Женщины, с которыми Темис жила в этом грязном, кишевшем крысами месте, поделились на две группы: те, кто пал духом, и те, кто жаждал возобновить борьбу. Через несколько недель, в середине октября, охранники радостно сообщили, что вождь коммунистов, Захариадис, объявил о прекращение огня. Официально противостояние закончилось. Но теперь каждую сводку новостей использовали в качестве предлога, чтобы поглумиться над пленными, сообщая им статистику погибших и злорадствуя над их унизительным состоянием.
Кто-то из женщин, с которыми отбывала срок Темис, в открытую оплакивал смерть страны, но девушка отказывалась принимать, что борьба закончилась. Телом она была измождена, но сознание оставалось свободным. Количество заключенных резко возросло, и Темис надеялась встретить или возлюбленного, или брата.
Заканчивалась война, но не заключение. К концу года Темис вновь оказалась в пути со связанными руками. Место назначения уже ее не волновало. Она опустила голову на плечо соседки и проспала несколько часов кряду.
Проснулась Темис от нового запаха. Выхлопы дизельного топлива, к которым они привыкли, сменились ароматом моря.
Грузовик остановился, заключенным велели выйти. У самой кромки воды Темис увидела группу бойцов в лохмотьях. Несмотря на потемневшую от грязи форму, Темис признала в них соратников по коммунистической армии. Их подвели ближе.
Разминая ноги, Темис ковыляла вперед. Тех бойцов тоже связали. От недоедания все они напоминали скелеты. Темис многие месяцы не смотрелась в зеркало, но представляла, что выглядит не лучше.
К пристани плыла лодка. К обычному рыбацкому ялику подвели более тридцати человек. Темис шла последней из первой группы, и кормовой грубо потянул ее вперед. Пленники сели, касаясь друг друга коленами, по сторонам плескалась вода. Лодка была рассчитана человек на шесть.
Впереди Темис видела песчаную полоску, но не знала, как далеко та находится. Полчаса лодка колыхалась на волнах. Темис с братьями и сестрой не учились плавать, и, если бы лодка перевернулась у берега, никто бы не выжил.
Они прыгали на волнах и раскачивались из стороны в сторону, а на Темис нахлынул приступ тошноты. Несколько других пленников уже перегнулись через борт, опустошая желудок.
Сидевший рядом мужчина заметил, как позеленело лицо Темис.
– Смотри на линию горизонта, – пробормотал он. – Не своди с нее взгляда. Мы почти приплыли.
– Куда?
Мужчины в форме вытащили лодку на пирс и привязали.
Темис увидела сверкнувшее на солнце лезвие, и оцепенение сменилось страхом. Кормовому передали нож. Раскачивая лодку, он дотянулся до ближайшего узника и перерезал веревку на его руках. Всех развязали, и промокшие пленники по одному выбрались на сушу.
Темис посмотрела на открывшийся пейзаж. На холме белыми камнями были выложены слова:
ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ
В мыслях Темис чуть прояснилось. Она видела это место на фотографиях. Все знали о репутации самой жестокой из всех островных тюрем. Макронисос.
Глава 15
Перевод в это пустынное место казался очередным испытанием на прочность, и Темис пообещала себе выжить.
«Да здравствует король».
Надпись на холме казалась дружелюбной после минувших месяцев, когда заключенных все время бранили бандитами и шлюхами.
Выкрикивая приказы, солдаты отделили мужчин от женщин. Мужчины первыми прошли под гигантской аркой. Темис взглянула на слова, написанные над головами:
МАКРОНИСОС ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС
От других заключенных она слышала много историй о Макронисосе. Насколько они преувеличены, задумалась Темис. После года походной жизни и последующего тюремного кошмара она даже обрадовалась, увидев ряды палаток, способных вместить десятки тысяч человек. Они занимали все склоны, расходясь веером, насколько хватало глаз. Темис невероятно устала. Но вдруг здесь они будут спать не на жесткой земле, подумала она.
Много лет назад отец отвез их за пределы Афин, что случалось редко. Они с братьями и сестрой отправились на мыс Сунион. Темис вспомнила, как смотрела на море и пустой бесцветный остров вдали. «Пустынный и необитаемый» – так описал его отец, и даже сейчас она слышала эти пропитанные презрением слова.
Сейчас остров был обитаем, и вскоре Темис узнала, что здесь утвердили новое законодательство, позволив для «исправления» принимать женщин наравне с мужчинами.
Здесь повсюду ходили молодые солдаты правительственной армии, одетые в красивую светлую форму, гладковыбритые и аккуратно подстриженные. Темис это место напоминало хорошо организованный армейский лагерь, а не пустой безжизненный остров, который она представляла себе. Здесь было множество звуков: музыка, объявления, крики, напевы священников.
Темис искала среди толпы два лица, по которым истосковалась. Учитывая огромное население острова, она надеялась найти Тасоса или даже Паноса, но в любом случае существовала вероятность, что они окажутся здесь. Глядя на море, она увидела еще один ялик, бегущий по волнам, и ее настроение слегка улучшилось.
Толчок под ребра вывел Темис из забытья.
– Идем, – позвала соседка. – Наша очередь.
Пришло время их официального входа. Под музыку духового оркестра женщины проследовали под аркой. После болтанки по морю в желудке крутило, низкое солнце слепило глаза, но Темис старалась разобраться, что происходит кругом.
По другую сторону арки все изменилось. Темис плелась по каменистой земле, ветер нес в лицо пыль и грязь, забивая глаза, нос и рот. По громкоговорителю делали объявления, но барабаны и трубы все заглушали.
Сощурившись и опустив голову, Темис следовала за идущими впереди заключенными. По пути она увидела, как одна женщина безжалостно хлестала другую ремнем. Солдаты со смехом следили за происходящим. Похоже, так они развлекались.
– Ты ничтожество! Слышишь меня?
Жертва сжималась под ударами, без криков и слез. От молчания она становилась еще более уязвимой.
– Eísai ethnomíasma! Ты паразит! Паразит, уничтожающий нацию.
Темис отвернулась, ощущая стыд за незнакомую женщину. Она не хотела пялиться, присоединяясь к тем, кто насмехался и издевался над бедолагой.
– Symmoritissa! – кричали некоторые. – Бандитка!
– Болгарка! – кричали другие.
Темис заметила, как перешучиваются обидчица и какой-то мужчина, поддерживающий штаны руками.
– Ты тоже воровка, – усмехался он. – Отдай мне ремень!
Женщина перестала хлестать другую и вернула ему ремень.
Все вокруг засмеялись.
Темис отвернулась и пошла дальше. Минут через десять-пятнадцать она снова подняла голову и заметила, какие холодные глаза у мужчин, идущих навстречу. Пустота в их взглядах пугала.
Группа из двадцати пленниц остановилась, все выстроились в шеренгу перед каким-то мужчиной: он собирался сказать им речь. На фоне солнца они видели лишь его силуэт.
– Добро пожаловать, – сказал он и многозначительно замолчал. – Увы, все вы отступили от естественного женского предназначения.
Говорил он глубоким и вкрадчивым голосом.
– Но вам повезло. Здесь, на острове, мы поможем вам вернуться на путь истинный. Вы признаете совершенные ошибки и раскаетесь в содеянном. Не считайте этот остров тюрьмой, скорее местом для исправления.
Ни единого несогласного возгласа. Голос казался добрым, в противовес слухам о жестокости и насилии, о которых Темис слышала за последние недели и месяцы.
Тон мужчины поменялся, бесконечная речь напоминала проповедь.
– Есть только один путь домой, только один способ воссоединиться с семьей. Он очень прост.
После этого женщины услышали новое слово. Вскоре они будут слышать его так часто, что оно станет сродни дыханию или навязчивому зуду.
– Вы все подпишете дилоси
[28]. А после вернетесь домой, где вам самое место. Семьи будут ждать вас с распростертыми объятиями.
Dilosi metanoias. Декларация искупления. Дилоси, дилоси, дилоси… Это слово будет звенеть в их ушах.
Темис такое объявление показалось нелепым. Она не собиралась раскаиваться в том, что сражалась за свои права, против режима, поддерживающего нацистов.
Указав на мыс Сунион, оратор дошел до кульминации в своей речи:
– Представьте, что вы снова на материке. Ваша совесть чиста. Вы снова женщины. Гречанки. Живые.
Он на мгновение замолчал, словно ожидал аплодисментов, потом отвернулся и зашагал к морю.
Его притворная забота о заключенных не соответствовала немыслимой жестокости женщин-охранниц.
Пленниц отвели к палатке на пятьдесят мест, потом выдали тонкие хлопковые платья, и Темис с трудом застегнула пуговицы замерзшими пальцами. Она никого не попросила помочь. На этот раз она оградит себя от боли и потерь. Не будет второй Катерины.
Потрепанная форма коммунистической армии грудой лежала за пределами палатки, и позже Темис стала свидетельницей того, как брюки, которыми она так гордилась, кинули в общую кучу и сожгли дотла.
Сперва приставленные к ним охранницы вели себя добродушно, и Темис вскоре узнала, что они сами были заключенными, уже подписавшими дилоси. Им следовало вдохновить подопечных своим примером.
Большинство женщин из палатки Темис упрямились, никто не собирался предавать свои убеждения. Многих на Макронисос перевели с Трикери, и они считали себя крепкими орешками. Эти даже выглядели иначе: солнце и ветер высекли на их лицах глубокие морщины.
Солдаты били Темис ногами и секли, а сейчас она вместе с другими женщинами была занята бессмысленным и изнурительным трудом. День за днем их заставляли перетаскивать камни с места на место.
С заходом солнца заканчивалась физическая работа и начиналось морализаторство, включая обязательное пение патриотических песен и марширование. Ежедневно они часами сидели на огромном бетонном стадионе. Невзирая на яростные ветра, хлеставшие голые скалы, внезапные ливни и град, они слушали монотонные речи. Темис больше всего ненавидела пылкие тирады, но она давно научилась прятать эмоции, делать вид, что слушает, но на самом деле не слышать. В эти часы они хотя бы могли передохнуть. Темис послушно вставала, когда требовалось петь, разграничивая мысли и действия, как делала раньше вместе с Фотини.
Женщины в палатке подбадривали друг друга.
– Никогда, никогда, никогда, – шептали они так, чтобы слышали другие.
Ночью шепот блуждал по палатке: «Никогда, никогда, никогда». Никогда они не повернутся спиной к товарищам. Никогда не забудут свои коммунистические идеалы. Никогда не подпишут дилоси.
За несколько дней Темис изучила расположение Макронисоса. Остров поделили на зоны: для тех, кто не раскаялся, для тех, кто был на пути к «возрождению», а третья – для подписавших дилоси.
«Альфа», «Бета», «Гамма» – так назывались зоны. А, B, C. Один, два, три. Пленницам сказали, что таковы шаги на пути к самоочищению, перерождению.
До ужаса уставшая, Темис плыла по течению. Вместе с тысячами других заключенных она делала все в свою смену, включая ежедневное посещение неприветливого собора, возведенного в центре острова из бетона.
– Они ждут, что мы будем молиться? – пробормотала женщина из группы Темис. – Я помолюсь за смерть наших охранников. И только за это.
Одна из женщин-стражей услышала эти слова, и больше Темис не видела пленницы.
Более изощренной формой пыток стал нескончаемый шум. Из громкоговорителя лились объявления, в лица им сыпались приказы, кричали те, кого пытали, но в некоторые дни без остановки играла громкая музыка. Песни националистов, военные оркестры, отрывки произведений проигрывали снова и снова.
Как-то ночью из палатки забрали женщину, которая спала рядом с Темис, и закопали снаружи по шею в песок. На следующее утро всем пришлось ходить мимо. Это была своеобразная форма пыток, призванная всех запугать.
После та женщина лишилась рассудка. Унижение и физическое насилие, которым она подверглась, не повлияли так сильно, как нескончаемый поток громкой музыки. Однажды ночью она встала и закричала, зажав уши руками:
– Прекратите! Прекратите! Прекратите!
Крики привлекли в их палатку охранников, и женщину забрали. Ее протест дал прекрасный предлог для наказания.
Тогда Темис поняла, что для музыки необходима тишина, наполняющая мелодию смыслом. Иначе она становилась шумом.
Через несколько дней, без всякой видимой причины, музыка смолкла. Столь непредсказуемый поступок также действовал на нервы, не вселяя уверенности, что пытка не повторится.
Временами пленницам вручали островной журнал со списками искуплений, статьями о действиях правительственной армии или фотографиями королевы Фредерики в турне по детским домам, которые она недавно открыла. Со страниц светилось ее загорелое, упитанное лицо, и, несмотря на холод, Темис неизменно бросало в жар. Женщина, казалось бы, действовала из лучших побуждений, но Темис не могла простить ее за открытую поддержку правых.
Иногда охранники и мучители хотели передохнуть, и женщин побуждали взяться за вышивание.
– Женское рукоделие – вот чем мы заняты, пока они отдыхают, – саркастично сказала одна из пленниц, давно жившая на острове.
Маргарита обожала вышивание, но Темис совершенно этим не увлекалась, как и всем, что оно олицетворяло. Она нехотя взяла из кучи лоскутов льняной квадрат, вдела в иглу нитку и села на каменистую землю возле палатки. Цвет выбрала красный.
Никто не кричал, не запугивал их, только шумел ветер в изогнутых ветвях деревьев.
Пятьдесят женщин сидели в тишине. У соседки Темис на коленях лежала ткань, по краю вышитая аккуратным симметричным узором, похожим на ряд зигзагов.
– Смотри, – сказала девушка, повернув ткань так, что Темис увидела ее под другим углом.
Темис поразилась такой изобретательности. Теперь она видела, что узор содержал акроним, повторяемый снова и снова. ЭЛАСЭЛАСЭЛАСЭЛАС.
– А по центру я вышью имя нашей родины, ЭЛЛАДА. Но тоже с ошибкой.
Девушка, которая была намного моложе Темис, озорно улыбнулась.
Вышивая аббревиатуру коммунистической армии Сопротивления, ЭЛАС, девушка выражала свой протест. Погибли трое ее братьев. Среди традиционных островных мотивов она замаскировала парящих птиц и корабли под парусом. «Они олицетворяют свободу», – сказала девушка. Конечно, столь мелкие диверсии мало что значили, но они помогали пленницам не падать духом.
Некоторое время Темис смотрела на белый квадрат у себя на коленях. Ей хотелось своей вышивкой как-нибудь прославить родину. Темис любила патриду столь же страстно, как и охранники, и собиралась это доказать.
Вдев иглу в ткань, Темис заглянула на обратную сторону и заметила, что острие расположено как раз по центру, где ему и следовало быть. Она принялась вышивать контур сердца. Темис решила сказать охранникам, что оно означало любовь к Греции и своей семье, но с каждым стежком думала о Тасосе. Будучи с ним в горах, она чувствовала гармонию в душе. Не это ли имел в виду Платон, когда говорил о второй половинке? Темис казалось, что ее разделили надвое. Мечта о воссоединении с любимым дарила надежду. Каждый раз, когда игла пронзала ткань и алая нить скользила через ткань, Темис представляла, что притягивает его к себе.
Впервые ей нравилось вышивать. Сосредоточившись на деле, Темис перестала размышлять о своем положении. Миниатюрные ладони, которые раньше еле держали винтовку, теперь оказались полезными.
Шли месяцы, дни стали длиннее и жарче. Многодневный изнурительный труд изматывал Темис, ее часто били за медлительность. Хватало сил только на вышивку.
Изо дня в день солнце жгло ей шею, а по ночам Темис лежала в постели, пребывая в полубреду из-за тошноты и слабости. Она не могла уснуть. Однажды Темис услышала крики. Голос был мужской, но, казалось, визжал раненый зверь. На острове участились пытки. Правительство, недовольное малым количеством подписанных дилоси на Макронисосе, потребовало более высоких результатов.
Однажды ночью без предупреждения в палатку вошли трое охранников и выволокли одну женщину наружу. Они не стали отводить ее далеко. Хотели, чтобы другие все слышали и знали, что делают с жертвой.
От ее криков у Темис все переворачивалось внутри, а когда час спустя несчастную грубо толкнули обратно в палатку, девушка даже не смогла взглянуть на нее.
Рыдая, женщина упала на землю и на некоторое время, совсем голая, застыла в позе эмбриона. Три пленницы быстро подошли к ней, еще одна разорвала простыню, чтобы перевязать раны.
– Theé kai kýrie! – услышала Темис. – Посмотрите на ее ноги! Что же они с ними сделали!
Днем женщина лежала неподвижно на тонкой подстилке, как напоминание другим о возможной судьбе. Следующей ночью выбрали новую жертву, и так каждую последующую ночь. Часто женщин насиловали, некоторые возвращались без ногтей, других избивали мешками, наполненными камнями, или оставляли на груди ожоги от сигарет. И все это, чтобы они согласились подписать дилоси.
Никто не знал наверняка, когда поднимется полог палатки и охранники заберут следующую жертву. Темис вспоминала детство – как она притворялась, что спит, становясь невидимкой для Маргариты. Однажды ночью возле кровати Темис остановился солдат в тяжелых армейских ботинках. Она зажмурилась, молясь, чтобы не пришла ее очередь.
Одна из женщин жаловалась, что у нее прекратилась менструация, и только две из пятидесяти имели месячные. Некоторые с облегчением попрощались с этим регулярным проклятьем, другие боялись, что их цикл не восстановится. Темис вспомнила, как вдруг закончились месячные у Фотини, а от недоедания у нее самой случилось то же самое.
Сопротивляться насилию не имело смысла. Темис сунула ноги в ботинки и спокойно пошла мимо двух охранников, стараясь успокоить дыхание, убеждая себя быть смелой. Она часто представляла, как поведет себя в такой ситуации. Темис решила думать о самом приятном, что знала, – о Тасосе, его губах, незаконченной вышивке сердца.
В нескольких метрах от выхода солдат положил руки ей на плечи. Он говорил тихо, его лицо было так близко, что он чуть ли не касался губами ее кожи. Слишком интимный жест. Темис казалась себе оскверненной еще до того, как что-то случилось.
– Ты можешь спасти себя, – сказал солдат.
Он был ненамного старше ее, но его зубы почернели, а изо рта дурно пахло. Темис затошнило от отвращения.
– Если захочешь, то сможешь спасти себя, – снова пробормотал он.
Темис ничего не сказала. Молчание раздражало солдата.
– Скажи мне, что не желаешь умирать. Скажи, что поставишь подпись, – проговорил он так тихо и близко, что Темис почувствовала на губах его обжигающее дыхание.
– Скажи, что подпишешь! – закричал второй охранник, грозно склоняясь над ней. – Просто подпиши! Тогда с этим будет покончено.
Темис на секунду задумалась. Пристыженная, она вернется в Афины, встретится лицом к лицу с Танасисом, может даже Маргаритой, кто знает? Она отвергнет свои убеждения, предаст стольких людей, рядом с которыми сражалась. Ее дилоси, декларацию об искуплении, зачтут вслух, в той же церкви, где она впервые осознала хармолипи. Публичное унижение, указательные пальцы, устремленные на нее, презрительные взгляды, злорадствующие соседи, пособники нацизма. Нет, это равнялось самоубийству, отказу от самой себя. Как она посмотрит в лицо Тасосу или Паносу, когда вновь увидится с ними?
Такая вероятность напугала ее больше, чем солдаты. Нужно оставаться сильной, напомнила себе Темис. Солдат дыхнул на нее никотином, и к горлу девушки подкатил ком. В следующую секунду ее вырвало, и двое солдат с отвращением отвернулись. Она корчилась на земле, пока не опустошила желудок.
– Подними эту стерву, – приказал один солдат другому.
Темис подняли на ноги и несколько раз хлестнули по спине. Прежде чем толкнуть ее обратно в палатку, один солдат садистски выкрутил ей руки за спиной.
Темис виновато смотрела, как они вытащили другую женщину из кровати, а потом с ужасом слушала звуки, шедшие снаружи. Женщину насиловали, и Темис знала, что на ее месте могла быть она.
Наконец пленницу, лишившуюся сознания, затащили обратно и бесцеремонно бросили на постель. Когда она очнулась, крича от боли, другие женщины пришли помочь – ожоги от сигарет покрывали ее лицо и шею. Они нежно, но тщетно обмывали раны, а когда пришло утро, стало ясно, что она изуродована на всю жизнь.
Солдаты видели, что не так просто сломить силу воли этих женщин и заставить их подписать искупление. Охранники стали еще более жестокими.
Прошло несколько недель, но никто из палатки Темис не подписал искупление. У них появилась определенная репутация. Солдаты применили новую тактику. Кошмарные наказания больше не откладывали на ночь, зачастую женщин избивали днем. Кожа Темис потемнела от солнца, а кое-где почернела из-за синяков. Надеясь сломить волю пленниц, охранники отправляли некоторых в изоляторы. Среди этих жертв оказалась и Темис. На три дня и три ночи ее заперли в темной сырой пещере. Раз в день бросали хлеб, но, не в силах рассчитать время, Темис тут же съедала его, не оставляя на потом. Она все сильнее погружалась в отчаяние.
Однажды, когда они легли спать, их разбудили крики.
– Вставайте, вы, упрямые шлюхи. На выход. Быстро.
Солнце еще не встало, на небе виднелись звезды, и женщины, спотыкаясь, шагали вперед. Ранним апрельским утром еще было прохладно, и ветхая одежда не защищала от ветра.
Происходило что-то необычное. Женщины привыкли к внезапному пробуждению и угрозам в любое время суток, но сейчас они быстро шагали в незнакомую часть острова, прочь от палаток, туда, где никто не увидит, что с ними сделают.
Через сорок минут пешего пути пленницы добрались до зарослей кустарника. Над горизонтом поднялось солнце, и Темис огляделась по сторонам, поднимая голову к голубому небу. Пока ничего не произошло.
Все стояли прижавшись друг к дружке, но сопровождавший их солдат велел всем разойтись.
– Вот так! – сказал он, продемонстрировав, чего хочет от них. – Вытяните руки.
Когда женщины не отреагировали, он выкрикнул:
– Самолет!
Всех заставили принять ту же нелепую позу. Женщины страдали за свои убеждения на незримом распятье.
Через некоторое время тело Темис онемело, и она перестала чувствовать боль. Женщины падали на землю от жары и переутомления. Когда они приходили в сознание, им велели снова встать в эту позу. Некоторые всхлипывали, но без слез. Обезвоживание лишило их организмы влаги, в горле тоже пересохло.
Они стояли, пока солнце поднималось все выше, а когда большинство женщин упали на землю, солдат принялся угрожать им. Он орал, перекрикивая стрекотание тысяч цикад.
– Стойте так каждый день, неделю, месяц, год, – с ухмылкой сказал солдат. – Мы не против. Мы рады, что вы можете пополнить наш военно-воздушный флот.
Он замолчал, слушая смех и возгласы одобрения от других солдат, которые стояли рядом. Довольный своей шуткой, солдат сказал:
– Американцы выслали нам помощь, но мы всегда рады подкреплению.
Прочие расхохотались.
Женщин поставили в нелепые позы ради смеха, но тела и дух их серьезно пострадали. Некоторые лежали в пыли, а те, у кого остались силы, помогали упавшим. Когда им позволили, они медленно поплелись в лагерь. На Макронисосе не было природного источника пресной воды, поэтому, завидев корыто, предназначенное для коз, одна женщина подбежала к нему, упала на колени и окунула лицо в нагретую вонючую воду. Следом за ней Темис жадно хлебнула воды, будто это вкуснейшее вино. Другие терпеливо ждали своей очереди. Солдаты не мешали им. Они стояли на расстоянии, курили и болтали, словно их работа была выполнена.
Но никто из пленниц так и не подписал дилоси. Охранники приняли на свой счет то, что женщины все еще сопротивлялись. Уступи хоть одна, они бы ликовали. Солдаты выбрали простую стратегию. С той ночи женщин несколько дней не кормили.
Состояние пленниц ухудшилось. У многих обнаружили дизентерию, четырех увезли с подозрением на туберкулез, у некоторых в раны попала инфекция и начался сепсис. Несмотря на жестокость, солдаты не желали рисковать своим здоровьем и на некоторое время оставили женщин в покое – умереть или выздороветь.
После многих часов унижения на солнцепеке Темис несколько дней пролежала в бреду. Тем не менее ее выволокли наружу, подталкивая дулом винтовки между лопатками.
– Если можешь ходить, то должна присутствовать там, – сказал солдат, ведя ее на дневной парад.
По пути к амфитеатру Темис чуть не упала в обморок, но ее поддержали две заботливые женщины. Она добралась до места лишь благодаря их доброте. Опустив ее на каменное сиденье, они ушли. За такой поступок могли и наказать.
В тот вечер от ветра поднялась пыль, и Темис опустила голову, защищая глаза. Но даже так песок проникал сквозь ресницы.
Она услышала грохот солдатских ботинок по каменистой земле и, глядя сквозь полуопущенные веки, увидела смутные очертания мужчин, проходивших мимо. Эти солдаты днем раньше подписали дилоси. Все десятеро. Их наставник, должно быть, ликовал.
Одному Богу известно, каким пыткам они подверглись, подумала Темис. Сейчас им воздавали почести чуть ли не с религиозным пылом.
Стоявший с офицерами священник пел.
– Напоминает крещение, – еле слышно сказала одна из женщин.
– Их крестят заново, – сказала другая. – Они возрождаются.
Темис закрыла глаза. Она переживала, что верные солдаты коммунизма так скомпрометировали себя, но хуже было смотреть на злорадство тех, кто вынудил их. Солдаты, подписавшие декларацию искупления, теперь проводили церемонию для новообращенных. Собирался выступить их вожак.
– Подумай о том, что ждет их дома, – сказала сидевшая рядом женщина.
– Хорошая еда, – ответила другая, говоря через голову Темис, – и теплый душ, удобная постель, чистая одежда и…
– Я не об этом, – твердо сказала первая. – Их ждет презрение.
После обнародования декларации на раскаявшихся обрушивалось презрение обеих сторон. Но Темис вдруг позавидовала, что скоро они будут дома, подальше от этого ада. На секунду она забылась.
Но тут Темис услышала интеллигентный голос. Одной фразы было достаточно, чтобы узнать его.
– Вы спасли себя.
Она прекрасно знала этот тембр, эту правильную речь с выверенными интонациями.
– Вы сменили свой путь, – проговорил мужчина. – Вы искупили свои грехи и можете снова стать полноценными гражданами Греции.
Тасос? Неужели и вправду он? Темис слышала, что от солнечного удара могли появиться галлюцинации, а на фоне закатного солнца она видела лишь силуэт. Ей хотелось ошибиться.
Солнце стремительно садилось, и облик мужчины проступил четче. Темис заморгала, не веря своим глазам. Это правда был Тасос, он стоял и насмешливо улыбался. Прошло много месяцев с тех пор, как она видела его в последний раз, и, хотя многие женщины вокруг нее изменились до неузнаваемости, он остался прежним, до последнего завитка черных волос.
Сердце Темис забилось чаще. Ее потрясла сама мысль, что именно он выбивал из этих мужчин подписание дилоси.
Разрываясь между велениями разума и чувствами, она выкрикнула его имя.
Никто, включая Тасоса, не отреагировал. На острове его знали как Макриса. Все новообращенные и охранники повернулись посмотреть на Темис. Недопустимо привлекать к себе внимание подобным образом.
Женщины призывали Темис молчать.
Все смотрели на нее, но только не мужчина, которого она любила. Он продолжал свою речь, ничего не замечая.
– Перед тем как покинуть это место, вы обязаны обратить ваших соплеменников к свету. Ваша миссия – спасать, как спасли вас.
Тасос говорил с религиозным пылом, но Темис снова отвлекла слушателей, позвав его по имени. Когда он закончил речь, охранники увели новообращенных из амфитеатра, освобождая место для следующей части парада. Только тогда Тасос повернулся и посмотрел на Темис.
Она встретила его взгляд и не увидела ничего, даже капли узнавания. Родное лицо не выдавало никаких эмоций, будто Тасос не помнил ее.
Бездонные глаза, которые она так любила, теперь пугали ее. Черные, как преисподняя, холодные и пустые, как пещера, куда ее однажды посадили в изоляцию. Темис бессильно смотрела, с грустью и неверием, как отвернулся ее любимый. Его словно лишили души. Глядя в удаляющуюся спину Тасоса, Темис чувствовала, что у нее вырвали сердце.
Все кругом смотрели на нее. Охранники смеялись, указывая на Темис пальцами. Женщины испытывали стыд и злость. Ее проступок возымеет свои последствия, возможно, для всех них.
Глава 16
Не помня себя, Темис вернулась в палатку. Она легла на подстилку, закрыла глаза и отгородилась от внешнего мира. Темис не плакала. Конечно, она держалась за свои убеждения, но вперед ее вела надежда на счастливое воссоединение с Тасосом. Теперь это ушло.
Другие пленницы сейчас забирали вечерние порции хлеба, но нахлынувший на Темис приступ тошноты убил всякий аппетит. Ее мутило от жаркого солнца и тоски.
Вдруг ее забытье прервал какой-то шум. Солдаты Макронисоса использовали любой предлог для массового и индивидуального наказания, поэтому с радостью ухватились за нарушение дисциплины.
Женщины зашли в палатку, крича и возмущаясь. Темис открыла глаза и увидела, что все столпились вокруг ее кровати. Она еле смогла сесть.
– Ты! – сказала крепкая женщина из их группы, склоняясь над Темис и тыкая в нее пальцем. – Ты! Это все из-за тебя!
– Да, это твоя вина. Полностью твоя вина.
– Теперь у нас нет еды. Ни крошки.
– И все из-за тебя.
Взаимная поддержка и дружба между женщинами вмиг испарились. Они бы с радостью побили ее, но острых языков оказалось достаточно.
Когда Темис так легкомысленно выкрикнула имя Тасоса, женщины быстро смекнули, что эти двое были любовниками. Все знали, что коммунисты запрещали интимные связи – грех против убеждений и законов армии.
Голодные озлобленные женщины стали издеваться над Темис:
– Значит, он забыл тебя?
– Какой позор! Позор тебе, шлюшка!
Они мучили Темис, пока им не надоело, а потом разошлись по местам. От голода никто не мог уснуть. Для всех эта ночь обернулась кошмаром.
Шли дни, многие женщины перестали разговаривать с Темис, даже самые жалостливые.
Пустой взгляд Тасоса преследовал ее, и Темис убеждала себя, что он изменился из-за сильных страданий. Она пропитала одеяло слезами, вспоминая первый раз, когда они занялись любовью. Темис старательно удерживала в мыслях этот образ.
На следующий день пленниц повели работать на стройку. Власти Макронисоса решили соорудить модель Парфенона. Истинный символ патриды. Так заключенные докажут, кому они преданны. Перетаскивая тяжелые камни с одной части острова на другую, они вспомнят о своем долге.
Апрельские дни выдались жаркие, и по спине Темис струился пот, пока она шла вверх и спускалась с ношей. Повторяя за другими женщинами, она накрыла голову свободным лоскутом для вышивки, но его приказали снять.
Заложив первый камень в этот псевдо-Парфенон, Темис вдруг согнулась пополам от боли. Не в силах сделать и шага, она схватилась за живот.
Женщине, которая общалась с ней, позволили отвести Темис в палатку.
Обычно там оставались пленницы – либо сильно избитые, либо страдающие от лихорадок или какой-то неустановленной болезни.
У Темис, как и у многих, на плечах, бедрах и коленях выпирали кости. В отсутствие зеркал она находила свое «отражение» в других пленницах и представляла, что так же истощена. Иногда Темис ощупывала себя и убеждалась, насколько исхудала.
Той ночью Темис лежала на спине, держась за живот, как будто надеялась этим облегчить боль. Нащупывая самую болезненную точку, она заметила, что живот у нее выпирает. Еще во времена голода 1941 года она узнала, что от недоедания живот может раздуваться.
Затем Темис заметила нечто еще. Среди колик она уловила незнакомое ощущение. Она держала руку в одном положении и вдруг ощутила внутри шевеление. Нет, не может быть. И вот снова – странная пульсация в животе. С радостью и потрясением она поняла, что внутри зарождается новая жизнь.
Хармолипи, подумала Темис, сгибаясь от боли. Но вместе с тем она испытывала ни с чем не сравнимую радость.
Спустя час колики утихли, а счастье Темис лишь усилилось. Лежа в палатке и боясь пошевелиться, она постукивала пальцами по ноге, стараясь подсчитать – сколько прошло месяцев с тех пор, как Тасос занимался с ней любовью. Семь? Восемь? Она давно потеряла счет дням и неделям. Не за что было даже зацепиться.
Темис никому не могла рассказать о своих подозрениях. Следовало сохранить все в тайне. Несколько дней назад она видела, как женщину лишили новорожденного, потому что та не подписала дилоси. Ребенок прибыл на Макронисос вместе с матерью, и сцена мучительного расставания стояла у Темис перед глазами. Она виновато вспоминала, как однажды сама разлучала матерей с детьми, и такие поступки все сильнее терзали ее совесть. Разбитой горем женщине дали последний шанс оставить дочь у себя, но пленница не подписала признание. Она осталась верна своим убеждениям, которые пересилили материнский инстинкт.
Темис никогда не задумывалась о том, как это – иметь детей. Невероятно, что при всех тяготах, которые вынесло ее тело за последние месяцы, внутри росла новая жизнь. Еще один человечек страдал вместе с ней.
Последующие дни Темис жила так, словно ее тело и разум обитали в разных местах. У нее кружилась голова, но боли не было. Темис беседовала со своим еще не рожденным ребенком. В мыслях остались лишь два голоса – ее собственный и малыша. Они приглушали грубые выкрики солдат, стоны и плач других пленниц. Как-то ночью Темис вытащили из постели, раздели и избили, но она подставляла обидчикам спину, принимая удары на плечи и позвоночник, чтобы защитить живот.
Темис все время выискивала взглядом Тасоса. Шагая до места, где они собирали камни для нового Парфенона, она старалась найти его среди охранников. Темис больше обычного хотела привлечь его внимание. Раньше она просто собиралась сказать Тасосу, что она здесь. Теперь она жаждала поделиться своей тайной: «Я ношу нашего ребенка». Несмотря на их разногласия, конечно же, он захочет об этом узнать? Но воспоминания о холодном взгляде, лишенном эмоций, не выходили у Темис из головы.
Однажды вечером она спустилась к морю с группой женщин, чтобы постирать одежду, и увидела на берегу нескольких мужчин. Темис заплакала от вида их жалких искалеченных тел. Будь среди них Панос, она бы и не узнала брата. Может, сам Тасос приложил к их страданиям руку.
Шли дни. У Темис рос живот, пока незаметный для других. У многих женщин выпирали животы, подчеркивая их тощие ноги и руки, а груди все еще оставались налитыми после вскармливания детей. Даже в истощенном состоянии женские тела не утрачивали следов беременности и родов.
Порой Темис охватывали страх и сомнения, но это быстро проходило. Нужно оставаться сильной, напоминала она себе. И не только ради себя.
Некоторые женщины заподозрили, что она не страдает, как они.
– Скоро она подпишет искупление, – шептались они.
Женщины, решившие отбросить свои убеждения, часто обретали спокойствие и даже отрешенность. Их отличали по взгляду. Все видели, что поведение Темис изменилось, но неправильно его истолковали.
В основном женщины не обращали на нее внимания. Темис все чаще клала руку на живот. Для других он пока оставался незаметным. Маленькие груди налились, но бесформенная одежда это скрывала.
Проходили дни, солнце садилось позже, оставалось больше времени на рукоделие. Темис работала над вышивкой сердца, но в голове крутились новые мысли – любовь к еще не родившемуся ребенку, который находился рядом ночью и днем и легонько шевелился внутри, напоминая о своем существовании. Она почти закончила сердце. Плотные хлопковые нити придавали ему приятную округлость, и, чтобы сохранить религиозное значение, Темис вышила слова: «Mitéra Theoú» – «Богоматерь». Она хотела остановиться на «Mitéra The» и наслаждаться скрытым смыслом
[29]. В углу Темис решила вышить сердце поменьше. Закончив работу, она спрятала лоскуток в карман.
Как-то утром пленниц разбудили рано. Казалось, они не проспали и часа, поэтому пробуждение было грубым. В шатер зашли пятеро солдат, они стали прохаживаться по рядам спящих женщин и тыкать в них палкой. Через несколько минут всех вывели с одеялами в руках.
Сонные и растерянные женщины стояли и дрожали среди темноты. Двадцать минут спустя им велели спуститься к морю.
На воде отражался лунный свет, освещая знакомые символы, выложенные белыми камнями на холме. Пленницы увидели на причале две небольшие лодки, и Темис ощутила прилив надежды. Они прощались с Макронисосом. Едва ли их освободят, но, возможно, перевезут туда, где не будет такого ада.
Двадцать пять женщин и четверо охранников втиснулись в небольшие ялики. Некоторые пленницы стали задавать вопросы, но ответов не получили. Возможно, охранники сами ничего не знали.
В тот день море между островом и материком было необычайно спокойным, и за полчаса они доплыли до Лаврио, несмотря на барахлящие моторы.
Женщин встречала группа солдат, и пленниц посадили в грузовик. Места там было так мало, что некоторым пришлось стоять.
Темис безропотно выполняла все, что велели. Ее занимало лишь одно – защитить своего ребенка. Она подложила одеяло под спину и подумала о младенце, которому с каждым днем становилось все теснее у нее в животе. Темис радовалась, что ребенок не ведал происходящего снаружи, но надеялась, что он узнавал ее голос.
Солнце поднималось все выше, и кто-то запел в пути тихую народную песню. Все знали ее с детства и вскоре начали подпевать. Темис пела громче всех в надежде, что ребенок услышит. Ехавшие спереди солдаты не обращали внимания на хор.
Много часов спустя женщина, сидевшая рядом с Темис, глянула сквозь борта фургона для скота и ахнула:
– Это мой город! Мы в моем родном городе!
Другая женщина вытянула шею, чтобы тоже посмотреть:
– Мы в Волосе! Мы только что проехали мою улицу!
Увидев свой родной город с такого ракурса, она не обрадовалась, а затосковала и расплакалась. Она находилась близко от дома и в то же время так далеко.
Грузовик ехал на восток, удаляясь от медленно садившегося солнца. Большинство женщин дремали, пение стихло. Бесконечная дорога давала возможность подумать. Темис размышляла о семье, о каждом родственнике. Бабушка. Хватало ли у нее сил заботиться о доме? Танасис. Окреп ли он? Маргарита. До сих пор ли она жила в Германии – еще одной разрушенной стране, где тысячи бродили по улицам в поиске потерянных родственников и еды? Панос. Взяли ли его в плен, как и ее, или же он сбежал за границу? Мать. Как во время оккупации заботились о пациенте психиатрической клиники? Нацистский режим поддерживал сильных и дееспособных.
Отец. Может, он единственный спасся от хаоса, который охватил всю семью? Америка сыграла важную роль в жизни Европы, но сама осталась нетронутой. Собираясь стать матерью, Темис впервые задумалась о решении отца бросить детей. Она закрыла глаза и вспомнила бумажный кораблик, который он как-то сделал на побережье. Возможно, как раз в тот день он отвез их на мыс Сунион. Сперва кораблик плыл ровно, совсем как деревянный, но внезапно скрылся, и Темис поняла, что он, промокнув и отяжелев, утонул, ушел на дно. Она не понимала, зачем отец говорил, будто тот уплыл в океан, к своей цели. Очевидная ложь.
Грузовик остановился, водители поменялись местами, а женщины вышли облегчиться. Затем на полтора десятка пленниц дали одну флягу с водой. Первая женщина принялась жадно глотать.
– Ты жадная корова! – сказала вторая, выхватывая флягу у нее из рук.
На пыльную землю пролилось несколько капель, и остальные яростно завопили. Когда фляга дошла до Темис, там остался лишь глоток, и она еще больше захотела пить.
Грузовик плелся еще некоторое время, а потом, к радости всех женщин, у которых болели животы, вообще сломался и дал им пару часов передышки. Следующим утром, на рассвете, заскрипели тормоза, и Темис отбросило на сидевшую рядом женщину.
Грузовик открыли, и пленницы увидели невероятную красоту Пелиона
[30]. Неподалеку росли оливковые деревья, а за ними возвышались покрытые соснами холмы и горы, протянувшиеся, сколько хватало глаз. Природа, созданная богами и нетронутая человеком. Темис стояла и любовалась. Прошедшие блеклые месяцы заставили ее больше ценить изумрудные просторы и раскинувшуюся перед ней лазурь.
Резкий голос отвлек Темис от созерцания.
– Стройся! – крикнул охранник. – И шагом марш вниз к лодке.
Женщины выстроились в неровную линию, еле стоя на ногах после часов бездействия, и поплелись к лодке, которая покачивалась на воде.
Пленницам велели зайти в воду, их одежда намокла задолго до того, как они забрались внутрь.
Впервые за все время живот Темис делал ее нерасторопной. Влажное платье прилипло к телу, утягивая ее вниз. Две женщины помогли Темис забраться в лодку. Сидя там и дрожа от холода, она заметила, что на нее пялятся. Мокрая ткань подчеркнула круглый живот. Затем внимание всех переключилось на приближающуюся береговую линию.
– Это Трикери, – буркнула сидевшая рядом с Темис женщина. – Я здесь уже была.
Другие зашептались. Темис не понимала всеобщего волнения. Пленниц сопровождал один солдат, и еще один стоял на берегу, чтобы вытащить лодку. Очевидно, побега они не ждали.
– По крайней мере, здесь есть деревья, – задумчиво сказала Темис, глядя на остров, к которому они быстро приближались. – Хуже, чем на Макронисосе, уже не будет.
Глава 17
Женщины, побывавшие на Трикери, не радовались возвращению. Казалось, они сделали шаг назад, а вовсе не вперед – к свободе. Темис воспринимала все иначе. Ей нравились цветущие деревья и нежное пение волн, бьющихся о берег. Возможно, сердцебиение малыша войдет с ними в один ритм.
Пока пленницы стояли небольшими группами и ждали указаний, Темис вслушивалась в шепот листьев на легком ветерке. На Макронисосе любой звук потонул бы среди криков и оскорблений солдат.
Взбираясь по крутому склону, прочь от берега, Темис держала за руку другую женщину. Живот вдруг показался ей более округлым, чем в начале пути.
По дороге Темис заметила монастырь. Она утратила веру в духовную защиту, но что, если эти стены могут послужить убежищем, а она окажется среди избранных, кому посчастливится жить внутри?
Но ее предостерегла женщина, бывавшая раньше на Трикери.
– Там, внутри, всегда темно и сыро. Ради всего святого, надейся, что тебя не выберут. Лучше тебе находиться на свежем воздухе.
Темис пришлось поверить ей на слово, но, когда их завели на территорию, огороженную колючей проволокой, и велели самим позаботиться о крыше над головой, она подумала: едва ли что может быть хуже этого. За несколько дней женщины соорудили самодельные жилища из камней и кусков брезента, но даже легкий ветер смог бы запросто разрушить такие хлипкие палатки. По ночам Темис мерещился детский плач.
На Трикери люди чаще проявляли доброту, чем на Макронисосе. Содержались здесь только женщины, и вскоре они стали называть друг друга аделфи, сестра, и вели себя так, будто борьба за идеалы – дело коллективное, а не личное.
Положение Темис стало всем очевидно, и другие женщины поднимали камни вместо нее. Некоторые даже делились с ней едой. Зачастую Темис воротило от тушеной фасоли и сухого хлеба, но щедрость женщин трогала до слез. Конечно, за их заботой скрывалось любопытство. Кто отец? Замужем ли она? Как назовет малыша? Каково носить внутри ребенка? Она избегала ответов на любые вопросы.
Большинство женщин были Темис вовсе незнакомы, однако выражали готовность жертвовать собой ради невинного, еще не рожденного младенца. Она стала нерасторопной, но поняла, что может отплатить другим за доброту. Деревенские женщины зачастую были крепче физически, но совершенно необразованны. Темис открыла в себе способность к преподаванию. Используя стихи и песни, которые все знали с детства, она стала учить пленниц читать и писать.
Она радовалась, видя их сосредоточенные, воодушевленные лица, покрытые морщинами, когда они впервые в жизни писали буквы: МЮ, АЛЬФА, РО, ЙОТА, АЛЬФА. «Мария!» – воскликнула одна. Когда придет время, эти самые женщины будут рядом и поделятся с ней своими знаниями и опытом.
Спустя неделю прибыл фотограф, и всех переодели в чистые вещи. Каждой женщине следовало присутствовать на групповом снимке и обязательно улыбаться. Сколько бы попыток ни потребовалось, каждое фото должно было изображать довольные лица. Правительство решило показать миру, что заключенные здоровы и сильны, а удерживают их в благих целях.
Когда Темис вручили снимок, чтобы отправить домой, она не узнала своего лица. За прошедшие два года Темис впервые увидела себя со стороны – на нее смотрела совершенно другая девушка. Волосы едва прикрывали уши (хотя мальчишеская стрижка уже отросла), лицо округлилось, на нем проступили морщины – казалось, она на десять лет старше своих двадцати четырех. Темис стояла в задней тройке девушек, и видно было только ее голову. Может, и к лучшему, что на фото ее беременность не видна.
Темис дали бумагу и карандаш.
Дорогая йайа, – написала она. – Я на острове Трикери. Здесь замечательный монастырь, в котором можно жить, и множество тенистых деревьев. Солдаты надеются, что меня скоро освободят, но я не так уверена.
На следующее утро ей вернули письмо с зачеркнутой последней фразой.
– Перепиши, – приказал охранник. – Я буду за тобой следить.
В последней версии она не лгала, но и не раскрывала своих чувств. Ее письмо той ночью увезли на лодке, чтобы потом доставить в Патисию. Темис представила, как кирия Коралис открывает конверт, как бумага делается мокрой от ее слез. Представила, как внимательно изучает фотографию Танасис, выражая надежду, что она подпишет дилоси.
В один из долгих дней, не способная передвигаться от усталости, Темис заметила, что какая-то женщина занята рисованием. Ее звали Алики, но ничего больше Темис о ней не знала.
– Что за ужасные фотографии, сплошной обман, – обронила Темис. – А вот в твоих рисунках правда!
– Мир увидит именно фотографии, – сказала Алики, делавшая набросок одной женщины.
Алики рисовала кусочком угля, который стянула из костра, на бумаге, украденной, когда они писали письма.
– Ты где-то училась?
– Совсем нет. Но мне всегда нравилось рисовать. В математике и науках я не сильна. А вот сходство улавливаю. Учителям мои рисунки никогда не нравились. Забавно, как уязвимы люди, когда видят себя глазами других.
Алики оставляла на бумаге штрихи, подмечая морщины от многолетних мучений своей модели. Однако испытания не нарушили зрелой красоты женщины, и рисунок передавал силу ее характера, сквозившую в огромных миндалевидных глазах, ярких, как у орла. Алики сумела изобразить ее решимость и гордость.
Темис наблюдала, как на бумаге оживает рисунок.
– Кирия Алацас, – сказала она, – тебе понравится то, что делает Алики. Ты такая… настоящая!