– А Мэри кричала в ответ?

– Нет, это я потом узнал от тёти Эмили, что Мэри кричала, причём так, что стены тряслись. Мне кажется, тётя преувеличивает, если честно, но я-то сам не слышал, поэтому не могу оспорить.

– Вы помните, что именно миссис Робинсон говорила Мэри?

– Помню. Это была фраза, которая меня зацепила. Кажется, «мой муж ни за что не свяжется с такой девицей, как ты его ни соблазняй».

– Довольно жёстко.

– Да. Но я до сих пор не понимаю, почему она говорила это Мэри.

Карлсен внимательно посмотрел на Коннора Робинсона.

– В самом деле не понимаете?

– Ну да, – Коннор удивился. – А вы понимаете?

Но Адам вместо ответа задал вопрос:

– Вам известно, что мистер Робинсон всегда мечтал о дочери?

Коннор сглотнул, облизал губы и сказал:

– Да. Мама говорила как-то об этом. В тот момент она была зла на отца, ей хотелось поплакаться. Но я не отношусь к желанию иметь дочь негативно. По-моему, в этом нет ничего такого. Не все отцы хотят сыновей.

– Согласен. Но вам не было обидно такое услышать?

– Вовсе нет, – довольно легко ответил Коннор.

– И вы, вероятно, не замечали каких-либо странностей в отношениях Мэри и мистера Робинсона?

– Странностей? Н-нет, ничего странного не замечал. Что вы имеете в виду?

– А вы попробуйте соединить фразу, брошенную Мэри её приёмной матерью, «мой муж ни за что не свяжется с такой девицей, как ты его ни соблазняй», и тот факт, что ваш отец всегда хотел дочь. Какие мысли вас посетят?

Коннор долго обдумывал ответ.

– Мне непонятен смысл маминых слов. При чём тут отец и почему Мэри должна была его соблазнять? Возможно, я что-то неправильно расслышал, а возможно, это была какая-то очередная мамина интрига, очень глупая, – сказал он, колеблясь. – Поэтому меня скорее больше удивила мамина жестокость, которая послышалась мне в её голосе. Она крайне редко позволяла себе быть… ну, такой… настолько жёсткой с кем-либо из нас. Для этого её должны были очень глубоко обидеть. Видно, Мэри натворила что-то ужасное.

– Но для вас совершенно не очевидно, что именно она натворила?

– Н-нет, – покачал головой Коннор, – боюсь, не очевидно. Даже предположить не могу. Как не могу понять смысл маминой фразы.

Лицо Карлсена – до сих пор оно выражало сомнение – наконец-то смягчилось. Адам кивнул сам себе.

– Похоже, это именно то, что я искал, – пробормотал он вслух.

– Что вы сказали? – не расслышал Коннор.

Карлсен махнул рукой.

– Так, просто мысли. Последнее, мистер Робинсон, вы можете описать события на фуникулёре?

– Попробую, – Коннор неуверенно прочистил горло. – Все вошли, расселись. Маме было нехорошо. Вероятно, она перенервничала после разговора с Мэри.

Карлсен нахмурился.

– Мы отправились наверх. Через некоторое время мама спросила, долго ли ещё ехать. Папа ответил, чтобы она потерпела. На это она сказала, что её вроде как укачало в автобусе и что всё онемело. Тётя Эмили заметила, что мама бледная, и достала ликёр. Она не смогла его открыть, у папы тоже не вышло, и в итоге открыл я. Затем…

– Вы пролили ликёр на вашего брата.

– Да. Я извинился и передал бутылку через Мэри и папу тёте Эмили, она поила маму из рук. Вскоре мы приехали, вышли из кабинки, прошли в отель, зарегистрировались, разбрелись по комнатам. И через пару часов мы услышали о том, что произошло.

Коннор Робинсон вздрогнул и побелел. Уголки его глаз были влажными.

Адам сказал:

– Благодарю вас, мистер Робинсон. Вы очень помогли.

– Интересно, как он назвал ссору разговором, – заметил Каннингем, когда дверь за Коннором закрылась. – Как будто у них в семье это обычный способ общения.

– И, как мы знаем, Коннор – единственный, кто не признавал конфликты. – Карлсен провёл пальцем по запотевшей части окна.

– Помяните моё слово – это он отравил свою мать, – прокряхтела Жоржетта.

Месьё Фабьен схватился за голову.

– Maman! Mais qu’est-ce que vous dites![23] Вы слышали, как дрожал голос у этого юноши? Он страдает! У него умерла мать!

– Нет, увольте. Антуан, если и ты так будешь сопли жевать, когда я буду наслаждаться хоменташем[24] с Иисусом во время Пурима, то лучше побереги моё здоровье. Мне за тебя там будет стыдно. Теперь что касается этого мальчика. Да, он кажется очень добрым. Но я даже через дверь чувствовала: он дрожит как лист, потому что скрывает убийство. Я всё сказала.

Адам Карлсен кивнул.

– Да, он скрывает очевидный факт. Он несомненно знает, кто отравил ликёр.

– О чём и речь, – бросила Жоржетта.

– Но скрывает ли он убийство, совершённое им самим, или всё-таки он кого-то защищает? – Карлсен погрузился в раздумья.

Пол Каннингем спросил:

– Что заставляет вас думать, что он знает личность убийцы?

Встряла Жоржетта:

– Поль, вы меня сколько знаете? Лет тридцать? Я хоть раз ошибалась?

– Ну, в ваших словах, мадам Фабьен, я нисколько не сомневаюсь, – уверил её Каннингем. – Но с мистером Карлсеном я знаком всего пару часов, потому мне интересно понять ход его мыслей.

– А, ну это другой разговор. Итак, молодой человек, объясните, с чего вы решили, что тот доходяга знает, кто убил его мать.

– У него на всё имеется довольно ясное и простое объяснение, – сказал Карлсен. – Его не удивляет чьё-то поведение, напротив, он во всём видит логику и решение. Но он так легко попался на моменте с бутылкой.

– Леонард трогал бутылку! – Каннингем потёр лоб. – Как вы догадались?

– Я не знал этого. Это был пробный вопрос, чтобы понять, насколько Коннор был искренен с нами. Он мог с ходу сказать, что не понял, о чём я его спрашиваю, но он старался быть максимально честным со мной, отвечал на всё с лёту и даже ответил на вопрос о Леонарде, а значит, он точно держал в уме какой-то конкретный факт, на котором не хотел проколоться.

Карлсен перевёл дыхание и добавил уже медленнее:

– И этот факт не касался Леонарда и того, что он оттолкнул бутылку. Нет. Тут что-то другое.

Каннингем спросил:

– Что, если вам потрясти Коннора ещё немного? Кажется, что он вот-вот расколется.

– Он ни за что не скажет правду. Он будет защищать до последнего каждого члена семьи.

Месьё Фабьен с тревогой произнёс:

– Значит, он видел, как кто-то из сидящих перед ним отравил ликёр? Бедный, бедный юноша! Какое это должно быть мучение!

Его мать, орудуя спицами, сказала:

– Антуан, иди в шкаф и поплачь там, не мешай разговаривать. Я вижу это следующим образом: нежное создание, которому посчастливилось жениться на Тамаре, пребывая в последней стадии перед тем, чтобы начать выбивать стёкла, добавляет порошок в бутылку и отдаёт её той бедной мышке. Всё, думает он, теперь некому будет пилить его. Никто не попросит его нести себя на руках. Свобода! Запомните: и в сорок, и в пятьдесят, и в шестьдесят люди начинают совершенно новую жизнь, делают её такой, какой хотели её иметь в двадцать, но в силу обстоятельств и неопытности у них ничего не вышло. Никогда не поздно пожить для себя.

– Maman, но он же мог просто развестись с ней!

– Такие люди, как он и как твой отец, эмоционально нестабильны. Если бы война не убила твоего отца, твой отец убил бы меня. Помяни моё слово.

Карлсен обратился к Каннингему:

– А вы что думаете? Кто, если не Леонард?

– Тяжело сказать, – ответил офицер секретной службы. – Впечатление от них абсолютно разное. Мисс Нортон очень мягкий, душевный человек. Да и причин убивать сестру у неё не было. Пожалуй, в моих глазах Джон Робинсон пока что больше всех подходит на роль убийцы.

Мадам Фабьен довольно осклабилась.

– Но мы ещё не беседовали с Мэри, – добавил Каннингем. – Из рассказов о ней я допускаю, что девочка могла запутаться в собственных мыслях и отравить миссис Робинсон.

Адам просиял.

– У меня такое же мнение относительно Мэри. Запуталась в собственных мыслях. Точнее не скажешь. Да, она, похоже, серьёзно запуталась.

– Пригласим её?

Карлсен покачал головой:

– Сперва я бы хотел послушать, что думает о ней Леонард.

Глава 4

Леонард Робинсон сел в кресло и закурил. В его облике было мрачное спокойствие, хотя в глазах притаилась тревога.

Адам спросил:

– Возможно, кто-то из вашей семьи уже рассказал вам, что мы здесь расследуем?

Леонард едва заметно покачал головой:

– Я ни с кем из них не общался уже два дня.

Он стряхнул пепел.

– Мистер Каннингем сообщил, вы считаете смерть моей мамы подозрительной. Что вы хотите от меня?

К нескончаемому удивлению Каннингема Карлсен повёл разговор с неожиданной стороны:

– Вы знакомы с мисс Вероникой Бёрч?

Леонард кивнул.

– Возможно, читали её книги?

– Возможно, одну-две. У меня плохая память на имена авторов. При чём тут она?

– Мисс Бёрч вам не говорила, что пишет книгу о вашей матери?

Леонард разглядывал Карлсена примерно минуту. Затем сказал:

– Она ничего такого не говорила, я и так понял, что ей интересна моя мать. Они познакомились в Любляне, и в тот же день Вероника поехала с нами в Блед. Моя мама была интересной женщиной и подругой, она часто знакомилась в поездках, женщинам было с ней не скучно. Однако после общения с Вероникой мне стало очевидно, в чём было дело. Вероника не из тех, кому интересно дамское общество.

Он сделал затяжку, выдул струю дыма. Адам внимательно за ним следил.

– Я всегда считал, что маму следовало бы увековечить. В картине или статуе. Думаю, в книге ей будет раздольнее всего.

– Что вы думаете о мисс Бёрч?

– Как о писательнице?

– Как о человеке, о женщине.

Леонард сделал паузу и облизал губы.

– Авантюрна. Любит мужчин. Хорошая кожа, волосы. Милая попка.

– Наверняка вы помните и цвет глаз мисс Бёрч…

– Серый.

– А что насчёт её моральной стороны? – спросил Карлсен.

Леонард затянулся и сказал:

– Цинична.

Он выдул дым, затянулся ещё раз и дал уже развёрнутый ответ:

– Её привлекает насилие, но ей опостылело его выдумывать. Ей требовалось нечто большее, хотелось реальности. Она стала искать. Отправилась в путешествие, не вполне понимая, что именно ищет и в какой форме. Она порочна по своей природе. В маме Вероника, как чуткий охотник в поисках добычи, моментально разглядела интересный объект. Ей захотелось поизучать, обнюхать, посмотреть, куда приведёт их общение.

Потом он посмотрел Карлсену прямо в глаза.

– Если в вас имеется даже малейшее зерно порока, оно обязательно прорастёт и вылезет на поверхность. Может вырасти небольшой отросток, но тогда внутри от посторонних глаз будут прятаться длиннющие корневища. А может, как в случае с Вероникой, вырасти большое высокое дерево со множеством самых изощрённых ответвлений. Если вы меня понимаете.

Карлсен кивнул.

– Вы сами порочный человек, мистер Робинсон?

– В моём омуте много того, за что можно зацепиться и захлебнуться, – тихим вкрадчивым голосом поделился Леонард.

– Буду иметь в виду. Скажите, в ком ещё из вашей семьи можно обнаружить такие зёрна?

– Ни в ком, – прозвучал ответ.

– В самом деле?

– Они даже не догадываются о существовании каких-то таких вещей.

– О которых вам известно довольно многое.

– Я далеко не всё испробовал. Мне нравится думать, что я живу и открываю для себя мир и познаю в нём себя. Надеюсь, открытий для меня там ещё много. Иначе… я перестану понимать, зачем живу.

Леонард помолчал и затем добавил:

– Но, конечно, я сам дьявол, если сравнивать с моей роднёй.

– А сейчас вы понимаете, зачем живёте?

– Определённо да.

– Намекните хотя бы, в каких пороках вас можно обличить?

Леонард совершенно нерадостно ухмыльнулся.

– Вы забавный.

Он зачесал пальцами волосы со лба. Его лицо оставалось холодным, когда он сказал:

– Я ворую солонки с перечницами из ресторанов. У меня в комнате целая коллекция. Большие, средние, длинные, короткие, в форме бочонков, ракет, шишек, яиц, в форме Эйфелевой башни. Эту потребность я не могу объяснить. Вы кажетесь умным, может, вам удастся?

Последовал прямой взгляд, за ним затяжка и струя дыма.

– Мне нравится то, что в обществе принято называть сексуальными извращениями. Это отличный способ постичь себя.

Ещё одна затяжка.

– Мама была одним из тех людей, чей образ жизни напрямую зависит от чужого мнения. В ней был порок, который взрос во мне, но в ней он подавлялся всю её жизнь в угоду нравственности.

– Иными словами, ваша мама была несчастна в браке?

– Она была счастлива в семье, но не в браке. Я думаю, она очень рано поняла, что совершила ошибку, выйдя замуж, но даже тогда уже не могла ничего с этим поделать. Они с отцом едва познакомились, как она уже забеременела Коннором.

Он сделал паузу.

– Её воспитывали строже, чем она нас. Почувствовать жизнь, посмотреть её ей не дали.

– Значит, не будет преувеличением сказать, что она пожертвовала собой ради семьи?

– Прежде всего, она бы многого достигла, если бы сосредоточила себя в чём-то. Скажем, в бизнесе или политике. Но брак замкнул её. Зерно, о котором я говорил, искало выхода. Оно выросло в неукротимую потребность искусственно создавать ситуации, сталкивать людей, и нередко – в сексуальном плане. Ей нравилось говорить о сексе, его не было в её жизни уже давно. Она была верна отцу, который давно её не хотел, потому что не мог. Представьте себе эти адские муки. Дошло до того, что, если где-то вдруг звучало слово «задница», мама сразу же за него хваталась. «Какой кошмар! Разве так можно? Нет, вы слышали?» Нормальный человек не станет заострять внимания. Но только не мама. Её это заводило. Её возбуждало находиться в обществе и произносить эти слова, развивая тему. «Задница! Ужас! Представляете? Нет, а если бы там про грудь ещё сказали? Ну это же вообще!»

Леонард затушил сигарету. Засучив рукава свитера, он откинулся назад и скрестил на груди руки.

– Маме не хотелось чесать языком, она хотела свободы. Воспитание ей не позволило быть свободной. Оставалось фантазировать, разыгрывать, находить других кандидатов, подбирать им роли и кидать их в омуты интриг. Эта история стара как мир.

– Кажется, из всей семьи только вы понимали вашу маму настолько глубоко, – сказал Карлсен.

– Не знаю, может, и так. А может, остальным просто стыдно о таком говорить. У нас в семье не принято обсуждать тему секса в любом виде. Это считается жуткой неловкостью. Отец никогда не рассказывал ни мне, ни Коннору о пестиках и тычинках. Каждый самостоятельно просвещался в меру собственной распущенности.

– Полагаю, вы далеко опередили вашего брата.

– Это, в конце концов, несложно было сделать. Коннор до сих пор девственник.

– Да, это проясняет кое-какие моменты, – Карлсен ткнул пальцем в очки. – Скажите, с кем из детей у миссис Робинсон были более доверительные отношения?

– Со своей стороны, она доверяла всем троим одинаково. С Мэри у неё могли быть какие-то девчачьи темы. С Коннором она часто решала деловые вопросы. Советовалась с ним по поводу акций, дискутировала о политике, обсуждала бытовые нюансы. Со мной… Мама чувствовала, что со мной она может быть более откровенной в темах. Иногда она с энтузиазмом делилась, как за ней пытался ухаживать какой-то банкир. Такие разговоры заряжали её энергетически. Особенно в периоды, когда с отцом у неё были нелады. Однажды…

Леонард ухмыльнулся.

– Однажды она пришла к тому банкиру по его приглашению, он оставил её в гостиной и вышел, а через пять минут вернулся мокрый, обмотанный полотенцем. Мама сказала, что его пузо свисало очень грустно, и весь его облик был нескончаемо жалок. Она тогда едва не рассмеялась и быстро ушла. Видишь, говорила она мне, я могла изменить отцу, но не делала этого. Думаю, ей хватало таких моментов, чтобы удовлетворить свой порок, при этом не прыгая в чужую постель.

Леонард чему-то удивился и тут же помрачнел. Он сказал:

– Мне было лет десять, когда мама решила поведать мне об отношениях мужчины и женщины. Ей взбрело в голову учить меня правильно целоваться. Мы сидели на диване и вели до странности непринуждённую беседу. Помню, я спросил: «Это больно?» Она ответила: «Это приятно», затем наклонилась ко мне и довольно долго целовала в губы.

Молодой человек равнодушно хмыкнул.

– Бедный Коннор! Он до сих пор целовал только помидоры. А я в десять лет уже целовался с женщиной.

Он добавил со всей серьёзностью:

– Мне кажется, этот эпизод хорошо демонстрирует границы маминой натуры.

А затем резко спросил:

– Почему вы так интересуетесь всем этим?

Карлсен сказал:

– Пытаемся найти ключ к смерти миссис Робинсон.

– Задавая подобные вопросы?

Карлсен пожал плечами:

– Никогда не знаешь, где кроется ответ на вопрос.

– А какой у вас вопрос?

Адам многозначительно произнёс:

– Кто виновен в смерти вашей матери?

Леонард мрачно на него посмотрел.

– По-вашему, мама умерла не от естественных причин?

– А вам её смерть кажется естественной?

Леонард слегка нахмурился и сказал:

– Вообще-то да. Мама обладала приличным набором болячек, так что…

– Вас не удивила её смерть?

– Скорее нет, чем да.

– Вам известно, что именно её беспокоило?

– Я никогда не вникал. Сердце, давление, отёчность, онемение – что-то периодически всплывало. Что-то из этого, должно быть, её прикончило.

– Вы что-нибудь слышали о том, как вашу маму толкнули на лестнице?

– Я слышал, как отец говорил об этом Коннору за ужином.

– Где вы были в момент, когда произошла трагедия?

– Комедия, вы хотели сказать? – Леонард с прохладцей ухмыльнулся. – После завтрака я ходил-бродил вдоль озера, взбирался на гору. Кажется, это место называется Малая Осойница.

– Вы, как и ваш отец, считаете, что миссис Робинсон никто не толкал?

– Разумеется, никто её не толкал. От этого эпизода за версту несёт фирменным маминым мелодраматизмом.

Адам спросил напрямик:

– Мистер Робинсон, вам жалко вашу маму?

Минуту подумав, Леонард ответил:

– Да. Мне жаль, что её судьба сложилась таким образом. Мне бы хотелось, чтобы она прожила другую жизнь, долгую, счастливую, без болезней и без страха быть осуждённой кем-то. Мне бы хотелось видеть её свободной от всего. В том числе от отца. Она могла бы быть счастливой, если бы осмелилась.

– Но, кажется, вы не сильно горюете об утрате.

Леонард ответил через короткую паузу:

– Я рад, что мама отмучилась. Мне было жалко её при жизни.

– Понимаю. Интересно, что у вашего отца такое же мнение относительно Коннора. Как вы думаете, будь ваша мама живой, у неё была бы ещё возможность обрести свободу?

Леонард покачал головой.

– Маму было не переделать, – сказал он. – Она бы страдала до конца своих дней. Какой бы бронёй ни обросла.

После недолгого молчания Карлсен спросил:

– Ваша мама могла бы покончить с собой?

Этот вопрос оставался без ответа добрых пять минут. Леонард Робинсон тщательно взвешивал мысли.

– Однозначно я не могу ответить. Возможно, если бы отец растоптал маму морально с неистовой силой, то, может быть, она бы сдуру и наглоталась каких-то таблеток.

– Ага. Мистер Робинсон, я правильно понимаю, что только ваш отец мог довести вашу маму до суицидального состояния?

– В этом у меня никаких сомнений. Ни я, ни Коннор, ни тем более Мэри не были способны обидеть маму по-настоящему. Она могла разыграть обиду на нас в результате какой-то очередной ссоры, но не более. Ранить её всерьёз был способен только отец.

– Да, – кивал Карлсен, – я так и думал.

– Погодите. Так вы полагаете, что мама покончила с собой?

– Но ведь мы не можем этого исключать, верно?

Леонард нахмурился.

– Чтобы такое произошло, требовался повод, – сказал он с сомнением. – Я, по крайней мере, не слышал, чтобы отец и мать ругались до того, как… ну…

– А как же ссора на фуникулёре? – подкинул Адам.

– Ссора? Да какая же это ссора! Это было их обычным общением. Погавкали и разошлись.

Карлсен приподнял брови.

– Интересная трактовка событий, – сказал он. – Вы не могли бы в подробностях рассказать о том, что происходило на фуникулёре, пока вы поднимались?

Леонард мрачно разглядывал перед собой стол.

– Ничего, собственно, там не происходило. Мама с папой перекинулись парой фраз. Она давила на жалость, он бесился, всё как всегда. Больше и нечего рассказывать.

– А бутылка ликёра?

– Ну, была она, и что?

– Расскажите мне про неё.

– Что конкретно? – недоумевал Леонард. – Обычный травяной ликёр.

– Что за ликёр, откуда он взялся, кто его открыл? – подсказывал Карлсен.

– Ликёр на травах для мамы, чтобы успокоить её. Эмили достала его из своей сумки. Крышку открыл Коннор.

– Почему Коннор?

– У Эмили не вышло, у отца тоже. У них и не могло ничего выйти, нож-то был у Коннора, а руками ту крышку без брызг крови не открыть, вот поэтому…

– Стоп, – перебил Адам Карлсен. – У Коннора был консервный нож?

Леонард наморщил лоб и сказал:

– Это противоречит местным законам?

– Вовсе нет. Просто… Расскажите об этом моменте более подробно.

– О консервном ноже?

– Именно.

Леонард призадумался, потирая пальцем бровь.

Он сказал:

– У отца не получалось открыть бутылку, и он попросил Коннора передать ему консервный нож. Тот порылся в рюкзаке, ничего не нашёл и сказал, что попробует так открыть. Мэри передала ликёр, после чего Коннор обнаружил нож в боковом кармане рюкзака. С его помощью он отколупал крышку…

– Простите. Коннор не сообщил вслух, что нашёл консервный нож? – спросил Карлсен.

– Нет, не сообщил, – Леонард ответил медленно, не сводя озадаченного взгляда с норвежца.

– А то, что вы увидели в его руках консервный нож, он заметил?

– Не думаю. Я мельком взглянул. Разве это важно?

– Вовсе нет. Что было дальше?

– Коннор открыл ликёр и немного пролил его мне на штаны. Он извинился, потом передал бутылку вперёд.

– Вы, должно быть, рассердились из-за пролитой жидкости?

– Ну, в общем, да, было неприятно. Меня взбесило, как вообще Коннор умудрился пролить на меня ликёр. Иногда он бывает очень неловок.

– Вы вспылили, что-то сказали ему, возможно, оттолкнули бутылку от себя?

– Да, кажется, я сказал «аккуратнее» или что-то в таком духе.

– И оттолкнули от себя бутылку?

– Возможно оттолкнул, не помню, – пожал плечами Леонард.

– Значит, ваш брат просто забыл, что положил нож в боковой карман рюкзака?

– Да. Я же говорю, он бывает неловок, рассеян. Такой уж он, Коннор.

– Понятно, понятно. Вот, значит, как…

Глава 5

Карлсен прошёлся к окну. Вой за стеклом периодически срывался на свист. Из-за поднятой ветром снежной бури не было видно ни трасс, ни гор, вообще ничего.

Обращаясь к окну, Карлсен спросил:

– Мистер Робинсон, вы слышали, как утром того трагического дня ругались ваша мама и ваша сестра?

– Вроде как слышал, – ответил Леонард и тяжело вздохнул. – Я поднимался к себе, чтобы собрать вещи, и по дороге услышал, как в номере родителей кричала Мэри.

– Возможно, вы остановились послушать?

Леонард покачал головой, его лицо было как никогда безэмоциональным.

– На кой чёрт мне это слушать? Мне этой ругани и дома хватает.

– Но, возможно, вы помните, что именно кричала Мэри?

– Точно нет. Я ненавижу эти стычки, которые мама сама же провоцировала. Худшая актриса всех времён.

– Ваша мама кричала в ответ?

– Нет, её голос звучал тише.

– Я правильно понимаю, что вы не представляете, из-за чего возник конфликт?

– Вы правильно понимаете. Я уверен, что это была обычная ссора, коими богат каждый день из жизни семьи Робинсон.

– Скажите, вам никогда не казались странными отношения вашего отца и вашей сестры?

Леонард ответил коротко:

– Нет.

– А что про их отношения вы можете сказать?

– Что отец любит Мэри больше, чем Коннора, и гораздо больше, чем меня. Больше нечего добавить.

– Как вы думаете, почему ваш отец проявляет больше участия в воспитании дочери, нежели в воспитании сыновей?

– Здесь ничего сложного. Отец хотел дочь, потому что считал, что будет ревновать маму к сыну.

– То есть двадцать лет назад ваш отец был так сильно влюблён в вашу маму?

– Полагаю, что так. Мама и папа были слишком молоды и неопытны. Быстро поженились, быстро появился Коннор, они опомниться не успели. Уже потом они смогли разглядеть недостатки друг друга. Но было поздно. Об этом я уже говорил вам.

– А сейчас изменилось ли как-то отношение мистера Робинсона к дочери и сыновьям?

– Не думаю. Он по-прежнему предпочитает интересоваться делами Мэри и обходить стороной нас с Коннором.

– Почему, как вы считаете?

Пол Каннингем задумчиво покачал головой. Ему казался странным этот подросток, рассуждавший о жизни глубокомысленнее и серьёзнее иного взрослого. Но тут он перевёл взгляд на Адама – этот двадцатилетний студент тоже был странно умнее, чем ему полагалось по возрасту. «Времена меняются, и новые поколения не похожи на предыдущие», – заключил офицер и опять устремил взор на младшего Робинсона.

Леонард достал из пачки сигарету, закурил. Выдув облако дыма, сказал:

– Отец не реализовался. Ему, мне кажется, недостаёт признания, ему хочется, чтобы им восхищались. Хотя восхищаться, честно говоря, нечем. Вершин он никаких не покорил и даже просто в каких-то добрых делах замечен не был. У Коннора, хоть он и вырос бесхарактерным, ясный ум и трезвый взгляд на вещи. Я вырос дико сложным. Короче, никого из нас двоих отец не смог убедить в том, что он чего-то достиг. Мы волей-неволей стали ещё больше его раздражать. А Мэри… в общем, на неё так или иначе можно влиять. Она похожа на мину, одно неверное движение или слово – и она может взорваться. Но Мэри ещё очень юная и не видит, что в действительности она очень податлива.

– При этом Мэри всего на пару лет младше вас, – заметил Карлсен.

– Верно. Вот ведь как бывает. Мы дико разные. И по развитию, и по характеру. Я в пятнадцать уже видел всех насквозь.

Леонард сделал затяжку.

Потом сказал:

– Ну а в глазах Мэри отец без труда создал себе выгодный образ. Она его боготворит. Он взамен не скупится, покупает ей одежду и всякое прочее. Он для неё – первоклассный папа. Но, разумеется, для него Мэри – это признание лишь внутри семьи, а ему ведь требуется признание общества. Тут он тоже схитрил вроде как. Обзавёлся молодыми дружками, которые его периодически нахваливают, поют ему в уши, какой он замечательный. Разумеется, отец оплачивает их счета.

Секунду-другую лицо Леонарда выражало брезгливость. Он произнёс: