачную камеру, в которой предстояло провести эту ночь Андреасу. Как можно спать шестерым в комнате, рассчитанной на троих? Хватало ли там кроватей? Можно ли было ночью выпить воды, если кого-то вдруг замучила жажда? Но какие бы мрачные картины ни рисовало ее воображение, было ясно, что в действительности все гораздо хуже.

Придать смысл своему состраданию Мария могла единственным способом – продемонстрировать его при личной встрече. Милость Господня по отношению к ней проявилась вполне осязаемым образом – в виде лекарства от неизлечимой болезни и в лице замечательного человека, который сейчас спал рядом с ней.

Мария начала считать дни до своего следующего визита к Андреасу.

Глава 10

Время для Манолиса стало пролетать незаметно: днем он работал в поте лица, а по ночам веселился с друзьями. Теперь он зарабатывал больше, чем ему нужно было на жизнь, а поэтому Агати за скромную доплату переселила его в апартаменты попросторнее. В новой комнате были высокие потолки и балкон с видом на главную улицу Пирея. Теперь Манолиса будили первые лучи солнца, льющиеся в окно, и грохот первого трамвая. На Крите его будильником были козы или певчие пташки, но эти звуки, казалось, принадлежали к какой-то прошлой жизни, и Манолис впервые осознал, что превратился в городского жителя. Пирей стал ему домом.

Он был счастлив настолько, насколько может быть счастлив человек, потерявший любовь всей своей жизни. По крайней мере, она не ушла к другому, и осознание этого приносило Манолису облегчение. Ревностью отличался не только его двоюродный брат, но и сама Анна, если уж на то пошло. И самому Манолису приходилось признать, что и он убил бы любого, вставшего между ним и его любимой. Теперь он редко доставал из ящика фотографию с крестин. Ему не хотелось вновь смотреть на Андреаса, да и на себя тоже. С того дня, когда был сделан снимок, он, Манолис, так сильно изменился… Поэтому фотография просто лежала в конверте вместе с газетными вырезками о судебном процессе.

Что ж, если в жизни Манолиса пока не находилось места для любви, то Агати была полностью поглощена этим чувством.

– Может, мы даже поженимся, – как-то раз обронила она в его присутствии. – Было бы здорово, правда? Скромная церемония, а после – ужин в каком-нибудь хорошем месте. Я даже платье себе уже присмотрела…

Манолис не мог представить свою хозяйку в белом, но Агати казалась настроенной вполне решительно. Прежде она замужем не была и сейчас хотела этого больше всего на свете. Пусть ей разбивали сердце в прошлом, но все-таки не разбили полностью! Кусочки сердца Агати были аккуратно склеены вместе, словно части ее фарфоровых фигурок.

Ставрос теперь проводил с Агати почти каждую ночь, а по утрам они вместе с Манолисом шли от пансиона на верфи. По пути заходили в какое-нибудь кафе, чтобы выпить чашку очень крепкого кофе. Прежде Ставрос был одним из самых замкнутых членов команды, но со временем стал немного разговорчивее.

Каждые выходные Агати, Ставрос, Манолис и Элли вчетвером ходили в кино на новый фильм. Агати и Ставрос весь сеанс сидели, держась за руки. И иногда в темноте кинозала даже раздавался звук поцелуя.

Киноиндустрия процветала, и каждый месяц в Пирее открывался новый кинотеатр. В эту субботу они пошли на новую романтическую комедию с красавицей Дженни Карези в главной роли. Агати любила ее и как певицу, и как актрису, а потому с нетерпением ждала выхода фильма.

Каждый раз, когда после сеанса они шли выпить кофе и полакомиться глико – чем-нибудь сладким, Манолису хотелось спрятаться от взгляда Элли, в котором ясно читалось обожание. Однако мужчина не сердился на девушку и обращался с ней как с собственной дочерью. Тем утром Агати попыталась утешить Манолиса:

– Она вырастет из этих чувств, вот увидишь. Первая любовь всегда будит в девочках очень сильные эмоции.

Манолис надеялся, что Агати окажется права. И во всяком случае, привязанность Элли никак не поощрял.

Он очень радовался за свою квартирную хозяйку и Ставроса, но очень сомневался в том, что сам сможет испытать нечто подобное. Сама идея любви ему претила, и он был убежден, что больше никогда не полюбит так же глубоко и сильно.

– Он самый милый человек из всех, кого я когда-либо знала, – потрепав Ставроса за щеку, промурлыкала Агати, когда после сеанса они зашли перекусить в кафе. – Он такой же сладкий, как это мороженое.

Ставрос улыбнулся и взял Агати за руку.

Элли смутилась и покраснела. Ну какая любовь может быть между такими пожилыми людьми! Ее тетя и Ставрос казались ей слишком старыми для подобных нежностей, и то, что они открыто выражали свои чувства, заставляло Элли их стыдиться.

– Прошло больше двадцати лет, – продолжила Агати, совершенно не смущаясь присутствием Ставроса, – с тех пор, как я любила в последний раз. И когда те отношения закончились, я поклялась себе: больше никогда! – Она ударила по столу свободной рукой так сильно, что стаканчики с мороженым подпрыгнули. – Говорю вам, все так и было! Больше никогда! Именно это я и сказала.

Пара за соседним столиком неодобрительно покосилась в ее сторону. Агати говорила довольно громко, к тому же сегодня она надела яркое платье и выбрала резкие духи – такую женщину при всем желании было очень трудно игнорировать.

– А потом я встречаю его! Этого милого красавца-мужчину! Он – моя мечта, которая стала явью.

Ставрос казался смущенным. Он не был красив и знал это. Он нежно поцеловал руку своей возлюбленной, и тогда Агати взяла его руку и тоже поцеловала.

– Вы прямо голубки, – поддразнил их Манолис. – Из вас вышла отличная пара, должен признать.

Элли была готова провалиться сквозь землю, и Манолис, заметив это, тут же попросил счет. И все же в счастье Агати и Ставроса было что-то очень милое его сердцу, несмотря на то что эта идиллия заставляла Элли ерзать на стуле.

– Однажды, моя маленькая девочка, ты поймешь, – сказала ей Агати, – что любовь случается не только в молодости.

Ранним утром следующего дня, когда последние пьяницы разбрелись по домам, под окнами пансиона поднялась невообразимая суматоха. Какая-то женщина вдруг принялась колотить в дверь, вопя во всю глотку. Поскольку на дворе стоял май, окна почти всех комнат были открыты. Шум и крики разбудили не только Манолиса, но и других постояльцев Агати, а также тех, кто жил в соседних домах.

Манолис вышел на балкон и посмотрел вниз. Отсюда он мог прекрасно рассмотреть нарушительницу покоя: яркую блондинку с крашеными волосами и искаженным от гнева лицом, отчего ее возраст определить было трудно.

Женщина посмотрела вверх, заметила Манолиса и принялась вопить с новой силой:

– Я убью их! Я убью их обоих!

Обеспокоенные криками, из окон стали высовываться жители окрестных домов по обеим сторонам улицы. Подобные драмы, в какое бы время суток они ни разыгрывались, неизменно собирали большую аудиторию, и сторонние наблюдатели ощущали себя зрителями на спектакле. Большинство соседей были в курсе, что Агати сдавала комнаты девушкам определенного рода занятий. Предполагалось, что в дверях пансиона вот-вот появится какой-нибудь полный сожаления и раскаяния семьянин и ревнивая супруга потащит его домой за шиворот. Такое уже случалось прежде, и подобное зрелище доставляло публике немало удовольствия.

Женщина продолжала колотить в дверь пансиона, не переставая вопить. Манолис все так же смотрел на нее с балкона, и потому она задрала голову и прокричала:

– Впусти меня! Слышишь, паршивец? А ну, открой дверь!

По звуку ударов Манолис определил, что женщина колотит в дверь не голыми руками, а чем-то тяжелым. Возможно, металлическим. Сейчас эта гарпия поймет, что входная дверь закрывается на простую задвижку, и выломает ее… Мешкать нельзя! Манолис бросился в комнату, надел брюки и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступени. Остальные жильцы тоже выскочили из своих комнат – многие в одном белье – и столпились на лестничной площадке.

Когда Манолис спустился, женщина уже успела прорваться внутрь и теперь стояла в коридоре, размахивая пистолетом и продолжая вопить. Узнав в Манолисе мужчину с балкона, она выстрелила из пистолета в потолок.

– Просто скажи мне, где Костас и эта женщина, ты, гад! Говори немедленно! Иначе следующую пулю я выпущу в тебя!

Манолис медленно поднял руки, стараясь казаться как можно более дружелюбным.

– Я знаю, кто она, – чуть более спокойным тоном продолжила женщина. – Какая-то пожилая певичка из бузукии. Я это знаю наверняка. Его никогда особо не тянуло на молоденьких, ха! Потому что ни одна молоденькая дурочка даже не взглянула бы на него.

Манолис внезапно понял, что женщина нашла именно тех, кого искала. Что бы за всем этим ни стояло, он решил любой ценой защитить Агати. Дверь в ее квартиру оставалась закрытой, и Манолис молился, чтобы хозяйка не вздумала высовываться. Если она выйдет, эта женщина точно ее застрелит.

Он понимал: единственное, что можно сделать в данной ситуации, – попытаться успокоить эту гарпию. И для начала он должен дать ей выговориться.

– В нашей стране, видишь ли, не так-то просто спрятаться. Думаешь, между Салониками и Пиреем большое расстояние? Если ты работал в порту на севере, куда ты подашься в первую очередь?

– Я не знаю, – мягко ответил Манолис, пытаясь вовлечь эту даму в диалог. – Просветите меня.

– В порт на юге! Ведь это очевидно, да? Любому дураку это ясно. Потом бы он наверняка отправился на острова и попытался спрятаться на верфях Андроса или Хиоса.

Ее рука дрожала так сильно, что она с трудом удерживала пистолет, не говоря уже о том, чтобы нажать на спусковой крючок. Однако Манолису не нравилось, что дуло пистолета все еще смотрит прямо на него.

– Может, его стоит поискать именно там? – храбро предложил он.

– Я не так глупа, как может показаться. На то, чтобы разыскать его, у меня ушло несколько месяцев, но все же я здесь. Как только я оказалась в Пирее, все, что мне нужно было сделать, – это постепенно сужать поиски, и в конце концов я нашла то, что искала. Ты ведь знаешь, где он?

Она впервые перевела дыхание, давая тем самым понять, что теперь очередь Манолиса отвечать на ее вопросы.

– Кирия… – мягко начал он. – Госпожа… – Не впервые ему приходилось успокаивать разгневанную женщину своим ласковым голосом. Он точно знал, каким тоном следует произнести следующие слова. – Прошу вас, успокойтесь. Вы уверены, что попали в нужное место? Думаю, произошла какая-то ошибка.

Женщина наконец опустила пистолет. Она немного успокоилась, как будто рассказ о собственных долгих поисках помог ей выпустить пар. Она уже не кричала, а говорила.

– Я ищу Костаса, – пояснила она. – Костаса Константинидиса.

В этот момент дверь в квартиру Агати приоткрылась. Манолис всей душой надеялся, что его хозяйка не отважится противостоять жене своего любовника. Поскольку в противном случае даже он – при всем его обаянии – вряд ли сможет разрядить этот конфликт.

Но вместо Агати в проеме двери появилась Элли, хрупкая и тоненькая в своей длинной ночной рубашке. Вид этой святой невинности немедленно разрядил накалившуюся было обстановку в коридоре пансиона.

– Что случилось, кирие Манолис? – прощебетала она.

Вломившаяся в их жилище женщина безвольно опустила руку, сжимавшую пистолет.

– Чем мы можем вам помочь? – спросила Элли у этой сумасшедшей таким спокойным тоном, как будто та пришла к ней снять комнату на ночь.

Женщина снова разразилась гневными тирадами.

– Это не она! – вскричала незваная гостья. – Он бы ни за что не связался с этим тощим ребенком. Это та старая певичка, я знаю! Я слышала о ней от многих людей – в том числе от официанта той бузукии, где она выступает. Это не она!

Пока внимание скандалистки было сосредоточено на Элли, Манолис воспользовался случаем и завладел пистолетом. Сделать это оказалось не так уж сложно.

– Возвращайся в постель, Элли, – твердо сказал Манолис. Теперь он полностью контролировал ситуацию. – Я сам провожу эту даму. – Подхватив женщину под руки, он решительно повел ее к входной двери. – Вы ошиблись адресом, – отрезал Манолис на прощание. – И если вздумаете беспокоить нас еще раз, то горько об этом пожалеете. А теперь выметайтесь отсюда! – (Тем временем нарушительница спокойствия вырывалась из цепкой хватки своего провожатого с яростью, придававшей ей сил, так что ее попытки почти увенчались успехом.) – Кто бы что ни говорил, здесь нет никакого Костаса Константинидиса. – С этими словами, в которых была лишь доля правды, Манолис захлопнул дверь и запер задвижку.

Он обернулся и увидел Агати и Ставроса. Они все слышали.

Остальные постояльцы, разинув рот, наблюдали за этой сценой с верхнего этажа, поэтому Агати, Ставрос, Элли и Манолис без лишних разговоров прошли в квартиру и закрыли за собой дверь.

Манолис видел, что хозяйка впервые на его памяти не знала, что сказать. Она плюхнулась в кресло, бледная как полотно, и уставилась куда-то перед собой. Ставрос сел за стол и закурил.

Элли юркнула в спальню.

«Рано или поздно кому-то из них придется нарушить молчание», – здраво рассудил Манолис и, пока оба его друга молчали, принес им по стакану воды. Ему не хотелось оставлять их одних.

Агати заговорила первой.

– Это была твоя жена? – еле слышно прошептала она. – Эта безумная женщина – твоя жена?

Ее голос звучал относительно спокойно, но каким выразительным тоном она произнесла слово «жена»!

Ставрос, похоже, был слишком напуган, чтобы выдавить хоть что-нибудь членораздельное.

– И это ты додумался послать к ней мою племянницу в качестве отвлекающего маневра?

И вновь он промолчал в ответ.

Манолису очень не хотелось становиться участником еще одной перебранки. Было около пяти утра, начинало светать, и он предложил сделать то, что на данный момент представлялось ему максимально разумным:

– Думаю, нам всем не помешает немного поспать. Пусть Ставрос останется у меня, потом поговорите.

Мужчины покинули квартиру Агати. Оказавшись наверху, в своей комнате, Манолис бросил одеяло на небольшой диван рядом со своей кроватью, давая Ставросу понять, что он может спать здесь. У Манолиса не было никакого желания устраивать товарищу допрос. Пусть этим занимается Агати. Самому же Манолису хотелось вздремнуть хотя бы пару часов.

Он проснулся в десятом часу. К тому времени Ставрос уже ушел.

Манолис вскочил с кровати. Мысль о том, что с Агати стряслась беда, пронзила его с такой силой, как будто это случилось с ним самим. Манолису очень хотелось защитить эту женщину, чье счастье было разрушено в одночасье. Ведь она заменила ему мать! Он чувствовал ответственность перед ней. В конце концов, именно он познакомил Агати со Ставросом.

Манолис умылся, оделся, а затем осторожно спустился по лестнице. На полу в коридоре он заметил осыпавшуюся штукатурку. Манолис посмотрел вверх и увидел на потолке дырку от пули. Только тогда он вспомнил, что оставил пистолет в квартире Агати – положил его на полку, когда наливал ей и Ставросу воду. Манолис слегка забеспокоился. Прижавшись ухом к двери, он услышал за ней тихие голоса. Мешать разговору он не хотел, а потому быстро покинул пансион и направился в сторону набережной, где располагалось его любимое кафе с видом на воду, – он частенько приходил туда по воскресеньям. И хотя прежде он старался не привлекать к себе внимания, со временем все же нашел пару любимых мест, где теперь к нему обращались по имени, – как и любому другому человеку, Манолису это нравилось.

Шел первый месяц лета. Солнечные лучи пока не обжигали кожу, а лишь мягко ее ласкали. Легкий ветерок нежно волновал морскую гладь, не заставляя ее яростно вздыматься. Сладость мая постепенно уходила, и к августу от нее не оставалось и следа. Манолис вспомнил, как три года назад он был счастлив с Анной – до того как она накрутила себя из-за возвращения Марии со Спиналонги и почти утратила самообладание. Если бы только она сохранила трезвость ума, веру в Манолиса и не была такой безрассудной. Если бы…

Манолис надеялся, что Агати не станет вести себя столь же отчаянно. Возможно, утренним событиям найдется хоть какое-то разумное объяснение.

Он взял в руки свежий номер «Катимерини». Главной новостью был государственный переворот в Турции. События в Анкаре неизменно отражались на политике Афин, но пока мировые события не оказывали непосредственного влияния на судоходство, Манолиса они не интересовали.

Выпив две чашки кофе и выкурив сигарету, Манолис расплатился и ушел. Он решил, что теперь можно вернуться в пансион.

Манолис осторожно постучал в дверь квартиры Агати. Ему открыла Элли.

– Они ушли, – сказала она, – на прогулку.

– Ты не знаешь, куда именно?

– Нет, – коротко ответила девушка.

– Они пошли прогуляться вместе?

– Да. – Элли кивнула. – Они ушли, держась за руки.

Последние слова успокоили Манолиса.

– Ну и славно, – только и сказал он. Манолис слегка переживал за своих друзей, а теперь был рад, что у них все наладилось.

Манолис тоже решил прогуляться и вернулся в пансион лишь к вечеру. Проходя мимо квартиры своей хозяйки, он вновь услышал голоса. Манолис постучал, и на этот раз ему открыла сама Агати. Она вся светилась от счастья. В одной руке у женщины был стакан, а в другой – бутылка.

– Заходи, заходи! – воскликнула она с таким энтузиазмом, будто он опоздал на вечеринку, где его давно ждали.

Внезапно за спиной Агати вырос Ставрос. В руке у него тоже был стакан.

– Манолис, прошу, выпей с нами!

В бутылке оказалось дешевое шампанское – вероятно, именно из-за него друзья Манолиса были в приподнятом настроении.

– Стин ийя мас! Наше здоровье! – Агати подняла свой стакан.

Манолис не спешил радоваться, хотя и Агати, и Ставрос, казалось, были абсолютно счастливы.

– По какому поводу праздник? – осторожно спросил он.

– Любовь! – ответила Агати. – Разве это не повод?

– Разумеется, это прекрасный повод.

– Мы нашли друг друга, Манолис. Теперь мы связаны любовью.

– И… – начал было Манолис, которому данного объяснения, учитывая все обстоятельства, было недостаточно.

– Почему бы всем нам не присесть? – перебила его Агати. – Ставрос хотел бы объясниться. Он мне все рассказал.

Все сели за стол. После небольшой паузы Ставрос, который не привык быть в центре внимания, начал рассказывать:

– Та женщина сегодня утром… Она была… то есть она и есть… В общем, она моя жена. А меня на самом деле зовут Костас.

После этого он замолчал. Манолис не очень понимал, зачем Агати понадобилось знать нечто большее, чем те голые факты, которые только что озвучил Ставрос. И тем не менее его хозяйка сидела перед ним, прижимаясь всем телом к Ставросу, и даже взяла его руку в свою ладонь. Ведь она слышала все это во второй раз. Ставрос продолжил свой рассказ, явно желая облегчить душу перед Манолисом.