– Вот Агатовое озеро. Кстати, знаете, почему его называют Озером грешников? Нет? Позже расскажу, любопытная история…

Я кивнула, вспомнив, что слышала это название от отца не один раз. Почему не пришло в голову поинтересоваться, откуда оно?

– Озеро протяженностью полтора километра. По берегам непролазный лес. Слева озеро огибает дорога в ваш дачный поселок на восемнадцать коттеджей. У жителей были лодки? – неожиданно спросил Сотник.

– Не припомню. По-моему, нет. По крайней мере, у единственных мостков я их не видела. Дальше берег идет высокий, спуска к воде нет. И везде камыш! Практически болото. А почему вы вдруг об этом? – В памяти всплыла недавняя картинка – лодка удаляется от берега, в ней человек в плащ-палатке тихо напевает романс.

– Дорога, проложенная в лесу, не единственная возможность попасть в поселок. Можно еще и по озеру, как оказалось. Вашему отцу не было и трех месяцев, когда цыгане на двух лодках отправились грабить ваши дачи. Думаю, домики среди леса кто-то из них обнаружил случайно, как раз катаясь на лодке. В конце сентября, дождавшись, когда дачники разъедутся, они двинулись от окраины леса, что возле Жуковки, – Сотник ткнул ручкой в точку на карте, – по воде в сторону поселка. Среди них были и родители Шандора. Обе лодки затонули. Никто не спасся. С тех пор цыгане и близко к озеру не подходят. Шандора взяли к себе в дом баро и Люба, остальных детей, у кого в том бесславном походе погибли родители, разобрали по другим семьям.

– Не понимаю причины ссоры баро с моим отцом – разве он виноват, что лодки затонули? – Я отошла от карты и присела на стул.

– Ну, видимо, парень тогда посчитал, что Тамаш должен был запретить соваться в дачный поселок Комитета госбезопасности.

– КГБ?! – Я в изумлении уставилась на майора. – Шутите?

– Тогда КГБ, позже – ФСБ. Не будем разбираться во всех тонкостях структурных преобразований внутри ведомства. Вот же вы нелюбопытная, Ляна Шандоровна! Вы в самом деле не знали историю поселка? Ваша мать Вера Ильинична Бадони, в девичестве Зулич, проработала в архиве этого ведомства четырнадцать лет, а вы так и не поняли, на чьей территории прошло ваше раннее детство?

Вот и нашлось объяснение многим «странностям», например запрету детям рассказывать о даче, где провел лето, городским друзьям. И тому, что взрослые практически не общались между собой, лишь вежливо здороваясь при редких встречах. Я знала многих по именам, но практически никого – по фамилии. Одинаковые черные «Волги» каждое буднее утро проезжали мимо нашего дома, одна из машин забирала и маму. Я считала «дядю Пашу Громова» ее водителем, пока однажды не увидела рядом с ним на пассажирском сиденье папу моей подружки Оли. Мама села позади него. Отец сказал тогда, что тот – мамин начальник. Мне, ребенку, такого объяснения вполне хватило.

– Мы жили там постоянно только до моего поступления в школу, потом еще два года заселялись на целое лето. А к началу века здесь стало совсем малолюдно.

– Правильно. С девяносто восьмого дачи были сняты с баланса ведомства. Ваш отец потерял работу коменданта поселка. Отключили электроснабжение, перестали привозить газовые баллоны. Все правильно?

Я молча кивнула.

– Сам поселок был создан в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом, а учитывая то, что Егору Романовичу, с его слов, семьдесят пять, то есть родился он в тысяча девятьсот сорок пятом, об этом месте он мог знать с юности. Или даже с детства. Вот вам и объяснение, почему он так стремился туда попасть. Возможно, он там, как и вы, проводил каникулы?

– Да, очень похоже. То, что на дачах такое запустение, его удивило. Прежде чем зайти в дом, он долго стоял на крыльце в каком-то ступоре. «Как все изменилось! Разруха. Даже здесь разруха! До чего страну довели!» – было сказано им с горечью.

– Я сегодня получу разрешение на доступ к документам из архива ФСБ в рамках открытого уголовного дела по факту избиения неизвестного лица на территории бывшего дачного поселка ведомства. Меня интересуют списки проживающих по годам – наверняка такие имеются. Будем устанавливать личность пострадавшего. Жаль, ваша мать проживает за границей: есть небольшой шанс, что она смогла бы нам помочь опознать вашего подопечного.

– Я уже объясняла вам, что это вряд ли. Хотя, чтобы отмести все сомнения… Связаться с ней – не проблема. Могу позвонить прямо сейчас.

– Давайте попробуем. Можно было бы показать ей фотографию, но кроме посмертных снимков показывать нечего. Вы просто назовите ей имя-отчество пострадавшего.

Мама оказалась «вне доступа». Я набрала номер брата. «Не могу говорить, перезвоню», – тихо ответил Саня и отключился.

– Мама не отвечает, а брат занят. – Я убрала телефон в сумку и встала. – Наберу позже. Я могу идти?

– Да, конечно. А вам неинтересно, почему Агатовое озеро называют Озером грешников?

Вылетело из головы… Да и так ли это важно? Конечно, можно выслушать «любопытную» историю, но меня вдруг обдало такой волной страха, что я буквально упала обратно на стул.

– Ляна, что?! Плохо, да? Не молчи!

Я предупреждающе подняла руку и закрыла глаза.

…Саня стоит перед закрытой узорной кованой калиткой с зажатым в руке телефоном. Я знаю эту калитку и забор – он огораживает участок вокруг дома Отто Зоммера, маминого мужа. Я физически ощущаю страх и растерянность Сани. И я точно знаю, что в их дом пришла беда…

– Что-то случилось с мамой, – выдохнула я, приподнимая потяжелевшие веки.

– Так звони еще! Мужу матери, брату… Они должны знать!

Успокоившись, я нажала повторный вызов последнего абонента – Саня ответил тут же…

«Господи, ну почему все разом навалилось?» – подумала я, выслушав его. Мама с Саней переехали в Дрезден десять лет назад, я долго не могла привыкнуть, что их нет рядом. Одно время даже жалела, что не согласилась на предложение Отто жить в его доме. По-настоящему беспокоиться перестала только года через два, когда убедилась, что мама и Саня действительно счастливы. И вот…

– Вчера в клинику в тяжелом состоянии увезли Отто, мужа мамы. Он лежит в реанимации под аппаратом искусственной вентиляции легких. А сегодня стало резко хуже маме, ее тоже госпитализировали – Саня только что проводил «скорую». Он пока один, но скоро за ним приедут из службы Югендамт и заберут в приют. А я не могу даже выехать за границу!

– Даже если бы получилось – чем ты поможешь, Ляна? Парня все равно временно поместят в детский дом, а затем в приемную семью. Это при самом хорошем раскладе. Ты же ему не мать!

– Не мать, – расплакалась я, вспомнив, каким нелегким было появление Сани на белый свет.

Глава 11

Историю об Агатовом озере я так и не услышала – мне срочно понадобилось поговорить с Татой. Оставив Сотника в некоторой растерянности – он, видимо, не ожидал, что я приду в себя так быстро, – я заторопилась на выход. Выписывали Тату завтра, но я не была уверена, что она, узнав, что произошло с мамой, не захочет уйти домой уже сегодня. Просто для того, чтобы быть рядом со мной.

При всем своем непростом характере, склонности к обидчивости и самоедству Тата обладала одной чертой – когда знала, что кто-то нуждается в ее помощи, тут же забывала об обидах, собиралась с мыслями и четко выдавала варианты выхода из проблемы. Она была хирургом в гинекологической клинике и в жизни – решения, как правило, были радикальными: иссечь, чтобы не болело. Я же там, где дело касалось близких, становилась беспомощной и слабой. Понимая, что любая информация, полученная мною через карты, либо прямой контакт могут оказаться ложными, я отступала, малодушно зажигая свечу и шепча молитву. Единственную, какую знала, – «Отче наш».

«Гадать себе или родным нельзя. Карты, возможно, будут врать в угоду тебе, а ты, приняв информацию за правду и пытаясь помочь, пойдешь по ложному пути. И кто знает, в какую еще беду это выльется», – сказал как-то отец, когда я впервые захотела узнать свою судьбу. Он вошел в комнату, когда я уже разложила колоду Таро, успев охватить взглядом выпавшие картинки. Отметила лишь две детали – раннее замужество и наличие двоих детей. Тогда мне было четырнадцать. Прошло шестнадцать лет – ни мужа, ни парочки младенцев.

Так неудачно начавшийся день не мог не преподнести еще сюрпризов – въехав через арку во двор, я увидела, что мое парковочное место занято уже знакомым мне черным «Хаммером». «И снова здравствуйте, Ангелина Станиславовна! Вы уж как-то очень не вовремя!» – заготовленная, пока я выруливала на свободное пространство, речь так и не понадобилась – с водительского места внедорожника вылез тот самый мужик, с которым я столкнулась в дверях следственного комитета. Вынуждена была признать, издалека он казался красавцем: на лицо я старалась не смотреть, с затаенным дыханием уставившись на великолепно вылепленную природой или тренировками в спортзале фигуру. Он шел прямо на меня, как бы заранее пресекая любую возможность побега. А я бежать и не собиралась. «Ангелина, „Хаммер“, тамбур входа в здание следственного комитета, чудовище в льняной рубашке – да-да, вот в этой самой… Фандо! Молодой любовник Кавериной – Жора Фандо!» – сложилась картинка из деталей, и я подняла взгляд: мужик улыбался. «Лучше бы вы… не улыбались уж, господин предприниматель!» – подумала я, глядя на него с молчаливым вопросом.

– Ляна, а я вас дожидаюсь, – вроде бы даже извиняясь, пробасил он.

– Уже догадалась. Пойдемте, – вздохнула я, понимая, что мои планы летят к черту.

Мне бы вежливо предложить чай-кофе, но я, впустив его в квартиру, молча кивнула на дверь комнаты, где работала с клиентами. Фандо, как и накануне Тальников, на миг застыл на пороге, оглянулся и только после шагнул внутрь. Страха я не уловила, только миг удивления. Безошибочно определив свое место – в кресле по ту сторону стола, он ловко, одним движением, переставил его к стене.

– Можно, я на стуле? – Мгновение – и стул уже стоит на месте кресла.

Мне бы возмутиться, я же лишь пожала плечами. Странное мое состояние расслабленности и обволакивающего покоя – словно все уже само собой разрешилось и мне нужно прекращать волноваться по любому поводу, – я могла бы объяснить привычной обстановкой, в которой наконец оказалась. Но чувствовала, что причина – в странном мужчине, сидящем напротив. Он молчал, во взгляде была откровенная растерянность, даже робость, что в другое время вызвало бы у меня успокаивающую улыбку – многие, впервые попавшие в царство свечей, гадальных карт и ритуальных предметов, нуждались в ободрении. Нет, этого человека не волновало то, что вокруг, он смотрел только на меня. Я в свою очередь не могла заставить себя отвести взгляд от некрасивого, несимметричного лица, ревниво подмечая все новые «неправильные» черты. Фандо был абсолютно лыс. А я еще в детстве говорила отцу о своей любви к лысым мужчинам. Тот тогда пошутил, что сработала генетическая память: мой дед Илья Зулич, которого я видела лишь на единственной сохранившейся фотографии, волос на голове не имел совсем…

Высокий лоб Жоры пересекала продольная глубокая морщина, черные широкие брови имели разную длину – правую обрывал шрам, заканчивающийся у самого виска. Небольшая горбинка на носу придавала лицу долю аристократизма, но широкие скулы стирали впечатление. По-настоящему красивы были губы, но только в том случае, если он не растягивал их в улыбке.

Я изучала любовника Ангелины Станиславовны, находясь в каком-то оцепенении под его пристальным взглядом. Очнулась от шумного вздоха, успев заметить, как резко дернулся его острый кадык. Непроизвольно я схватилась за горло, Фандо вскочил, опрокинув стул, и сделал два шага ко мне. А я вдруг испугалась. Этого его порывистого движения, моего ответного рывка навстречу и полного отсутствия ясных мыслей. Остановившись в полуметре друг от друга, мы замерли.

– Что это… было?! – выдавил он хрипло, пряча руки за спину.

– Не знаю, – тихо ответила я.

– Я пришел по делу, а тут… ты… вы… зачем так со мной?! Я вам ничего плохого не сделал!

«Детский сад!» – меня отпустило, я едва сдержала смех. Я все поняла. Помнится, отец называл такое состояние «полный аут», читай – отрешенность, фрустрация. Он тогда вспоминал о том, как впервые увидел маму. «Я так и не понял, что это было: мы стояли рядом минуту-две, а я прожил с ней за это время целую жизнь. Она еще ни о чем не догадывалась, а я уже сыграл свадьбу, принял на руки тебя, только что родившуюся, и стариком умер у нее на руках». – «А потом?» – «А потом я, как зомби, плелся за ней до дверей ее квартиры». – «А мама?» – «А мама тоже ничего не поняла. А потом родилась ты…» Мне было лет десять, тогда впервые мое сердечко екнуло от нечаянного прикосновения руки Захара и его небрежного «ой, прости, Лянка». Он убежал по своим мальчишеским делам, а я, пребывая в «полном ауте», пришла из школы домой…

Внутренне ликуя, я снисходительно смотрела на сердитую, но ставшую вдруг милой физиономию своего будущего мужа и улыбалась. Я знала то, о чем даже не помышлял он. Ясная, насыщенная цветом умильная картинка встала перед мысленным взором, как только я прикрыла веки: рыжая, кудрявая (в меня, конечно) маленькая девчушка, сидя на коленях Жоры Фандо, гладит его лысый череп, а тот блаженно улыбается. За ними со снисходительной улыбкой наблюдает ее старший брат.

Я нехотя приподняла веки – смотревший на меня с недоверчивым испугом мужчина больше не казался мне страшным.

– Вы знаете, кто я? – В его голосе слышалась угроза.

– Знаю, – спокойно улыбнулась я. – Любовник матери моей бывшей одноклассницы Жанны Карелиной – Жора Фандо.

– Какой… Жора?! Мое имя – Георг Романович! – не отрывая взгляда от моего лица, вновь с угрозой воскликнул он.

– Ну, хорошо. Так что вам от меня нужно, Георг Романович?

Фандо потер ладонью лоб, словно пытаясь собраться с мыслями, после чего достал из кармана рубашки айфон. Найдя нужную запись, он включил воспроизведение и положил его на стол.

– Слушайте!

Видимо, это была часть записи допроса Тальникова. Он в подробностях живописал, как мы нашли у крыльца дачного дома труп деда. «…Ляна Бадони называла его имя? Кем он ей приходится?» – «Никем. С ее слов, она подобрала его в лесу недалеко от дачного поселка обессиленного и голодного. И приютила в своем доме. Имя… Егор Романович… Да, именно так. Я должен сейчас быть у следователя в районе, точнее, мы с Ляной как раз туда собирались, когда пришел лейтенант!» – «Разберемся!..»

Фандо выключил запись. Я пока не понимала, почему он так взволнован.

– Ляна, скажите, что вы знаете об этом человеке? Возраст?

– С его слов – семьдесят пять. Документов при нем не было, только портфель. Из него он при мне извлек три канцелярские папки, несколько фотографий и несессер.

– Старый, кожаный, на молнии?

– Да.

– Он назвался Егором Романовичем… точно, не путаете? Может быть, Романом Егоровичем?

Я отрицательно покачала головой, глядя на него с жалостью – волнение передалось и мне.

Потрепанный с углов паспорт без обложки Георг, привстав со стула, достал из заднего кармана джинсовых штанов. Я приняла книжицу из его рук, тут же раскрыв на первой странице. Высокий лоб с продольной морщиной, нос с горбинкой. Знакомое лицо, только молодое. Дед и Фандо были несомненно родственниками.

– Роман Егорович Юдин, – зачитала я вслух. Получается, что, представляясь мне, тот, не особо мудрствуя, поменял местами имя и отчество.

– Он? – нетерпеливо поторопил меня Георг.

– Да. Отец?

– Да! Он сбежал из моего дома в мае, как только стало тепло. Чертов коммуняка! Не понравилась «буржуйская» роскошь: кухарка, горничные, садовник… Для него я – бездельник-эксплуататор! – обиженно пробасил Георг и отвернулся. – С тех пор, как я нашел отца в сибирском поселке – он обитал в жалкой хибаре с какой-то насквозь пропитой теткой неопределенного возраста, – ни разу не услышал от него доброго слова! А я так долго искал его по всей России!

– Он вас не воспитывал в детстве?

– Нет, я его даже не помнил – после моего появления на свет он тут же ушел от нас. Правда, на матери женился, мне дал свою фамилию – в свидетельстве о рождении я Юдин. Сменил на мамину – Фандо, когда получал паспорт. Мать мало о нем говорила, по-моему, я – классическое дитя нелюбви. Плод случайной связи. – Он горько усмехнулся.

– Зачем же вы его искали?

– Мать, находясь при смерти, дала его адрес. Я съездил без особой охоты, передал просьбу приехать к ней. Он явился в день похорон, а потом вообще исчез из города. Я вскоре нанял детектива, но на след тот напал лишь год назад. У меня из близких – он один. Все же я ему обязан жизнью…

Почему-то у меня возникло ощущение, что Георг умолчал о чем-то важном. И не так уж равнодушен он к обретенному не так давно отцу, как хочет показать. Не только о сыновнем долге речь! И еще мелькнуло сомнение в таком уж плачевном одиночестве Фандо.

– Один? А как же Ангелина Станиславовна? – не удержалась от сарказма я.

Он смотрел на меня без улыбки, не отрывая взгляда и не делая ни одного движения. Застыл на стуле, ссутулив спину и опустив сцепленные в замок руки между колен. И молчал.

Моя рука потянулась к колоде карт.

– Нет! – Он накрыл своей ладонью мою. – Я не просил! И не хочу, чтобы ты знала обо мне сверх того, что я озвучу. Это понятно?

– Ладно… – пожала я плечами.

– Так вот. Гела – не тема для обсуждения. Просто потому, что в моей жизни она не значит ничего. Ни она, ни ее дочь, ни зять.

– Почему же ты… вы так озабочены смертью Жанны? Зачем понадобилось обвинять Тальникова?

– Обвинять? Ах да… Это версия полиции. Кстати, его уже отпустили под подписку, он, кажется, в родительскую квартиру поехал.

– Как?! – в изумлении уставилась я на Фандо, не веря – Захар мне даже не позвонил!

– Жанку убил не Тальников. Сейчас ищут парня, который был днем у нее в гостях. Он в бегах, но это ненадолго. Этот парень – ее давний друг, читай – поставщик наркоты. Мне даже жаль Тальникова как мужика: Жанка давно пьет и потребляет всякую дрянь.

– Вы знали?!

– И я, и Гела. Ляна, Жанка – взрослая девочка, заставить ее лечь в клинику не смогли ни мать, ни я. Кроме того, она, похоже, по-настоящему влюблена в этого парня и полностью находится под его влиянием. Одно время его не было – закрыли-таки на пару лет, несмотря на то что адвокатом была сама Зинаида Берштейн. Жанка тогда совсем умом тронулась – запои длились неделями. И длятся по сей день. Конечно, такое скрыть невозможно. Мать знает, но уже к ней не лезет.

– А как же Захар? Захар уверен, что Ангелина Станиславовна даже не догадывается, что дочь пьет! И не уверен, что у жены есть любовник! Странно…

– Кстати, Жанка умерла от отравления. В бокале с виски – хорошая доза клофелина. Этот парень ее ограбил – все украшения исчезли. В общем, к этому все шло в последнее время.

– Кто он, вы знаете?

– Знаем. Мажор. Отец – банкир, мать – юрист в крупной компании. Я с ними знаком. Порядочные, вменяемые люди. После его возвращения из колонии, когда он вновь начал куролесить, отказали от дома. Дальше все по накатанной: денежный поток от родителей перекрыт, я еще Жанку отказался спонсировать… Думаю, убивать он ее не планировал…

Стоп! Получалось, смерть Жанны как-то уж… подзадержалась! В моем немом «кино» парень в сером костюме спускался по лестнице днем, точно – до дождя. Захар появился дома только вечером. Жанна была сильно навеселе, плохо держалась на ногах, но жива! Я задумалась, вспоминая подробности сцены в спальне. Вот я вижу, как Захар кладет ее на кровать. Жанна тут же, громко смеясь, вскакивает, берет с тумбочки бокал, делает глоток, еще один, допивает до дна. Лицо на миг застывает в немом недоумении, его сменяет страх. Нет – ужас. Одновременно она тянет руки к Захару, тот легко отталкивает ее за плечи. Жанна кулем оседает на пол…

– Жанна прикончила весь виски из бокала почти залпом. И это случилось уже при Захаре. Видимо, днем она немного выпила и заснула? А смертельную дозу получила позже.

– Не виски – коньяк. Такое впечатление, что ты там была… Захар рассказал?

– Нет, то есть не важно.

Мне вдруг пришла в голову другая мысль. Я не могла понять одного: Захара отпустили, Георг говорит об этом так спокойно… Не знает, что тот слил информацию конкуренту? Или даже недругу? И вирус подсадил, или как его программка там действует? До сих пор шефу не сообщили? Не может быть! Я была уверена, что в службе безопасности у Фандо работают самые лучшие профессионалы.

– Значит, к Тальникову у вас претензий нет? – осторожно спросила я.

– Ну какие претензии? Жанку не травил. А что, он тебе так дорог, Ляна? – В голосе прозвучали ревнивые нотки. – Или? Да брось… Не может быть! Захар рассказал тебе, как попытался сдать мои секреты дружку Жанкиного папаши? – рассмеялся Фандо в голос.

– Попытался? – Я невольно улыбнулась в ответ, глядя, как по-мальчишески озорно блестят черные глаза моего будущего мужа. От него исходила такая уверенность в себе, такая снисходительность к людским слабостям, что я почти угадала его следующую фразу.

– Ляна, вся эта детская возня Захара стоила мне пяти минут здорового смеха. Да, программка его работает, может стать кому-то и угрозой. Но, прости, не мне. Он слил давно не актуальные проекты – все, что ему позволили. Пока он упражнялся, мои программисты легко справились с защитой на его ноутбуке. Не буду грузить подробностями, но, позволив Захару довести дело до конца, я вышел на заказчика. Этот чин из Департамента землепользования два года назад так и не дождался от меня взятки. Я честно выиграл тендер. Вот он и нанял Тальникова, пытаясь сработать на опережение. Ему нужно было знать, какие земли мне понадобятся для следующего проекта. Он в курсе, что я вкладываю неплохие деньги. А когда понял, что до проектов ему не добраться, заставил Тальникова подсадить вирусную программу, которую мои ребята тут же нейтрализовали.

– Что ты сделаешь с Захаром? – Я решила тоже перейти на «ты».

– Боже мой, да пусть живет! Работать у меня, конечно, не будет. Да и взял я его лишь по просьбе Гелы: денег ей не хватает хронически, – рассмеялся вновь Георг.

– А ты оплачиваешь ее прихоти, – упрекнула я, надеясь на то, что прозвучала фраза не очень ревниво.

– Это такая мелочь, поверь! Считай, благотворительность.

– Больше, конечно, у нас в городе некому помочь! И у самого проблем нет? – обозлилась вдруг я.

Он не ответил. Несколько минут мы оба молча смотрели в разные стороны: он – в окно, я – на подсвечник на столе. Слышны были только звуки со двора: визгливый лай какой-то мелкой собачонки и бубнящие женские голоса.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – как-то обреченно произнес Георг, подняв на меня виноватый взгляд.

Глава 12

Как ни крути, это было правдой, и я кивнула. Георг тяжело вздохнул, но больше ничего не сказал, вдруг заторопившись уйти. Еще раз уточнив название района, где расположен наш дачный поселок, и записав телефон Сотника, он шагнул за порог, при этом забыв попрощаться. Но когда он делал пометки в телефоне, я успела уловить появившуюся на его лице легкую улыбку. Мне показалось, что фамилия Сотник ему знакома.

Погасив в себе порыв дернуться к кухонному окну, откуда был виден его «Хаммер», я вернулась в комнату. Да, до вчерашнего дня я не слышала даже имени Георг Фандо. И если бы ко мне не заявился перепуганный насмерть Тальников, не услышала бы, возможно, никогда. Выходит, мой бывший одноклассник, о котором я грезила столько лет, стал лишь посредником между нами, сам не ведая своей роли. Риторический вопрос, как я могла вообще его любить – жалкого, слабого, трусливого эгоиста, я задала себе, прекрасно зная ответ – любви не было. Тянуло к чужому, почти недосягаемому. Как к картине в музее: ценника нет, понятно, что не продается, а от этого обладать хочется еще больше. «Папа, ну сделай же что-нибудь! Ты же можешь!» – просила я отца, зная не понаслышке, что такое любовный приворот: к нему, вот в эту же комнату, постоянно приходили женщины разного возраста. Отец, потеряв работу коменданта дачного поселка, зарабатывал на хлеб с помощью магии и гаданий на Таро. «Могу, – ответил мне он. – Захар будет возле тебя всю жизнь. И вы оба будете несчастны. Он – оттого что не будет понимать, почему его к тебе так тянет, ты – от осознания того, что насильно привязала к себе. Поверь, тебе будет мучительно больно, но развязать этот узел без потерь невозможно. Я слишком люблю тебя, дочь, чтобы позволить тебе это самоубийство…»

Сейчас я всем, кто просит сделать приворот, повторяю эту отповедь отца почти слово в слово.

Тальников и его уже решенные проблемы отодвинулись в сторону, последней мыслью о Георге была «ему сейчас не до меня», с неизбежностью того, что должно произойти с Саней, я смирилась – в конце концов, детские дома в Германии не чета нашим. А вот отменить на сегодня прием двум девушкам я чуть не забыла. И еще остро чувствовала вину перед Татой. То, что она за это время ни разу не позвонила, говорило о нешуточной обиде. «Наберу часов в пять, сейчас в больнице по расписанию дневной сон», – подумала я, посмотрев на часы: два тридцать пополудни.

Положив в мультиварку половину курицы и залив ее водой, я включила режим тушения. Пока Тата лечилась, я практически не готовила, разогревая готовую еду из супермаркета. Но нежирный бульон «болезной», как себя окрестила сама Тата, варила регулярно.

…С Татой после ее окончательного переезда к нам отношения складывались непросто. Точнее, совсем не складывались. Сане шел второй год, ребенком он был суперактивным, громогласным и требовательным. Добиваясь внимания, басил долго и нудно. Мне он заниматься не мешал: я если и была дома, то терзала фортепиано, заглушая гаммами его рев. Маминому же спокойствию можно было позавидовать: не дожидаясь, пока Санины вопли перейдут в истерику, она бросала все домашние дела и занималась им. Горячий ужин в нашей семье был редкостью, питались мы по режиму Сани, то есть когда тому захочется. Ел он мало, но быстро, торопясь вернуться к игрушкам. Мама доедала за ним кашу или пюре, я с удовольствием делала любимый бутерброд с соленым огурцом и сыром. Довольны были все. До тех пор, пока однажды к нам не приехала избитая в кровь Тата. В тот день Саня вел себя на удивление тихо, маму не теребил, только искоса, с испугом поглядывал на практически синее от ударов кулака мужа лицо своей крестной мамы. Тата осталась у нас. Не уехала и после развода с мужем и размена их жилья. «Не могу одна, с ума сойду!» – заплакала она, разжалобив до слез и маму, и меня. Мы почти хором сказали: «Живи с нами». Муж ее увез сына на родину в Житомир, чему мы с мамой даже не удивились: шестнадцатилетний парень Тату ни во что не ставил, открыто восхищаясь отцом – известным тренером, мастером спорта по вольной борьбе.

Тата освоилась быстро, единственной причиной их постоянных споров с мамой был Саня. Отсутствие режима у ребенка Тату бесило, она открыто высказывала ей недовольство. Саня, пугаясь громких голосов, начинал реветь во весь голос. Не желая жить в «дурдоме», я во всем винила Тату. Жалость к ней прошла, тем более что бывшего мужа она как-то скоренько вычеркнула из своей жизни, сына, похоже, тоже, а за ней интенсивно начал ухаживать главный врач клиники, где работала. Она внешне даже помолодела, мама рядом с ней смотрелась средних лет теткой. Во мне взыграли ревность и обида за маму. Как-то раз я со всем юношеским максимализмом высказала Тате все, что думаю. Та замкнулась в себе, но… не съехала.

Я училась на третьем курсе музучилища, когда мама вышла замуж за Отто Зоммера, с которым вела переписку уже больше года. То, что она будет жить за границей, а именно с Отто в его доме в Дрездене, предсказала ей я – была уверена, что натиска настойчивого немца она долго не выдержит. Тогда, взяв маму за руку, я впервые «увидела» четкий цветной «фильм»: Саня и Отто на аккуратной лужайке перед домом играют в мяч, а мама, сидя в плетеном кресле возле круглого столика, наблюдает за ними. На лице выражение блаженного покоя…

И после отъезда мамы с Саней в Германию Тата осталась со мной. «Я обещала маме присмотреть за тобой», – заявила она в ответ на мою не очень вежливую просьбу убраться в свою квартиру. Мне исполнилось двадцать, в опеке я не нуждалась, но и выгнать Тату не посмела. Мы жили как соседи, за одним исключением: готовила она, я же, не стесняясь, с удовольствием ела.

Так продолжалось, пока я однажды случайно в тесной нашей кухне не соприкоснулась с ней руками – короткое «видео», где она плачет, уткнувшись в подушку, было ярким не красками, а эмоциями. У меня перехватило дыхание, таким отчаянно горьким был ее плач, таким безнадежным, словно она только что потеряла близкого человека. И еще я почувствовала, как она боится, что эти ее всхлипы услышу я. Наконец, отпустив руку, я посмотрела на Тату с удивлением. Она в ответ виновато улыбнулась. Тогда мне стало ясно выражение «камень с души» – вдруг исчез ком из недоверия, застарелых обид и ревности, который не давал мне понять и полюбить эту удивительную женщину.

Уезжала я от нее через два года, только что похоронив отца. Жизнь в чужом городе, в общежитии консерватории, куда поступила, пугала бытовыми проблемами: готовить я так и не научилась, лишь ловко компоновала бутерброды. Тата, провожая, плакала – она по-прежнему панически боялась жить одна…

Я переключилась мыслями на Георга Фандо. Моя оторванность от светской жизни привела к тому, что такая известная в городе персона осталась для меня загадкой. Кстати, сам Георг, как мне показалось, своей популярностью не озабочен, ездит, вон, без охраны, меценатствует без помпы и, похоже, обладает доброй душой. Не может быть, чтобы о таком человеке не ходили сплетни. Решив, что интернет мне в помощь, я включила ноутбук.

Георг Фандо не был зарегистрирован ни в одной из социальных сетей. Также в свободном доступе я не нашла ни одной фотографии. Никаких упоминаний как о благотворителе, ни доброго слова в его адрес. Скупые строки официальной хроники, где упоминается основанная им в две тысячи двенадцатом строительная компания «Бест»: «Первые посетители торгового центра…», «Открытие парка состоится…», ну, и еще несколько информационных блоков в том же духе. Просто какой-то человек- невидимка. «Интересно, откуда у него деньги на открытие фирмы взялись? Если отец бросил еще во младенчестве? Мама была не из бедных?» Я машинально просматривала фотографии людей с фамилией Фандо, выданные поисковиком. Почему взгляд зацепился за красотку в черном вечернем платье, призывно улыбающуюся мужчине, снимающему ее на камеру телефона? Огромное зеркало за спиной та загораживала лишь на треть, фигура мужчины была отражена целиком, но лицо скрывал корпус смартфона. Однако я ни минуты не сомневалась, что это Георг. «Ксения Фандо, „ВКонтакте“», – прочла я и открыла страницу женщины. Вне сомнений, эта красотка была когда-то его женой. Снимков с мужем нашлось множество, начиная со свадебных. Но, разобравшись, я поняла, что брак просуществовал недолго – спустя полгода с даты свадьбы Ксения выставила фото свидетельства о расторжении брачного союза с подписью: «Я снова в свободном поиске!» Полюбовавшись идущими вслед веселыми рожицами-смайликами, я невольно улыбнулась – женщина понравилась мне своим оптимизмом.

Немного разочарованная скудостью добытой информации, я захлопнула крышку ноутбука и прислушалась – с громким щелчком закрылась входная дверь. Знакомым голосом помянули черта, а я вынуждена была признать, что со звонком Тате опоздала – та решила покинуть больничные стены, не дожидаясь меня.

– Я бы забрала тебя завтра на машине, – вместо приветствия выдала я, выходя в коридор.

– Ага, дождешься от тебя! Ни звоночка, ни приветика. Думай, тетка, что хочешь, мучайся, лежа на койке под больничным одеялком!

– Поэтому более здравая идея, чем прислать полицейского, твою голову не посетила, – констатировала я, подхватывая плотно набитую вещами сумку Таты. – С чего бегство такое поспешное?

– Только не говори, что у тебя все в порядке!

– Не все. Но это не повод покидать больницу, не долечившись.

– Да все со мной в порядке! Перестраховщики! Хуже нет, чем попасть в лапы к коллегам. Ты от ответа не увиливай, рассказывай!

– Расскажу, наберись терпения. Есть хочешь?

– Обедала! – уже довольно резко ответила Тата и, опередив меня, распахнула дверь своей комнаты. – Заноси саквояж и садись, выкладывай. Что-то с мамой?

– Да, Таточка! Мама и Отто в госпитале с «короной». Отто в тяжелом состоянии. Саню должны забрать в детский дом. Когда я звонила, он ждал службу Югендамт. И я не могу ничем помочь! По документам я ему никто!

– Да… Новости… Но не паникуй. Во-первых, он в приют поедет на время. Веру и Отто выпишут, они его заберут домой. И не забывай, что Зоммер работает в полиции. К тому же, я уверена, Саня не единственный ребенок, который оказался в такой ситуации.

– У других есть родственники! Бабушки, деды и тетушки.

– Возможно. Но Сане тринадцать, вполне уже взрослый парень. Будем с ним на связи. Давно звонила?

– Утром. – Я уже набирала номер его мобильного. Саня ответил сразу.

– Ну, как он? – спросила Тата, как только я закончила разговор.

Как ни странно, ребенок был спокоен и даже весел. Доложив, что в комнате «таких бедолаг, как я» трое, он с юмором пересказал беседу с психологом. «Лянка, она реально не сечет, что я русский и меня не нужно успокаивать. Я не собираюсь ни колоться, ни спиваться лишь потому, что у родителей „корона“. И задерживаться надолго у них не планирую! Пока! Ты там не дергайся попусту!» – выдал он на прощание.

– В интернате, вроде не жалуется. Завтра можно будет позвонить маме, сегодня она без телефона.

– Ну и ладненько. Это же не все, да? Что еще произошло?

Я говорила, следя за реакцией Таты. Ее ненависть к Тальникову еще со школьных лет и по сей день казалась мне необъяснимой. Даже мама относилась к нему проще – махнув на него как несостоявшегося зятя рукой, она изрекла что-то вроде: «Весь в папочку, гнилая кровь, ну и черт с ними». При этих словах я горько разрыдалась, но насторожилась много позже – с чего бы к бывшему их с Татой однокласснику и его потомку такое отношение… небрежное? В школе, насколько я знаю, они числились друзьями. Все мои попытки выведать причину такой нелюбви к Петру Ефимовичу успехом не увенчались – мама молча отворачивалась, Тата злилась…

Наконец, подытожив, что Захар даже не позвонил, когда его отпустили из полиции, я замолчала. Выражение презрения на лице Таты было столь явным, что я все же задала ей вопрос:

– Может быть, поделишься, что у вас с мамой за тайна, связанная с семейством Тальниковых?

– Господи, да уже все быльем поросло! – попыталась увильнуть она.

– Тата, я не отстану, – пригрозила я и, воспользовавшись паузой, схватила ее за руку.

– Эй! Мы договаривались, что ты не будешь применять свои штучки ко мне! Ладно… Как ты знаешь, наша троица – я, мама Вера и Тальников – числилась не на лучшем счету в школе. Все трое росли без отцов, что, по мнению директора и учителей, и было главной причиной нашего нестабильного поведения. – Тата усмехнулась. – Хотя учились мы неплохо. А вели себя независимо – в авторитете у нас ходили несколько педагогов, но никак не наша классная и директор. Стойко игнорируя тех, кого не уважали, часто сбегали с их предметов. Подростковая дурь выветрилась мигом, когда мы поняли, что до поступления в институт остался год. Мне кровь из носу нужна была химия – я собиралась в мед, Вере – история, Петьке – физика. Все три предмета, точнее учителя, были в нашем «черном списке». Соответственно, посещались редко. Меня тогда охватила паника: денег на репетитора у моей матушки не было, а четверка в аттестате для меня не вариант. Вера, самая из нас усидчивая, взялась за учебники. А Тальников… Выяснилось, что он уже год занимается с нашей училкой по физике дома, его мать оплачивает дополнительные уроки.

– И в чем преступление?

– В том, что он – тихушник! Это был первый звоночек, что Петька – лицемер. Не ухмыляйся. Лицемерием выстлана дорога к подлости. Вот он позже и показал себя подлецом: пел мне, что любит, а спал с другой. Нет, не так – с другими. Я же берегла себя… для первой брачной ночи с ним. Твоя мама пыталась мне мозги вправить, но куда там. Позже, когда Петр «нагулялся» – так и заявил мне, представь, – решил жениться. Опять клятвы в верности. Ночь была прекрасна… А потом… Он – в загс с матерью Захара, а я – в клинику на аборт. Ни о чем не напоминает?

– И я узнаю об этом только сейчас…

– А был ли смысл тебе рассказывать? Единственное, что ты бы ответила, – что Захар не такой, то бишь дети за отцов не в ответе. Ты тогда бредила им, не помнишь?

Я помнила. Да, история банальна, и она повторилась. Радовало одно: на месте Таты была не мама.

– Это еще не все, Лянка, – услышала я тихий голос. – Когда я к вам приползла с синяками… Знаешь, с кем я мужу изменила?

– С Петром Тальниковым, понятно…

– Вот я тебя сейчас слушала… Скажи, у тебя с Захаром ночью… Он же здесь ночевал, так?

– Да, на диване в кабинете. Не переживай ты, не было ничего! Мне вообще не до него. – Я улыбнулась: перед глазами «встал» образ Фандо – сурово сдвинутые к переносице брови, темные глаза-буравчики… и тут же – страх непонимания происходящего. Я физически на миг ощутила эту его болезненную растерянность и улыбнулась еще шире.

– Эй, Лянка, ты мне все рассказала? – Тата смотрела на меня с подозрением.

Глава 13

– Я скоро замуж выхожу. За Георга Фандо! – получилось торжественно и гордо, и я тут же смутилась.

– За кого?! Ты бредишь… Откуда ты его взяла, девочка? Где нашла?!

– Так это он – сын Егора Романовича, то бишь, если по-настоящему, Романа Егоровича Юдина, я только что тебе рассказывала!

Я с удивлением заметила, как побледнела Тата. Но, быстро взяв себя в руки, засыпала меня вопросами:

– Любовник Гелы Кавериной… Фандо?! Ты ни разу имя не назвала, откуда мне знать, с кем спит мать Жанки? А с чего ты взяла, что ты и он… Он что, предложение сделал?

– Сделает. – Я на миг задумалась. – Наверняка на этой неделе.

– Шутки у тебя… глупые! – не поверила Тата. – Фу, напугала… еще вилами по воде, слава богу. Узнать его нужно получше, потом уж решать! А то сразу – замуж! Ты лучше скажи: спросить, откуда этот Юдин знает о дачах, не догадалась?

«Тата чего-то боится? Или кого-то? Знакома фамилия Юдин? Или известны факты биографии Георга, о которых лучше молчать? – Мне передалась нервозность Таты. – Я, собственно, о нем толком ничего не знаю. И не поручусь, что капитал для открытия фирмы добыт им не криминальным путем. А она, выходит, в курсе… Или все же предмет ее беспокойства не он, а его отец?» Вопросы вихрем промчались в моей голове, оставив лишь чувство досады.

– Зачем? Георг впервые услышал о поселке от меня. Откуда ему знать, что отец, которого он обрел в уже зрелом возрасте, не все о себе поведал? Если вообще хоть что-то рассказал, – добавила я и решила, что, похоже, дело все-таки в папаше, так тщательно охранявшем свое прошлое. Далекую юность? Очень даже возможно… Учитывая, что дачи принадлежали Комитету госбезопасности, его осведомленность об этом месте может говорить лишь об одном: он сам или его родители имели отношение к этому ведомству. А если я все-таки ошиблась и бабушка поделилась с дочерью воспоминаниями о детстве и юности (не могла же мама не интересоваться?), то мама… не рассказала лучшей подруге? Быть не может!

Я подняла взгляд на Тату.

– Что?! – испуганно вскрикнула та, тут же начав суетиться – разобрать сумку с вещами вдруг стало для нее жизненно необходимым. Но я ее остановила:

– Рассказывай, что знаешь! Почему ты испугалась, услышав фамилию Романа Егоровича? Я не ошиблась, ты ее уже слышала от кого-то?

– Вера меня убьет…

– Тата! – с нажимом произнесла я, внутренне будучи уже уверенной, что та все расскажет и без моих угроз.

– Вера раскопала этот факт из биографии матери сама. А Софья Марковна, твоя бабушка, лишь подтвердила. Твой дед, первый муж Софьи Илья Зулич, был осужден за предательство родины. Он был ученым-физиком, тема, которой занимался, – закрытой. Подробности Вера расскажет тебе сама, но дело было в том, что Зулич пытался с разработками бежать за границу, а Юдин его сдал.

– Как так? Они были знакомы? Откуда он узнал?

– Вера не говорила, – поспешно произнесла Тата, а я ей не поверила. – Когда Зулича арестовали, Юдин женился на Софье, чтобы ребенок родился в браке. Тогда это было важным. Поэтому твоя мама в свидетельстве о рождении – Юдина.

– Выходит, все трое: бабушка, дед и Юдин были знакомы…

– Да. С детства.

– И лето проводили в нашем дачном поселке…

Я закрыла глаза… Девушка в белом платье лежит в гамаке, два парня в белых же рубашках слегка раскачивают его, стоя у сосен, к которым тот привязан. Один из них в этот момент отвернулся, словно на чей-то зов, показав «зрителю», то есть мне, начисто лишенный растительности затылок. Возникшая передо мной картинка была бы идеально безмятежной, если бы не взгляд, которым очень коротко стриженный блондин смотрел на соперника. В нем было столько ненависти, что мне стало физически страшно…

– Бабушка любила лысого парня? – вернулась в настоящее я.

– «Подсмотрела»? Да, это твой дед Илья Зулич.

– Значит, второй – Юдин. Классический любовный треугольник. Они жили на дачах с родителями, которые работали в госбезопасности? Сотник сказал, поселок был основан в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году. Если Юдину сейчас семьдесят пять, он сорок пятого года рождения. Они с дедом, выходит, ровесники. Вполне объяснимо, что парни тусовались вместе на дачах: выбора особого для летнего отдыха в то время не было. Подожди, а ты сказала, что мама сама каким-то образом узнала об отце правду?

– Да. Вера тогда работала в архиве КГБ. На папку с делом Ильи Зулича наткнулась случайно. Это было в двухтысячном, когда со многих дел сняли гриф «Секретно».

– Папка… старая с завязочками… А Сотник сказал, что это – должностное преступление…

– Что ты там бормочешь, Ляна?! При чем здесь этот следователь?

– В чулане под лестницей я нашла пустую картонную папку для бумаг. Сразу выдвинула версию, что мама могла принести ее со службы, но Сотник отмел мои предположения. А, похоже, я права! Там еще буквы… Вот, смотри. – Я быстро нашла фотографию папки, сделанную на телефон. – Этикетку оторвали, но остались намертво приклеенные клочки бумаги. Человек, который это сделал, либо торопился, либо посчитал, что догадаться по трем буквам, о ком идет речь, невозможно. А тем временем все довольно просто: «З» – Зулич, «ль» – Илья. Отчество наверняка было на следующей строке. Так что папочку матушка из архива вынесла, можно не сомневаться. Для того чтобы показать Софье Марковне. И в результате светлый образ отца для дочери померк…

– Ничего не могу сказать по этому поводу. Но точно знаю, что твоя бабушка, увидев документы или копии их, отпираться не стала. Тем более что дело давнее… Кстати, кажется, она добилась реабилитации Зулича. Но я не в курсе, каким образом были сняты обвинения с государственного преступника, твоя мать в подробности не вдавалась.

– Постой, дед же рано умер! В заключении? Его что, расстреляли?!

– Нет, сразу после суда он скончался в камере от сердечного приступа.

– То есть Юдин, по сути, своим доносом деда убил! А сама бабушка Софья не знала, что это Юдин сдал Зулича? Когда замуж за него выходила?

– Он не сдал, Ляна. Он его «разрабатывал», вел его дело как следователь КГБ. Узнала твоя бабушка об этом лишь года через два после свадьбы.

– Интересно, кто ее просветил? – перебила я.

– Ну уж точно не сам Юдин! Наверняка до этого времени тот играл роль заботливого друга. К тому же Софья была обижена на мужа: получается, он хотел ее, беременную, попросту бросить, сбежав за границу. Не сомневаюсь, именно в этом ее и убедил Юдин. Поэтому, узнав, что в смерти Ильи виноват он, сразу развелась с ним.

– И засомневалась в виновности Зулича? Где логика? Нет, Тата, бабушка все знала. Если дед Илья ее так любил, он наверняка хотел позже забрать ее к себе туда, где устроится. Кстати, в какую страну он хотел рвануть?

– Да какая разница! И ты ошибаешься, оно понятно почему… Выехать к мужу Софья не смогла бы никогда: ее бы не выпустили из страны. Семидесятые годы, железный занавес – историю учила? Даже в страны соцлагеря попасть было очень непросто. Так что Зулич планировал ее бросить, прекрасно понимая последствия! Но и Юдину семейного счастья с любимой построить не удалось: вычеркнула Софья Марковна этого предателя из жизни дочери. Она же и метрику маме твоей поменяла: Вера Романовна Юдина стала Верой Ильиничной Зулич.

– Ну, знаешь… Предатель… Это его служба! В чем виноват Роман Егорович? Дед – да… Интересно, он знал, что бабушка беременна?

– Скорее, не знал… А если знал, то эти оба стоили друг друга! Илья жену предал, Юдин – друга. А мог отговорить от побега, Софью предупредить.

– А ему это зачем? Если он ее любил… В результате к нему в объятия она и бросилась. Что хотел, то и получил, хотя и на короткое время. Узнаю бабушкин характер – с плеча рубить!

– Точно. И уверена, после она о своем решении не пожалела ни разу.

– Вот почему Софья Марковна на даче совсем не бывала – такие трагические воспоминания.

– Вера тоже редко туда ездила до твоего рождения. Вы там поселились, когда тебе годик исполнился. Шандора тут же в коменданты приняли, до него желающих круглый год жить в лесу не находилось. Он порядок навел, этого не отнять. Тротуары, мостки, детская площадка – его рук дело.

– Я помню, на новогодние праздники народу прилично наезжало.

Я задумалась. Как получилось, что мне почти ничего не известно о родителях мамы и отца? Софья Марковна в моей памяти осталась не любящей бабулей, а надзирателем. Да, на даче с нами она не жила, но я была уверена, что из-за отца: очевидную свою нелюбовь к зятю-цыгану скрывать и не пыталась. Когда мы окончательно перебрались в город, она тут же взялась за мое музыкальное воспитание. К тому времени мама получила однокомнатную на набережной, буквально в полуквартале отсюда. Софья Марковна предпочла жить отдельно, оставив свои четырехкомнатные «хоромы», в которых я живу по сей день, нашей семье. Она четко обозначила свои права на внучку – музыкой я занималась под ее бдительным оком, но после урока она тут же уходила к себе. Не припомню, чтобы хотя бы раз она согласилась выпить кофе, который вежливо предлагал отец, провожая ее до дверей. Впрочем, было очевидно, папу отказ тещи волновал мало. Ее не стало, когда мне исполнилось двенадцать. И вот странно – в последний путь ее провожали только мы и Тата. Подругами Софья Марковна, как оказалось, не обзавелась…

– Да, Ляна, твоя бабушка была очень закрытым человеком, – словно угадав мои мысли, произнесла Тата. – Казалось, она с трудом выносит присутствие рядом собственной дочери. Вера после уроков домой ползла как на Голгофу – с тоской во взоре и тяжкими вздохами. А учитывая наше отнюдь не примерное поведение в школе, ей было чего опасаться. Софья Марковна могла «убить» презрением, высказанным парой колких фраз и взглядом.

– Ну, допустим, побег и арест мужа были для нее неожиданностью. Это как же нужно было не любить жену, чтобы вот так легко от нее отказаться? Мой дед был подлецом, Тата! Хотя меня почему-то это совсем не задевает, – усмехнулась я.

– Не суди… Вот и Вера сразу приняла сторону не родного отца, а отчима. Я Зулича не оправдываю, нет! Но вы обе не понимаете, что такое – любимое дело! И как это тяжело, когда ты бессильно бьешься, чтобы продвинуться в научном мире…

«Вот о ком она сейчас? Только ли о Зуличе? – Я смотрела на умолкнувшую Тату. – Уверена, что думает о своей неудавшейся научной карьере, обвиняя отвергнутого пожилого ловеласа, председателя ученого совета. Жалеет, что не переспала с ним?»

– Давай все же закроем тему, Ляна. Попадет мне от твоей матери – разрушила светлый образ предков. Мало того что с биографией отца не все ладно…

– Ты о чем? – насторожилась я.

– Все! Не пытай меня больше! Иди лучше на кухню, тетке болезной бульончику налей! Сварила курочку-то? – Тата буквально выставила меня за дверь своей комнаты.

Глава 14

Если говорить честно, столь давние события ровным счетом ничего не изменили в моем психологическом состоянии – я не стала рвать на себе волосы, узнав, что являюсь внучкой предателя родины. Тем более, если бабушка добилась его реабилитации, он, получается, и не предатель вовсе. Мне не было стыдно за незнакомого мне деда Илью Зулича, за бабкины метания от одного мужика к другому, да и должностное преступление матери не казалось преступлением – ну, стащила папочку из архива (и как удалось-то?), на то были у нее веские причины. Кстати, папочка-то могла быть и не «родной», а умело подделанной матушкой для достоверности – чтобы Софья Марковна не устояла перед неопровержимостью доказательств и выложила всю историю как на духу. А вот документы должны были быть подлинниками. Либо очень хорошими копиями, сделать которые, впрочем, весьма проблематично. И все бумаги в данный момент находятся у того, кто избил Романа Егоровича Юдина и забрал содержимое папки. Треугольник обрел еще один угол – неизвестного, причастного к этому давнему делу. Настолько близко причастного, что до сих пор ему не нужно, чтобы бумаги были обнародованы. Зуличем управляли любовь к себе и тщеславие, Юдиным – любовь к Софье и верность службе, а что двигало им, лицом уже реальным, но пока безымянным? В одном я была уверена – он знал всех троих: и Зулича, и Юдина, и Софью Марковну. Единственное, что приходило в голову, – неизвестный тоже являлся сотрудником КГБ, осведомленным о сути дела и – внимание – прекрасно знающим поселок. «Я могу поговорить с Громовым! Хотя он младше и деда, и Юдина, но может помнить, кто еще был в их компании. Если, конечно, в семидесятых бывал на дачах», – подумала я, беря в руки телефон.

– Павел Андреевич, добрый день! Вы в городе? Очень хорошо. Мы могли бы встретиться? Да, устраивает. Через полчаса в сквере. До встречи.

Я посмотрела на часы: пятнадцать тридцать пять. «Ехать минут десять, успею бульончику с гренками заглотнуть», – решила я, двигаясь в сторону кухни.

Тостер выдал два подрумяненных квадратика хлеба, я же осилила лишь один, запив еще не успевшим остыть бульоном. Ела я, сидя на высоком табурете у окна и глядя во двор. Обычному требованию Таты – красиво сервированному столовому подносу – я предпочла вариант попроще: небрежно постеленную на широкий подоконник кружевную салфетку. Затылком я чувствовала взгляд Таты, но так и не обернулась – докладывать ей, куда я так тороплюсь, не собиралась. Это была моя мелкая месть за ее скрытность.

Тата, так и не задав ни одного вопроса, ушла к себе.

С Громовым мы не виделись больше года, хотя изредка созванивались. Обычно звонил он. Эти совсем не обязательные звонки с вопросами о здоровье я воспринимала как заботу – все-таки в моем дачном детстве «дяди Паши» было много: он с удовольствием возился с чужими детьми. Я же чаще всего звонила ему перед поездкой в поселок.

Только подъехав к скверу, я вспомнила, что именно здесь Павел Андреевич выгуливает свою таксу Тину, пожилую даму хороших кровей и в прошлом весьма плодовитую мамашу: потомством от нее Громов «награждал» всех желающих. Я заметила парочку издалека, от калитки – Тина, отпущенная на свободу, лежала на газоне, ее хозяин, сидя на скамье, читал газету.

При моем приближении Павел Андреевич сложил ее вчетверо (я успела прочесть название – «Правда»), сунул в пакет с логотипом частной пекарни и, поднявшись, слегка приобнял меня за плечи.

– Здравствуй, девочка. Прости старика, буду в маске с тобой общаться, опасаюсь слегка. Что бы ни говорили об этом вирусе, народ он косит. Что у тебя голосок-то такой встревоженный был, когда звонила? Случилось что? Ты присаживайся…

– Павел Андреевич, вы на даче давно были? – не стала я сразу озвучивать главный вопрос.

– Ты о смерти твоего гостя? Я понял… Следователь со мной с утра уже беседовал, не удивляйся, что я в курсе. А я и не знал, что ты кого-то поселила, не был с майских там – как дом открыл, проветрил, даже ночевать не остался.

– А мне казалось, вы наезжаете, но как-то не в то время, что я. Хотела вас с Егором Романовичем познакомить. – Я намеренно назвала то имя Юдина, каким тот представился. – Он, конечно, старше вас, но вдруг подружились бы. – Я внимательно смотрела на Громова, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию.

– Увы, не до этого мне, Ляночка. Отец мой совсем плох, приближаемся к столетнему юбилею, телом-то крепок, но в полном маразме. Болезнь Альцгеймера у него развилась. Одного оставить надолго не могу, а соседка, что помогает, с ним не справляется. Вот, Тину выгуливаю только да по магазинам за продуктами. Прости, что жалуюсь по-стариковски, устал…

– А дети? Не помогают? – спросила я и задумалась: почему-то в моих воспоминаниях Громов присутствовал один.

– Так я и не женился ни разу, Ляночка. Не встретил такую, как… моя первая любовь. Ладно, не обо мне речь. Следователь сказал, гость твой от сердечного приступа скончался? Родственников-то у него нет? Чтобы было кому сообщить о кончине?

Я уже было открыла рот, чтобы поделиться радостью – не одинок мой гость, как оказалось, сын имеется, да еще такой… не бедный! Но тут мне стало вдруг реально плохо – боль обручем охватила голову, а по спине словно провели мокрой холодной тряпкой. Я глубоко вздохнула, покосившись на Громова – заметил ли?

– Я не знаю, Павел Андреевич, – как можно искренне ответила я. – Сейчас к следователю поеду, может быть, тот что-то выяснил. Личность установить только по имени-отчеству, наверное, невозможно, – соврала я, подумав, что только что чуть было не выдала постороннему человеку личную информацию, касающуюся Георга Фандо. – Вы же в курсе, что я своего гостя буквально нашла на дороге?

– Да, господин Сотник меня просветил. Это все, о чем ты хотела поговорить?

Пытливый взгляд Громова я выдержала спокойно.

– На самом деле нет. Я хотела узнать, бывали вы на даче в детстве? Или в юности? Где работал ваш отец?

– Странные вопросы… Не знаю, зачем тебе это, но отвечу. Отец – художник, мама преподавала в школе немецкий язык. Да, я иногда летом, годах в семидесятых, приезжал к бабушке с дедом в этот дом на обрыве, но тогда я был школьником. Оставался на день-два и уезжал на сборы в спортивный лагерь. Постоянно жить стал там, когда поступил на службу к начальнику твоей мамы, подполковнику Ларину. Ты должна его помнить.

– Ваш дед работал в КГБ?

– Да, водителем. Поэтому они с бабушкой и находились там все лето. Но я, повторюсь, бывал у них не так часто.

– Так значит, фамилии Зулич и Юдин вам не знакомы?

– А кто это такие? – не без удивления спросил Громов.

– В то время – два молодых человека, влюбленных в одну девушку… Но если вы их не помните…

– Увы, нет. Жаль, что не смог тебе помочь.

– Ничего, я так, для истории. Эта девушка – моя бабушка Софья… Я только сегодня узнала интересные факты из ее юности. Но все как-то туманно. А живых свидетелей тех событий нет.

– О чем речь, Ляна? Что-то серьезное?

– История давняя… – протянула я неопределенно, не собираясь с ним откровенничать. – Наверное, уже и не важно, кто там виноват, кто нет. Не стоило вас беспокоить, извините.

– Да не за что, Ляна.

– Спасибо, что нашли время встретиться со мной. Я пойду, мне еще в райотдел добираться по пробкам.

«С чего я вдруг решила, что Громов мог знать Софью Марковну и ее ухажеров? Сколько ему лет тогда было – около пятнадцати? Даже если он и тусовался с кем на даче, так с ровесниками. Что ему до взрослых парней? Да и они такую мелюзгу вряд ли замечали, – разочарованно думала я, шагая к машине. – Скорее, о деле Ильи Зулича был хорошо осведомлен дед Павла Андреевича. Но у него не спросишь!»

Попытка покопаться в прошлом предков с помощью Громова провалилась. Кто еще мог помнить Софью Марковну и ее окружение в те далекие годы, я не представляла. Прояснилось лишь одно – почему сам Павел Андреевич в последнее время наведывался в свой дом так редко. То есть почти не бывал, можно сказать, несмотря на страсть к грибному промыслу. Он так любил тихую охоту, что и меня, и Тату пытался приобщить к активному поиску лисичек и опят. Мы же стойко отнекивались, предпочитая лежать в тенечке под соснами с книжкой или вязанием и не досаждая друг другу разговорами. В качестве компенсации за отказ я угощала Павла Андреевича пирожками из той самой пекарни, логотип которой красовался на пакете, куда тот сунул газету «Правда». «Да, жаль, что так и не познакомила его с дедом – точно бы спелись на почве любви к компартии!» – подытожила я свою бесполезную встречу с Громовым.

Решив, что Тата, видимо, рассказала все, что узнала от мамы, я вспомнила ее спешное бегство от меня при упоминании о цыганской родне отца. Все, что было мне известно от папы, умещалось в несколько фраз: родители погибли, воспитывался в семье дальних родственников, уехал во взрослую жизнь в шестнадцать лет, больше не возвращался. И мне так ни разу и не пришло в голову спросить – а почему, собственно? Такая неблагодарность…

Я понимала, что единственным способом добыть информацию о предках отца остается поездка в табор. Скорее всего, прав Сотник – если цыгане и будут откровенны, то только со «своей». Записав себя в «свои», я тут же ощутила неприятный укол в сердце…

«Одной мне туда соваться опасно. В данном случае Сотник мне в помощь. И хотя он и отработал цыганское окружение Шандора Бадони, но сам признался, что сказали ему далеко не все. Уверена, что мне удастся узнать о жизни отца больше», – решилась я, набирая номер майора.

Тот словно ждал моего звонка – ответил сразу же после первого сигнала вызова. «Да, Ляна Шандоровна, приезжайте, есть новости. Жду!» – услышала я хриплый голос и тут же «увидела» его кабинет, майора за столом и Георга на стуле напротив. Фандо смотрел на Сотника с подозрением…

Учитывая пробку перед мостом, я добралась быстро, за сорок минут, а в помещении по сравнению с недавней мысленной картинкой ничего не изменилось – эти двое все так же сидели друг напротив друга.

Я кивнула Георгу и, остановившись у стола, вопросительно уставилась на Сотника.

– Да! Мы с вами договорились, Георг Романович, как только придут результаты этой экспертизы, я вас оповещу. А пока извините, я должен сейчас уехать.

Майор только что не вытолкал Фандо из кабинета. Я же, бросив виноватый взгляд на Георга, поспешила выйти первой. Мой будущий муж рванул за мной.

– Что у тебя с ним за дела, помимо моего отца? – ревниво покосился он на дверь.

– Сотник расследует убийство моего родителя, – коротко ответила я.

– И куда вы сейчас? Вместе? – недовольно изрек Фандо, так и не отпустив мой локоть, в который жестко вцепился.

– Георг Романович, пыл умерьте, вы мне не…

– Не муж? Это пока! Завтра подаем заявление. – Победный взгляд рассмешил, но я лишь кивнула, сдержав улыбку. – Я так и знал, что ты знаешь! А я, представь, понял уже только дома! Зашел в квартиру, а там – твой запах! Свечи, трава какая-то, полынь вроде, и еще кофе. Думаю, неспроста… И так тебя увидеть захотелось… Но сюда поехал, на опознание…

Как можно объяснить словами, что ты – в данный момент – он? Не телом – нутром. Себя не чувствуешь, своя боль ушла, а накрыло его страданием, растерянностью и одиночеством. Его потеря отца – твоя потеря. Слезы внутри комом – он же мужчина, плакать не будет. А ты стоишь и сглотнуть не можешь тоже. И хочется сказать – плачь, это не стыдно. Не слабость это – мужские слезы, а доверие к тому, кто в этот момент рядом. Я – рядом, я – пойму. И взгляд твой растерянный. И мелькнувшую надежду. Да – разделю с тобой горе, нет, не так даже – просто возьму на себя. Я – сильная, справлюсь…

Хлопнула дверь, Сотник, выйдя из кабинета, неподвижно замер в полуметре от нас.

– Едем? – холодно произнес он, видимо, поняв, что между нами что-то происходит. – У меня не так много времени, Ляна Шандоровна. Жду в машине.

– Мы в табор в Жуковку, – тихо сказала я Георгу. – Там мой отец воспитывался.

– Вечером заеду, дома будешь?

Я кивнула и поторопилась догнать Сотника.

Глава 15

После короткой перепалки с майором я все же села к нему в машину. На самом деле я боялась вопросов о Фандо. Сотник просто обязан был проявить интерес к такому тесному знакомству: ведь еще вчера я говорила о Жоре Фандо как о незнакомом любовнике матери Жанны, а сегодня мы только что не обнимались у майора на глазах. Что я могла сказать ему? Что скоро сменю фамилию Бадони на Фандо? Представив на миг изумленное лицо Сотника, я улыбнулась: со стороны ситуация и впрямь выглядела нелепо.

Но Сотник не задал ни одного вопроса.

Весь путь занял у нас не больше десяти минут. После того как мы миновали мой любимый магазин с чудно пахнущим мягким хлебом, Сотник, сбросив скорость, поехал по центральной улице Ленина, а через десяток кварталов свернул направо. Уже через пять минут мы были на месте.

«Кровь не водица?» – подумала я, выходя из машины возле дома, у которого он припарковался, лихо развернувшись перед самым носом двигавшейся по встречке «копейки». Майор уже стучал в металлическую калитку, а я озиралась по сторонам, пытаясь понять, что со мной. Вдруг захотелось погладить по курчавой головке чумазого пацаненка, подбежавшего ко мне, обнять его мать-красавицу как родную. Совсем молодая девочка, скорее подросток, но я чувствовала – малыш смотрит на меня ее черными глазищами, она его родила. Девушка улыбнулась, обогнула Сотника и толкнула калитку рукой – та оказалась незапертой.

– Вы к Любе? Проходите, открыто!

Она пропустила нас, но сама порог не перешагнула. Я вошла во двор первой. Калитка захлопнулась за спиной майора, он, обогнав меня, уверенно направился по выложенной красным кирпичом дорожке к небольшому домику.

Я замерла. Мне казалось, я была здесь не раз. Только почему-то не помнила этого домишки. В памяти рисовался образ двухэтажного белого кирпичного дома с башенками над водосточными трубами и высоким крыльцом под металлическим козырьком. Низкий заборчик из прутьев огораживал большую овальную клумбу – розарий. Сразу за ней, у самого забора росла сосенка…

Я закрыла глаза – картинка растаяла, уступив место зловещему зрелищу – остаткам строения с пустым оконным и дверным проемами и обвалившейся крышей. Я почувствовала сильный запах гари, заставивший меня инстинктивно зажать двумя пальцами нос.