– В нашей семье он всегда был слишком правильным. Услышал от тебя, что ты нашла чехол в Кузнечной слободе, и сразу все понял. Да, этот нож подарила ему я. На день рождения. Он тащился от хороших ножей и собирал коллекцию. Я хотела сделать особенный подарок, поэтому заказала его в очень дорогой фирме. Известный бренд, который изготавливал разные виды охотничьих и туристических ножей, в том числе и так называемых якутских. Ручная работа, характерная геометрия заостренного клинка, ну и оригинальный кожаный чехол. Им можно было и древесину настрогать, и тушу разделать. И для того чтобы попасть точно в сердце, он тоже очень подходил. Когда я решила, что мне нужно оружие, то остановилась именно на нем. Я думала, что успею вернуть его на место так, что Игорь не заметит. Никому бы и в голову не пришло искать орудие преступления среди его коллекции. Но я уронила чехол, а твоя псина утащила его. Не могла же я подложить его обратно без чехла.

В рассматриваемое время «хозяином» Туруханского края был полицейский пристав Иван Игнатьевич Кибиров^{16}. Имеющиеся в воспоминаниях указания на его осетинское происхождение^{17} позволили установить, что в 1906–1907 гг. он занимал должность помощника письмоводителя Бакинского городского полицейского управления^{18}. В «Кавказском календаре на 1908 г.» он фигурирует в качестве помощника пристава 3-го, а в справочнике «Весь Баку на 1908 г.» помощника пристава 6-го участка^{19}. Затем, в 1910 г., мы снова видим его в канцелярии Бакинского полицейского управления^{20}. С 1911 г. фамилия И. И. Кибирова исчезает из «Кавказского календаря»^{21}, зато появляется в «Памятной книге Енисейской губернии»^{22}. Перевод И. И. Кибирова в Туруханск, несомненно, был связан к какими-то должностными прегрешениями и представлял для него почетную ссылку.

16 августа 1913 г. И. В. Джугашвили написал на имя туруханского пристава заявление: «Сим имею честь заявить, что постоянных источников существования у меня не имеется, ввиду чего и прошу сделать представление куда следует о том, чтобы мне выдавали положенное пособие»^{23}.

– И тогда вы начали охоту за этой приметной штуковиной, надеясь, что Игорь не хватится пропажи. Но вам не повезло. Чехла в моем доме не нашли ни вы, ни подосланный вами Николай. Это же он обыскал дом в ту ночь, когда я ночевала у Калины. Еще до этого сделал копию с ключей и обыскал. У вас не было выхода, поэтому вы обратились к нему за помощью, понимая, что влюбленный Николай ни в чем вам не откажет. Не знаю, как вы объяснили ему, что именно ищете, но, как я заметила, он не очень умен, поэтому ему можно было скормить любую лажу. Зато Игорь заметил, что нож с куницей пропал. А еще вам не повезло, когда команда по пейнтболу нашла в заброшенном лагере тело Павла Хромцова и стало ясно, что Троекурова убил не он. Ваш брат в прошлом был военным. Он умел сводить воедино факты. Когда я сказала про куницу, он окончательно все понял.

Считается, что по прибытии в Туруханский край И. В. Джугашвили был направлен для отбывания срока ссылки в село Костино^{24}. До сих пор никаких документальных данных на этот счет не приведено. Между тем сохранились документы 1913 г., в которых И. В. Джугашвили значится как проживающий в станке Мироедиха^{25}. Удалось, в частности, обнаружить «Требовательскую ведомость об отпуске пособия от казны лицам, состоящим под гласным надзором полиции в Туруханском крае Енисейской губернии на сентябрьскую треть 1913 г.», т. е. на сентябрь — декабрь. В этой ведомости И. В. Джугашвили тоже фигурирует как проживающий на станке Мироедихд, причем против его фамилии имеется пометка «вновь прибывший». А в графе «С какого времени надлежит назначить пособие?» указано: «С 10 августа 1913 г., 15 руб.»^{26}. Это дает основание утверждать, что первоначально И. В. Джугашвили был направлен для отбывания ссылки в Мироедиху, которая находилась на 25 верст южнее села Монастырского, и только затем переведен в Костино, располагавшееся на 138 верст южнее Мироедихи[60].

– Мне не повезло, – согласилась Харза. – Но сейчас это уже не имеет никакого значения. Мне, в принципе, даже не важно, отдашь ты мне этот проклятый чехол или нет. В конце концов, он принадлежал Игорю, а не мне. И убийство Троекурова, получается, совершил Игорь. И Хромцова убил тоже он. И твое убийство я тоже повешу на него. Твое тело найдут только завтра, а к тому моменту час туда – час сюда уже не будет иметь значения. Все будет выглядеть так, словно мой брат убил тебя, а потом покончил с собой.

Когда именно и почему это произошло, остается не совсем ясным. Не ясно и то, почему данный факт официальная историография предпочитала обходить стороной. В поисках ответа на данный вопрос нельзя не обратить внимание на то, что здесь, в Мироедихе, отбывал ссылку И. Ф. Дубровинский, утонувший в Енисее при до конца не выясненных обстоятельствах в мае 1913 г.^{27}.

После смерти И. Ф. Дубровинского осталась библиотечка, которая на некоторое время оказалась бесхозной. По некоторым мемуарным данным, по прибытии в ссылку И. В. Джугашвили «конфисковал» ее в свою пользу и тем самым сразу же вызвал недовольство других ссыльных^{28}. Если принять эту версию во внимание, сразу же станет понятно и то, почему И. В. Джугашвили через некоторое время предпочел перебраться в Костино, и то, почему официальные биографы И. В. Сталина предпочитали не вспоминать о его пребывании в Мироедихе.

В коридоре скрипнула дверь. Этот звук был слышен даже через непрекращающееся рычание Кактуса. Харза вскинула голову, как делают животные, когда чувствуют опасность. Хотя это и было странно, Мила невольно залюбовалась ею: гибкой тренированной фигурой, грациозностью движений, быстро меняющимся выражением глаз. Да. Сейчас ей было очевидно, почему эту девушку прозвали Харзой. Она и была похожа на куницу – хищную, быструю, хитрую, способную преодолевать любые препятствия, безжалостную и при этом красивую.

Впрочем, это чувство тут же сменилось ужасом, ибо на пороге кухни стояла Оля Кедровская.

В Мироедихе И. В. Джугашвили пробыл около двух недель. В начале сентября мы видим его уже в Костине. Об этом свидетельствует доверенность на имя начальника почтового отделения в селе Монастырском, написанная 1-го числа: «Сим заявляю, что посылки и корреспонденцию, получаемые на имя Иосифа Виссарионовича Джугашвили, должны быть переправлены в деревню Костино, где живу ныне и буду жить впредь. Мне передали, что на мое имя [уже] получена денежная повестка, причем почему-то до сих пор не передана мне, должно быть, по какому-либо недоразумению или, быть может, по забывчивости почтальона. Прошу означенную повестку переслать в Костино»^{29}.

– Я вас узнала, – сказала девочка громко. – Это вы вылезали из окна, в котором вынули стекло. Мы с братом вас видели. Вам придется убить и меня, чтобы я об этом не рассказала. Но вам и это не поможет, потому что мой брат видел вас тоже. Вам придется убить и его, а еще нашу мать и старшего брата, потому что они сейчас вместе. А все эти убийства вы не сможете повесить ни на кого другого. Так что у вас ничего не выйдет.

О том, с кем должен был И. В. Джугашвили отбывать свой срок в селе Костино, мы можем узнать из «Списка административно-ссыльных Туруханского края, состоящих под гласным надзором полиции к 1 января 1914 г.». В нем кроме И. В. Джугашвили на «станке Костинском» значатся Николай Петрович Хачидзе, Алексей Уплисович Хачидзе, Исидор Истомович Хачидзе и Леонид Павлович Яковлев^{30}.

– Да у нее и времени нет на все это, – подхватила Мила. А что ей еще оставалось делать? Только надеяться, что окончательно спятившая Харза не кинется на ребенка с ножом наперевес. – У вас же смена в гостинице, да, Рита? Ночная, как и в день убийства Троекурова. Именно поэтому вы разобрались с Хромцовым позже?

Харза выхватила нож. Мила как зачарованная смотрела на блики света от люстры, отражавшегося в кованой стали клинка. Длинного, узкого, очень острого, смертельного. Из гостиной послышался щелчок расстегивающегося карабина, и тут же в кухню внесся вихрь, состоящий из десяти килограммов мышц, острых зубов и неконтролируемой ярости. Кактус.

Прибыв в село Монастырское, И. В. Джугашвили сразу же направил в Краков Г. Е. Зиновьеву (по адресу: ул. Любомирская, д. 37), новое письмо: «Я, — писал он, — как видите, в Туруханске. Получили ли письмо с дороги? Я болен. Надо поправляться. Пришлите денег. Если моя помощь нужна, напишите, приеду немедля. Пришлите книжки Ейштрассера, Панекука и Каутского. Напишите адрес. Мой адрес: Киев, Тарасовская, 9–43, Анна Абрамовна Розенкранц для Эсфири Финкельштейн. Это будет внутри. От них получу. Для Н. К. от К. Ст-на»[61]^{31}.

Мила зажмурилась, не желая видеть, как заточенная сталь вспорет беззащитный бок ее собаки. Господи, кто же его отпустил? И зачем? Он же погибнет, ее милый, верный, упрямый Кактус, к которому она успела так привыкнуть. С закрытыми глазами она слушала грохот, визг, переходящий в вой, тяжелые мужские шаги и металлический лязг, природу которого не могла определить. Однако Кактус молчал, не рыча, не скуля и не взвизгивая. Мила нерешительно открыла глаза.

Предлагая свои услуги и обещая приехать немедля, И. В. Джугашвили не подозревал, что это будет его самая долгая и самая трудная ссылка. По прибытии в Туруханский край он узнал, что в 15 верстах от Монастырского в селе Селиваниха отбывает ссылку Я. М. Свердлов^{32}. 29 августа 1913 г. здесь же поселился Ф. Голощекин^{33}. Не позднее 20 сентября И. В. Джугашвили нанес им визит.

На полу ничком лежала Харза, руки ее были стянуты за спиной наручниками. Металлический лязг, оказывается, был вызван именно ими. Над ней, расставив ноги, стоял следователь Поташов, а за ногу тянул Кактус, чье молчание было вызвано намертво сцепленными челюстями. Мила мимоходом отметила, что нога была все той же, многострадальной правой. В дверях стоял Савелий, прижимающий к себе напуганную дрожащую Олю. Что ж, к счастью, все были целы.

27 сентября Я. М. Свердлов писал Р. В. Малиновскому: «Дорогой Роман! Не знаю, успеет ли дойти это письмо до начала распутицы… Только простился с Васькой, он гостил у меня неделю. Получил наши письма, отправленные неделю назад? Завтра утром он уже уедет из Монастыря домой. Теперь сюда придвинулся телеграф. Через месяц, вероятно, все будет уже закончено. Если будут деньги, мы пошлем вам в Питер телеграмму. Теперь вот наша просьба. Если у тебя будут деньги для меня или Васьки (могут прислать), то посылай по следующему адресу: Туруханск Енисейской губернии, с. Монастырское, Карлу Александровичу Лукашевиц. И больше ничего, никаких пометок для кого и тому подобное не надо. Одновременно пошли или мне, или Ваське открытку с сообщением об отправке и пометь при этом цифру. Вот и все. Прошлой почтой мы писали тебе, просили о высылке газет и журналов. Сделай, что можешь. Всего доброго, всяческих успехов, привет всем друзьям. Жму крепко руку.

– Гражданка Дементьева Маргарита Павловна, вы задержаны по подозрению в убийстве гражданина Троекурова, гражданина Хромцова и покушении на убийство гражданки Эрнандес.

P. S. Прилагаемое письмо передай, пожалуйста, по назначению. Лучше всего лично. Помнишь „Soleil“? Да, письмо, само собой, можешь предварительно сам прочесть. Если найдешь удобным обратиться за тем же без письма — можешь. Но я полагаю, что с письмом лучше. Еще раз всего доброго. Я[ков].»^{34}.

– Собаку уберите, – то ли прошипела, то ли прорыдала Харза, – больно.

– Кактус! – скомандовала Мила. – Фу! Ко мне! Все уже, хорошая моя собака.

1 октября новое совещание ЦК РСДРП(б) подтвердило прежнее решение об организации И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлову побега и о выделении для этой цели 100 руб.^{35}.

Кактус скосил на нее глаза и нехотя отпустил, словно выплюнул, ногу, которую мертвой хваткой держал в пасти.

Около 20 октября И. В. Джугашвили «получил от одного товарища из Питера предложение переехать — переселиться в Питер». «Он, — уточнял И. В. Джугашвили, — писал, что предложение исходит не от него лично, и если согласен переселиться, деньги на дорогу будут»^{36}. По всей видимости, таким образом И. В. Джугашвили получил сообщение о принятом ЦК РСДРП решении организовать ему побег. Можно не сомневаться, какой ответ был дан им на это предложение.

– Умный пес, храбрый пес, замечательный пес. – Мила подошла, присела, обняла собачью голову, отчетливо пахнущую псиной. – Михаил Сергеевич, а дальше что?

Через неделю И. В. Джугашвили пишет письмо в Петербург на имя Т. А. Словатинской с сообщением своего нового адреса и просьбой переслать ему оставшуюся в Петербурге в Доме предварительного заключения одежду. Текст этого письма нам неизвестен, но о его содержании мы можем судить на основании его письма от 10 ноября^{37}.

– Да сейчас позвоню ребятам, вызову машину и отвезем девушку в СИЗО. Думаю, что до завтра закроем мы это дело. Да, девушка?

– Михаил Сергеевич, она, похоже, Игоря убила. Надо бы к нему домой тоже группу отправить, – дрожащим голосом предложила Мила.

Вскоре после этого на имя И. В. Джугашвили в Туруханск пришла первая посылка. На сохранившейся почтовой повестке имеются: а) штамп, свидетельствующий, что посылка прибыла 21 октября, б) сделанная рукой И. В. Джугашвили запись: «По этой повестке доверяю получить мою посылку господину туруханскому отдельному приставу. 5 ноября 1913» и в) еще один штамп, означающий, что посылка была получена И. И. Кибировым 7 ноября^{38}.

У нее в глазах стоял ее охранник – высокий, спортивный, ответственный и добрый человек, который так хорошо к ней относился.

– Да, сейчас сделаю, – кивнул Поташов. – Кажется, в анамнезе у девушки будет еще и третье предумышленное убийство. На пожизненку вы себе, девушка, заработали, это я вам, как юрист, говорю.

10 ноября И. В. Джугашвили пишет дополнение к своему предшествующему письму на имя Т. А. Словатинской^{39}:

Харза витиевато выругалась. Грязно, площадно. Ничего в ней сейчас не напоминало женщину, даже природная красота поблекла. Да и вообще ничего человеческого в ней не оставалось. На полу лежала скомканная, грязная, животная ненависть.

«10 ноября. Письмо лежит у меня две недели вследствие испортившейся почтовой дороги. Татьяна Александровна, как-то совестно писать, но что поделаешь — нужда заставляет. У меня нет ни гроша. И все припасы вышли. Были кое-какие деньги, да ушли на теплую одежду, обувь и припасы, которые здесь страшно дороги. Пока еще доверяют в кредит, но что будет потом, ей-богу, не знаю… Нельзя ли будет растормошить знакомых (вроде крестьянского) и раздобыть рублей 20–30? А то и больше. Это было бы прямо спасение, и чем скорее, тем лучше, так как зима у нас в разгаре (вчера было 33 градуса холода). А дрова не куплены в достаточном количестве, запас в исходе. Я надеюсь, что, если захотите, достанете. Итак, за дело, дорогая. А то „кавказец с Калашниковской биржи“ того и гляди [пропадет]… Адрес знаете, шлите прямо на меня (Туруханский край, Енисейская губерния, деревня Костино и прочее). Можно в случае необходимости растормошить Соколова, и тогда могут найтись денежки более 30 руб. А это было бы праздником для меня.

Спустя пятнадцать минут Мила и Савелий остались одни. Если не считать Кактуса, конечно. Через специальное отверстие в окне в доме появился черный кот, обычно приходящий лишь ночью. То, что сейчас он почтил хозяйку и ее гостя своим присутствием, было необычно. Под стать моменту.

12 ноября. Милая, дорогая Татьяна Александровна, получил посылку. Но ведь я не просил у Вас нового белья, я просил только своего, старого, а Вы еще купили новое, израсходовались, между тем жаль, денег у Вас очень мало. Я не знаю, как отплатить Вам, дорогая, милая-милая.

20 ноября. Милая. Нужда моя растет по часам, я в отчаянном положении, вдобавок еще заболел, какой-то подозрительный кашель начался. Необходимо молоко, но… деньги, денег нет. Милая, если добудете денежки, шлите немедля телеграммой. Нет мочи ждать больше…»

– Пират пришел, – удивленно отметила Мила. – Это кот мужа моей мамы. То есть это дикий кот, который ходит где вздумается и гуляет сам по себе. С тех пор как появился Кактус, я его ни разу не видела, хотя оставленная еда регулярно съедалась. И вот, смотри-ка, появился. Наверное, для того чтобы с тобой познакомиться.

Письмо было перлюстрировано и отточия содержатся в его копии^{40}.

– Мила, я в четверг уезжаю.

Приведенное письмо — яркий человеческий документ, особенно если учесть, что он вышел из-под пера будущего диктатора. Не менее красноречиво в этом же отношении и письмо И. В. Джугашвили к Р. В. Малиновскому:

Ей показалось или на нее обрушился ушат холодной воды. Под бьющими наотмашь струями сразу пропал кислород, дышать стало нечем, словно легкие забило водой. Навсегда. Насовсем. Впрочем, чему удивляться? С самого начала было понятно, что модный архитектор приехал в провинциальный Малодвинск на время.

«От Иосифа Джугашвили. Конец ноября. Здравствуй, друг. Неловко как-то писать, но приходится. Кажется, никогда не переживал такого ужасного положения. Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами (37 градусов холода), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни мяса, ни керосина (все деньги ушли на очередные расходы и одеяние с обувью). А без запасов здесь все дорого: хлеб ржаной 4 коп. фунт, керосин 15 коп., мясо 18 коп., сахар 25 коп. Нужно молоко, нужны дрова, но… деньги, нет денег, друг. Я не знаю, как проведу зиму в таком состоянии… У меня нет богатых родственников или знакомых, мне положительно не к кому обратиться, и я обращаюсь к тебе, да не только к тебе — и к Петровскому, и к Бадаеву. Моя просьба состоит в том, что если у социал-демократической фракции до сих пор остается „Фонд репрессированных“, пусть она, фракция, или лучше бюро фракции, выдаст мне единственную помощь хотя бы в рублей 60. Передай мою просьбу Чхеидзе и скажи, что и его также прошу принять близко к сердцу мою просьбу, прошу его не только как земляка, но главным образом как председателя фракции. Если же нет больше такого фонда, то, может быть, вы все сообща выдумаете где-нибудь подходящее. Понимаю, что вам всем, а тебе особенно, некогда, нет времени, но, черт меня подери, не к кому больше обращаться. А околеть здесь, не написав даже одного письма тебе, не хочется/ Дело это надо устроить сегодня же и деньги переслать по телеграфу, потому что ждать дальше — значит голодать, а я и так истощен и болен. Мой адрес знаешь: Туруханский край Енисейской губернии, деревня Костино. Иосиф Джугашвили.

Отделка дома Олега Васина подходила к концу, больше ему здесь нечего было делать. Пообщается со вновь обретенной сестрой и уедет в свою привычную жизнь, где его ждут другие заказы и, наверное, другие женщины, подходящие ему гораздо больше, чем скромная учительница, сбегающая в глушь от проблем, вместо того чтобы их решать.

Далее. Мне пишет Зиновьев, что статьи мои по „национальному вопросу“ выйдут отдельной брошюрой, ты ничего не знаешь об этом? Дело в том, что если это верно, то следовало бы добавить к статьям одну главу (это я мог бы сделать в несколько дней, если только дадите знать), а затем я надеюсь (вправе надеяться), что будет гонорар (в этом злосчастном крае, где нет ничего кроме рыбы, деньги нужны как воздух). Я надеюсь, что ты в случае чего постоишь за меня и выхлопочешь гонорар… Ну-с, жду от тебя просимого и крепко жму руку, целую, черт меня дери… Привет Стефании, ребятам. Привет Бадаеву, Петровскому, Самойлову, Шагову, Миронову (по всей видимости, это ошибка, и следует читать: Муранову. — А.О.). Неужели мне суждено здесь прозябать четыре года?. Твой Иосиф.

Только что узнал, что, кажется, в конце августа Бадаевым пересланы для меня в Ворогово (Енисейский уезд) не то 20, не то 25 рублей. Сообщаю, что я их не получил еще и, должно быть, не получу до весны. За все свое пребывание в туруханской ссылке получил всего 44 рубля из-за границы и 25 рублей от Петровского. Больше я ничего не получал. Иосиф»^{41}.

Что-то со всего размаху ударило ее между лопатками, и Мила с удивлением поняла, что это мужской кулак.

Именно в ноябре, когда закончилась распутица и установился санный путь, к И. В. Джугашвили пришли не только первые деньги, но и открытка от Р. В. Малиновского, в которой тот, явно конспирируя, писал: «Брат, пока продам лошадь, запросил 100 руб.»^{42}. Это, видимо, было сообщение о возможной присылке 100 руб., выделенных ЦК для организации побега. В конце ноября эта сумма действительно была прислана в Монастырское, но не на имя И. В. Джугашвили, а на имя Я. М. Свердлова, что И. В. Джугашвили расценил как намерение вытащить из ссылки только Я. М. Свердлова^{43}.

– Дыши! – приказал Савелий и хорошенечко встряхнул ее за плечи. – Дыши, я сказал. Что мне с тобой делать?..

Тогда же, в конце ноября, пришло письмо от Г. Зиновьева (из-за границы оно было отправлено 26 октября / 9 ноября), который сообщал, что брошюра И. В. Джугашвили по национальному вопросу готовится к печати, обещал прислать положенный ему гонорар, а также просимые им книги для работы над национальным вопросом далее^{44}.

Мила поняла, что действительно затаила дыхание, и судорожно впустила воздух в легкие, закашлялась тяжело, надрывно, чуть не до рвоты. Фу ты, как стыдно. Наедине с убийцей она держалась, как кремень, а тут рассиропилась…

7 декабря И. В. Джугашвили направил Г. Е. Зиновьеву открытку: «Пишу открытку — так лучше. Письмо от 9 ноября получил. Книжки Каутского и прочих еще не получил. Скверно. Сейчас у меня под руками новая брошюра Кострова (на грузинском языке), и мне хотелось бы коснуться заодно всех. Еще раз прошу прислать. Кстати. Получил повестку о какой-то посылке (кажется, книги) из Тифлиса. Не те ли самые книги? Очень рад (еще бы!), что ваши дела на родине идут удовлетворительно. Да иначе и не могло быть: кто и что может устоять против логики вещей? Рад, что разрыв во фракции произошел теперь, а не полгода назад: теперь никому из мыслящих рабочих не покажется разрыв неожиданным и искусственным… Получил всего 45 р. (Берн) и 25 (от Петр.). Больше ничего ни от кого не получал пока. У меня начался безобразный кашель (в связи с морозами). Денег ни черта. Долги. В кредит отказывают. Скверно. Видел А[ндрея]. Устроился недурно. Главное — здоров. Он, как и К. Ст., пропадает здесь без дела… Требуется адрес для (часть текста прочесть невозможно. — А.О.): Туруханский край (Енисейская губерния), дер. Костино, Мокееву. Ну. Жму руки…»^{45}.

Савелий налил и протянул ей стакан воды.

9 декабря 1913 г. И. В. Джугашвили отправил Г. Е. Зиновьеву новую открытку: «…В своем письме от 9 ноября пишете, что будете присылать мне мой „долг“ по маленьким частям. Я бы хотел, чтобы Вы их прислали возможно скоро по каким бы маленьким частям ни было (если деньги будут, шлите прямо на меня в Костино). Говорю это потому, что деньги нужны до безобразия. Все бы ничего, если бы не болезнь, но эта проклятая болезнь, требующая ухода (т. е. денег), выводит из равновесия и терпения. Жду. Как только получу немецкие книги, дополню статью и в переработанном виде пошлю… Ваш Иосиф»^{46}.

– Послушай меня, пожалуйста. В четверг я уеду, потому что у меня накопились дела на других объектах. Они займут примерно неделю, кроме того, на пару дней мне нужно смотаться в Москву. Потом я вернусь сюда. Чтобы полностью закончить дом Олега Ивановича, понадобится еще примерно месяц. За это время я смогу подготовить к запуску проект для Андрея Васильева. Пригласи его завтра в гости, чтобы все рассказать про убийство Троекурова, и я заодно обо всем с ним окончательно договорюсь. Конечно, до лета, когда у тебя закончится учебный год, я тут безвылазно не просижу, но повод мотаться в Малодвинск на объект у меня будет железный. Ты как, продержишься без меня дней десять?

По свидетельству С. Я. Аллилуева, в конце декабря 1913 г. он тоже получил от И. В. Джугашвили письмо, в котором тот просил его выслать через А. Е. Бадаева денег^{47}.

Мила смотрела на него во все глаза. Получается, он не собирается уезжать, бросая ее здесь? Он готов взять еще один объект, чтобы иметь возможность быть рядом, пусть даже урывками? Она выпила всю воду до дна и со стуком поставила стакан на стол. С чего она вообще решила, что этот мужчина собирается уехать навсегда? Он не сделал ничего, чтобы она вдруг начала в нем сомневаться, да и, в конце концов, у него тут сестра. Ее-то он точно больше не бросит.

Вскоре после встречи Нового года И. В. Джугашвили обратился к Г. Е. Зиновьеву с новым письмом: «И января. Почему, друг, молчишь? За тебя давно писал какой-то Н., но, клянусь собакой, я его не знаю. От тебя нет писем уже 3 месяца. Дела… Новость: Сталин послал в „Просвещение“ большую-пребольшую статью „О культурно-национальной автономии“. Статья, кажется, ладная. Он думает, что получит за нее порядочный гонорар и будет таким образом избавлен от необходимости обращаться в те или иные места за деньгами. Полагаю, что он имеет право так думать. Кстати, в статье критикуется брошюра Кострова (на грузинском языке) в связи с общими положениями культур-автономистов. Ну-с, жму руку. Мой привет знакомым»^{48}.

– Савелий, я уже довольно большая девочка, – сказала она с вновь обретенным достоинством. – Поэтому ты можешь спокойно ехать по своим делам, а я, конечно, буду тебя ждать. Правда, в Москву бы с тобой я с удовольствием съездила. Очень хочется похвастаться тобой перед мамой. Она тебе обязательно понравится, потому что она классная и ее муж тоже.

Видимо, именно эту статью имел в виду С. Я. Аллилуев, который писал, что им было получено от И. В. Джугашвили письмо на имя Р. В. Малиновского и к нему была приложена какая-то статья^{49}. О том, что она дошла до адресата, свидетельствует письмо Г. Е. Зиновьева от 12/25 марта 1914 г. на имя А. А. Трояновского, в котором он писал: «От Сталина пришла большая статья против новой книжки Кострова (Нирадзе) о культурно-национальной автономии. Затрагивает только эту тему. Останетесь довольны»^{50}.

– Да я даже не сомневаюсь, – Савелий рассмеялся и поцеловал Милу в нос. – Но придется ждать как минимум до майских праздников. Постараюсь так подстроить свой график, чтобы мы в мае смогли провести несколько дней в столице. Пока же я обязуюсь до четверга перевезти к тебе из отеля все свои вещи. Я надеюсь, ты не против такого квартиранта?

29 января 1914 г. директор Департамента полиции С. П. Белецкий направил в Красноярск телеграмму, в которой сообщал, что 28 января «для организации побега» И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлову кроме посланных ранее 100 руб. отправлено еще 50. В связи с этим Департамент полиции снова обращал внимание жандармов на принятие мер по недопущению побега^{51}.

О том, что такой перевод действительно был направлен И. В. Джугашвили, свидетельствует письмо И. И. Кибирова на имя начальника Енисейского ГЖУ ротмистра В. Ф. Железнякова. «Сообщаю Вашему высокоблагородию, — писал И. И. Кибиров 30 января 1914 г., — что на имя административно-ссыльного Иосифа Джугашвили в туруханском почтовом отделении получено три перевода по телеграфу, один из Петербурга от Т. Виссарионовича Джугашвили на 50 руб., второй из Тифлиса от Александры Семеновны Монаселидзе на 10 руб. и третий из Петербруга от А. Е. Бадаева на 25 руб., всего 85 руб., и Джугашвили лишен казенного пособия за февраль, март, апрель, май, июнь и июль 20 дней. Хотя Джугашвили их еще не получил из почты, но это обстоятельство, по моему мнению, не может препятствовать лишению пособия»^{52}.

– Я категорически за, – заверила его Мила и вернула поцелуй, правда, гораздо более откровенный.

Сохранилась и повестка, адресованная И. В. Джугашвили из Петербурга, на получение перевода в 50 руб. На повестке три почтовых штампа. Один из них дает основание думать, что перевод пришел в Туруханск 17 января 1914 г. Второй штамп — 2 февраля 1914 г. — свидетельствует о времени оформления доверенности И. В. Джугашвили на ее получение: «По этой повестке доверяю получить деньги (50 руб.) господину отдельному приставу Туруханского края», а третий штамп — 19 февраля 1914 г. — относится к записи: «Выдано по доверенности туруханскому отдельному приставу»^{53}. 8 февраля из Петербурга пришел еще один перевод, тоже на 50 руб. Их И. В. Джугашвили 17 февраля тоже доверил получить И. И. Кибирову, которому они и были выданы 19 февраля^{54}.

Больше до самого утра им не пришлось разговаривать, потому что у остающихся наедине мужчины и женщины ночью всегда находятся дела поважнее разговоров.

Таким образом, если принять во внимание две эти повестки и приведенное выше письмо И. И. Кибирова, в начале 1914 г. И. В. Джугашвили получил как минимум 135 руб.

27 февраля И. В. Джугашвили обратился с письмом к некоему Г. Белинскому во Францию:

Во вторник вся школа с утра гудела о том, что убийца Сергея Троекурова вычислен и задержан. Мила, чудом не опоздавшая к первому уроку из-за того, что в самый последний момент они с Савелием снова начали целоваться, вследствие чего вся ее строгая одежда была приведена в некоторый беспорядок и на приведение ее в надлежащий для учительницы английского языка вид понадобилось некоторое время, не ожидала, что ее скромная роль уже известна и учителям, и ученикам.

«Т-щ! По слухам, в Париже существует „Общество интеллектуальной помощи русским ссыльным“, а вы, оказывается, состоите его членом. Если это верно, прошу Вас прислать мне франко-русский карманный словарь и несколько номеров какой-либо английской газеты. Ваш адрес получил от ссыльного Бограда. Сведения обо мне, если они Вам понадобятся в связи с присылкой книг, можете получить у Ю. Каменева, коему, кстати, шлю свой сердечный привет. Административно-ссыльный Иосиф Джугашвили. Мой адрес: Туруханский край (Енисейской губ.), деревня Костино, адм. — ссыльн. Иосифу Вис. Джугашвили»^{55}.

24 февраля секретный сотрудник Енисейского розыскного пункта Кирсанов сообщил: «Гласно-поднадзорные Джугашвили и Свердлов предполагают с места высылки бежать. Если не удастся на юг, то на первом же из ожидающихся летом к устью Енисея пароходе»^{56}. Резолюция: «Джугашвили и Свердлова выселить на станок севернее с. Монастырского, где нет других ссыльных, и специально для наблюдения за ними приставить двух надзирателей»^{57}.

Виной всему была Оля Кедровская, которая с самого утра рассказывала историю, свидетельницей которой стала, всем, кто был готов ее слушать. Витя стоял рядом с сестрой, и было видно, что он отчаянно завидует тому, что не пошел к Миле вместе с ней. Еще бы, такое приключение пропало.

– А ты смелая девочка, – благосклонно заметила Миле директриса. – Я это, конечно, сразу поняла, но что ты решишься стать подсадной уткой, чтобы вывести преступницу на чистую воду… Это надо обладать реальной храбростью. Молодец!

– Да ладно вам, Елена Михайловна, – смутилась Мила, не привыкшая к такому вниманию. – Никто бы не мог жить спокойно, если бы эту девушку не удалось вывести на чистую воду. Я в первую очередь. Если уж так получилось, что я оказалась на месте преступления, а моя собака утащила важное вещественное доказательство, то я была просто обязана помочь следователю. Тем более что он меня страховал, и ничего страшного произойти не могло.

– Признаться, я всегда боялась, что Рита Дементьева пойдет не по той дорожке, – Малышева покачала головой.

Ну, конечно, она не могла не знать Харзу, ведь в Малодвинске была всего одна школа, и все жители заканчивали именно ее.

– Почему? – спросила Мила с искренним интересом. – У нее очень хороший брат. Они вместе занимались спортом, если я правильно помню, спортивным ориентированием и туризмом. Внешностью ее бог не обидел, деньги на жизнь имелись, причем работать ради этого сразу в двух местах она была готова. Что в ней не так, чтобы запросто убить двух человек и чудом не отправить на тот свет еще двух.

К этому моменту Мила уже знала, что Игорь, к счастью, выжил. Видимо, при нанесении удара родному брату рука Харзы все же дрогнула, и клинок вошел в грудь, не задев сердце. Пока Савелий вез Милу на работу, ей позвонил следователь Поташов, рассказавший, что операция, длившаяся всю ночь, закончилась успешно. Игорь потерял много крови и еще очень слаб, но его здоровью уже ничего не угрожает. Мила была очень этому рада. Пожалуй, завтра после работы она проведает его в больнице.

– Почему? – Директриса немного помолчала, словно подбирая слова. – Ты все правильно говоришь, девочка. И семья у них хорошая, и воспитывали их с братом в любви и достатке, и спортом они занимались оба, и вроде все у Риты было. И красота, и характер, и целеустремленность, и мотивация добиться успеха. Но все эти замечательные качества перевешивались одним отрицательным – завистью. Завистливая она была. С самого первого класса. Всегда отмечала, кого учителя больше любили, к кому меньше требований выдвигали, кто жил богаче, у кого платьев красивых больше. Вот сейчас говорят, что она Троекурова убила из-за любви, потому что жить без него не могла. А я так не считаю. Из зависти она его убила. Зависти к Калине, у которой был муж, ей, Рите, так и не доставшийся. Вот она для того, чтобы нормально жить, сразу в двух местах работала, а Калина могла себе позволить вообще дома сидеть. Понимаешь разницу? А зависть порождала злость. Она всегда такая была. С бешеной ненавистью в глазах, когда выяснялось, что у кого-то есть что-то лучше, больше, кто-то способнее. Проигрывать она никогда не любила. Второе место на соревнованиях превращалось в трагедию, вот только расплачиваться за это приходилось другим людям. Тому, кто посмел стать первым. Она и одежду резала, и втихаря мстила. Колька Жуков, одноклассник ее брата, в рот ей смотрел. Влюблен был класса с восьмого, на других девчонок даже внимания не обращал. А она им вертела, как хотела. Не ее полета была эта птица, подумаешь, обычный охранник. Так что всегда я знала, что беда будет с девкой. Можно сказать, не обмануло меня предчувствие.

В связи с этим И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлов были поставлены в известность об их переводе на север в станок Курейка. Об этом решении туруханского пристава Я. М. Свердлов сообщал домой своей сестре Сарре Михайловне: «…Пишу на лету лишь пару строк. Меня и Иосифа Джугашвили переводят на 180 верст севернее, на 80 верст севернее Полярного круга. От почты оторвали. Последняя раз в месяц через ходока, который часто запаздывает, практически не более восьми-девяти почт в год». Я. М. Свердлов сообщил также, что за получение денег на четыре месяца лишен пособия и просил прислать денег на другое имя^{58}.

Вторничным вечером на кухне погодинского дома собралась большая и дружная компания. Из-за того, что день был рабочий, стол накрывали вскладчину. Мила нарезала салат из овощей, Савелий принес аппетитные стейки из мраморной телятины, которые пожарил на уличном мангале, Олег Васин обеспечил компанию олениной в брусничном соусе, Андрей Васильев отвечал за вино, Женька испекла пирог с капустой, а соседка тетя Стеша – маленькие, на один укус, пирожки с мясом. Калина принесла рыбу под маринадом, Антон купил фрукты, а следователь Поташов притащил огромный ананас и бутылку шампанского. В результате стол ломился от снеди, и Мила была совершенно уверена, что они не смогут это все съесть, даже если просидят до утра. Разумеется, за разговорами они все съели, а остатки пирожков и фруктов Мила сложила в пакет для Вити и Оли.

– Расскажи, как ты догадалась, что убийца – именно Рита Дементьева, – потребовала Калина, когда первый гвалт, неминуемый, когда встречается больше трех человек, стих, и все расселись в гостиной за круглым столом, накрытым белоснежной кружевной скатертью. – И вообще, расскажите мне с самого начала, зачем она вообще решила убить моего мужа?

Мила бросила взгляд на следователя. Поташов кивнул, признавая за ней право говорить. В конце концов, это с самого начала была именно ее история. Мила коротко вздохнула, набираясь то ли воздуха, то ли решимости, и начала долгий рассказ, основанный на полученных и сведенных ею воедино фактах.

История одного конфликта

Рита Дементьева, которую все звали Харзой, характер имела решительный, а потому всегда добивалась всего, чего хотела. В конце прошлого года у нее начался роман с успешным предпринимателем Сергеем Троекуровым. Тот привык менять любовниц, но ни к одной из них не привязывался, потому что действительно искренне любил жену. Свои романы он особо не афишировал, а потому о том, что он встречается с Харзой, не знала ни одна живая душа.

На новое место И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлов были отправлены 11 марта 1914 г. В этот день Я. М. Свердлов сообщил в письме: «Меня переводят на 200 верст севернее за Полярный круг. Отправляют надзирателей двоих с нами — со мной и Иосифом Джугашвили… Через один-два дня будет новый станок, где будем жить, — Курейка»^{1}.

Встречался он с девушкой в недавно купленном загородном доме, в который Калина никогда не ездила. Троекуров дарил любовнице щедрые подарки, например дорогие духи, а она преподнесла ему на Новый год бронзовую фигурку куницы, харзы, чтобы эта вещица постоянно напоминала ему о возлюбленной. И Рите удалось зацепить Троекурова достаточно сильно, по крайней мере, подаренная куница заняла почетное место на каминной полке в его кабинете. Вот только к решительным действиям это все равно не привело.

«В марте 1914 г., — вспоминал Иван Михайлович Тарасеев, — из станка Костино в Курейку привезли ссыльных И. В. Сталина и Я. М. Свердлова. Привезли на двух лошадях надзиратель Лалетин и возчик. Возчик в Курейке знал только Тарасеевых, а поэтому заехал на квартиру к Тарасееву Алексею Яковлевичу»^{2}.

Однако Харзу кратковременный роман не устраивал. Во-первых, она завидовала Калине Троекуровой, которая жила в красивом доме, не испытывала недостатка в деньгах и имела возможность не работать. Всеми фибрами своей черной души Рита Дементьева мечтала оказаться на ее месте. Во-вторых, в силу характера ей было очень важно настоять на своем, сделать так, чтобы ради нее Троекуров изменил своим правилам, добиться победы там, где ее предшественницы терпели поражение. И в какой-то момент предприниматель поддался и сообщил жене, что намерен с ней развестись.

А вот свидетельство А. С. Тарасеева: «Помню, в марте товарищ Сталин с товарищем Свердловым приехали на лошадях в Курейку. Попросились к нам на квартиру. Мы пустили их обоих»^{3}.

– Могу дополнить, чем именно было вызвано его решение, – прервал Милу следователь. – Ты уж извини, девочка, но иногда по ходу буду вставлять свои пять копеек, чтобы картина была полной. Мечтая стать законной женой предпринимателя, Дементьева пошла с козырей – сообщила возлюбленному, что ждет ребенка. За десять лет брака в семье Троекуровых детей так и не появилось, и разлучница решила, что сыграет именно на этом.

По утверждению Александра Тарасеева, «домов в Курейке было восемь, не считая старой покосившейся и заброшенной избы Якова Тарасеева». Их хозяевами были братья Алексей и Семен Яковлевичи Тарасеевы (совладельцы), Федор Тарасеев и Афанасий Калашников (совладельцы), Павел [Яковлевич] Тарасеев, Михаил Андреевич Тарасеев, Петр [Степанович], Степан и Филипп Салтыковы и семья Перепрыгиных^{4}. По другим данным, почти полностью совпадающим с приведенными выше, у Михаила Тарасеева отчество было Александрович и владельцем одного из домов был не Степан, а Иван Филиппович Салтыков^{5}. В этих 8 домах жило 67 человек: 38 мужчин и 29 женщин. В среднем на один дом приходилось 8–9 человек^{6}.

– Сережа очень хотел детей, – подтвердила Калина грустно, – а у меня никак не получалось забеременеть. Мы оба обследовались и оказались абсолютно здоровы. Но у нас оказалась генетическая несовместимость, когда два фертильных человека не могут зачать ребенка, потому что просто не подходят друг другу. А эта девушка действительно ждет Сережиного ребенка?

Наиболее близко И. В. Джугашвили сошелся с Федором Андреевичем Тарасеевым, который в 1912 г. привлекался к ответственности по 3 ч. 103 ст. Уголовного уложения. По этой же статье в 1912 г. проходил и Федор Михайлович Тарасеев. Однако 10 апреля 1913 г. Красноярский окружной суд на основании 4 п. XVIII отд. высочайшего указа 21 февраля 1913 г. об амнистии оправдал Ф. А. Тарасеева, а 15 июля 1913 г. и Ф. М. Тарасеева^{7}.

Чтобы не лишиться ежемесячного пособия, И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлов наладили получение денег через Алексея Яковлевича Тарасеева^{8}.

– Нет, ее осмотрел врач, она не беременна. Но вашему мужу она сказала именно так, и он, разумеется, решил кардинально поменять свою жизнь, создав новую семью, в которой гарантированно были бы дети.

Оказавшись на глухом станке, где нетрудно было потерять даже счет времени, И. В. Джугашвили отправил 16 марта заявление на имя начальника Главного тюремного управления с просьбой вернуть ему часы, изъятые у него 24 апреля 1913 г. во время пребывания его в Доме предварительного заключения^{9}.

20 марта 1914 г. И. В. Джугашвили через Г. И. Петровского обратился с письмом к Р. В. Малиновскому:

– Да, но только быстро передумал, – кивнула Мила. – Твой муж, Калина, действительно тебя любил, а потому, поразмыслив, он решил, что разводиться не будет. Я думаю, что он сказал Харзе, что останется с женой, а ей просто поможет растить ребенка. Ее же эти слова не просто ранили, а смертельно оскорбили.

«Товарищ Петровский! Прошу передать Роману. Побеспокоил Вас потому, что адреса Романа не знаю. Василий.

От Василия. 20 марта 1914 г. Енисейская губерния.

Она отпила воды, потому что ужасно волновалась, чувствуя себя чуть ли не на сцене. Все ее гости смотрели на нее, не отводя глаз, и такое внимание было Миле внове. Она поймала взгляд Савелия, и тот подмигнул ей, показывая, что он тут, рядом. Ободренная Мила продолжила свой рассказ.

Месяцев пять тому назад я получил от одного товарища из Питера предложение приехать — переселиться в Питер. Он родом грузин, и ты его знаешь. Он писал, что предложение исходит не от него лично и что, если согласен переселиться, деньги на дорогу будут. Я ему написал ответ еще месяца четыре назад, но от него нет никакого ответа до сих пор. Не можешь ли ты в двух словах разъяснить мне это недоразумение.

Месяца три назад я получил от Кости открытку, где он писал: „Брат, пока продам лошадь, запросил 100 руб.“ Из этой открытки я ничего не понял и никаких 100 руб. не видел. Да, по другому адресу тов. Андрей получил их, но я думаю, что они принадлежат ему и только ему. С тех пор я не получил от Кости ни одного письма.

– Решающий разговор Харза отложила на выходные, когда у нее и Троекурова был запланирован очередной визит в загородный дом. Скорее всего, перед поездкой Харза уже решила, что отомстит любовнику, если тот откажется, а потому незаметно стащила из коллекции брата якутский охотничий нож, который сама ему и дарила. Однако, приехав на дачу, девушка обнаружила в доме еще одного гостя – вернувшегося из тюрьмы Павла Хромцова. Чувствуя некоторую вину перед бывшим компаньоном, Сергей Троекуров пустил его пожить на своей даче, и именно там Хромцов стал невольным свидетелем тяжелой сцены, которая разыгралась между бизнесменом и его возлюбленной.

Не получал также ничего уже четыре месяца от сестры Нади.

Девушка требовала, чтобы Троекуров ушел от жены и женился на ней, чтобы вместе воспитывать ребенка. Тот не соглашался, сказав, что ни за что не бросит жену. Если бы в доме не было Хромцова, то Харза убила бы Троекурова прямо на даче. У нее было бы время затереть все следы, но, как поведет себя бывший уголовник, она не знала.

Дементьева попросила Троекурова увезти ее домой, причем не на машине, а на снегоходе. То ли Сергей забыл, что в устройстве было мало бензина, то ли Харза слила его заблаговременно, но снегоход заглох сразу, как только они пересекли реку. Путь до ближайшей заправки пролегал через небольшой лесок, в котором ранней весной точно не было ни души. Строящиеся дома в Кузнечной слободе еще стояли пустыми.

Оказавшись в лесу, находящаяся в неконтролируемой ярости девушка точным ударом в сердце убила своего любовника. Ей просто не повезло, что именно в этот момент на окраине леса появилась молодая женщина с собакой, которая, приняв Харзу за зверя, погналась за ней. Конечно, быстро поняв, что перед ним человек, а не кабан, охотничий пес Кактус вернулся к хозяйке, но по дороге он прихватил чехол от ножа, который Харза нечаянно выронила. Когда девушка хватилась пропажи, собаки и хозяйки в лесу уже не было, и для того чтобы выяснить, к кому именно в руки попала важная улика, даже в небольшом Малодвинске требовалось время.

Короче, целая куча недоразумений. Все это я объяснил так: были, очевидно, разговоры о моем переселении на службу в Питер. Но разговоры разговорами остались, и выбор Кости остановился на другом, на Андрее, потому и послали сто <…>. Верно ли я говорю, брат? Я прошу тебя, друг, дать мне прямой и точный ответ. Очень прошу не отвечать мне молчанием, как делал ты до сих пор. Ты знаешь мой адрес. Ясный ответ нужен не только потому, что многое зависит от него, но и потому, что я люблю ясность, как и ты, надеюсь, во всем любишь ясность. Пришли заказным. Привет твоим друзьям. Привет Стефании, поцелуй ребят»^{10}.

Времени же у Риты Дементьевой совсем не было. Ей нужно было затереть следы своего пребывания в лесу, затем вернуться к снегоходу и стереть с него отпечатки своих пальцев, потом пешком попасть на дачу, где оставался Хромцов, избавиться от своих следов там, оставив при этом отпечатки пальцев Хромцова, а потом еще и убедить того бежать с дачи и спрятаться в старом заброшенном лагере.

Направляя это письмо, И. В. Джугашвили еще не знал, что никакого ответа от Р. В. Малиновского он уже не получит, так как ровно через месяц, 22 апреля, товарищ министра внутренних дел В. Ф. Джунковский поставит председателя Государственной Думы М. В. Родзянко в известность о том, что Р. В. Малиновский является секретным сотрудником Департамента полиции, а 8 мая последний положит на стол М. В. Родзянко заявление о сложении с себя полномочий депутата Государственной Думы^{11}.

Рассказала ли она бывшему зэку о смерти Троекурова и пригрозила, что именно он будет обвинен в убийстве, или действовала какими-то другими методами, пока неизвестно. Ответить на этот вопрос может только сама Харза, а значит, следствию предстояло выяснить детали совершенного преступления. Но факт оставался фактом. Дементьева привезла Хромцова в лагерь, быстро смоталась в город, чтобы обеспечить его всем необходимым – едой, водой, печкой, чайником и кастрюлей, и уехала, оставив уже приговоренного ею мужчину одного.

22 марта Я. М. Свердлов писал с нового места: «Нас двое. Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы встречались в ссылке, другой. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни»^{12}.

Убить его в тот же вечер она не могла. Хромцов явно был настороже, кроме того, ей нужно было спешить на работу. В отеле у нее была ночная смена, и опоздать девушка не имела права, чтобы не привлекать к себе внимания. Она была уверена, что впереди у нее было много времени, потому что труп Троекурова точно не должны были найти довольно долго.

Этот индивидуализм заключался в том, что И. В. Джугашвили не был приучен к домашнему хозяйству и пытался переложить на своего товарища все заботы по дому. А нужно было пилить и колоть дрова, носить воду, топить печь, готовить обед, мыть посуду, подметать пол и т. д.^{13}.

Есть основания полагать, что вскоре после этого письма во взаимоотношениях И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлова произошли крупные перемены. «Прожили они у нас, — писал А. С. Тарасеев, — до конца мая. Потом мы стали дом переносить, и товарищ Сталин перешел на квартиру к Перепрыгиным, а товарищ Свердлов уехал в Туруханск»^{14}.

Однако воскресенье принесло неприятные сюрпризы. Во-первых, забредший в лес Андрей Васильев обнаружил тело Троекурова, а полиция – оставленный на краю поля снегоход, после чего обыскала дачу и вышла на след Хромцова. С этого момента уголовник стал для Харзы прямой угрозой.

В этом свидетельстве содержится по меньшей мере две неточности.

Во-вторых, в городе шептались о том, как новая «англичанка» обнаружила в Кузнечной слободе клад с монетами. В слухах, которые ползли по городу, активно фигурировал и Кактус, благодаря которому все и случилось. Так Харза быстро поняла, кто была та женщина с собакой, у которой оказался чехол от ножа.

Во-первых, имеются воспоминания Александра Михайловича Тарасеева, из которых явствует, что от А. Я. Тарасеева И. В. Джугашвили вначале перебрался к Петру Степановичу Салтыкову (по другим данным, некоторое время он жил у Филиппа Салтыкова^{15}), но пробыл здесь лишь около 20 дней, после чего перешел к Перепрыгиным. «Это были сироты без отца и матери, — вспоминал Ф. А. Тарасеев, — пять братьев (Иона, Дмитрий, Александр, Иван, Егор. — А.О.) и две сестры (Наталья и Лидия. — А.О.). Самому меньшему было 12 лет»^{16}.

Улика представляла большую опасность, чем сидящий за городом запуганный Хромцов. Поэтому во второй половине воскресенья решительная Харза ворвалась в дом к Миле, чтобы силой заставить ту вернуть чехол, но получила отпор храброго Кактуса, вцепившегося ей в ногу. Раненой преступнице пришлось ретироваться.

Во-вторых, из Курейки Я. М. Свердлов уехал не весной, а осенью 1914 г.^{17} Поэтому если бы его переезд от А. Я. Тарасеева действительно был связан с переносом дома на другое место или его ремонтом, то можно было бы ожидать, что Я. М. Свердлов поселится в одном из названных выше домов вместе с И. В. Джугашвили. Однако от А. Я. Тарасеева Я. М. Свердлов переселился к Ивану Филипповичу Салтыкову^{18}.

– Я видела ее на следующий день, когда после работы заезжала в супермаркет. Она разговаривала с братом у магазина, а я смотрела на них через стекло. Я не знала, кто это, просто обратила внимание на то, что девушка очень красива, а еще на то, что она хромала. Просто тогда я не догадалась, что это из-за того, что Кактус прокусил ей ногу, – рассказывала Мила. – А потом, когда была уже смена Николая, я слышала его телефонный разговор с человеком, к которому он обращался по имени Харза. То есть я тогда решила, что это какое-то восточное имя, про виды куниц я никогда даже слыхом не слыхивала.

Она рассказала, что, со слов директора школы, Николай Жуков был много лет влюблен в Харзу, а потому сделал бы все, о чем бы она его ни попросила. Конечно, Харза предпочла бы обойтись без сообщника, поэтому предприняла еще одну самостоятельную попытку поискать в доме, где жила женщина с собакой, важную для нее улику. Она выдавила стекло и влезла в дом посреди бела дня, пока Мила была в школе.

Точная дата переселения И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлова от А. Я. Тарасеева неизвестна. Из воспоминаний явствует, что это произошло «к Пасхе»^{19}. Имея в виду первого из них, Анфиса Степановна Тарасеева уточняла: «Так он и прожил у нас до Страстной недели»^{20}. В 1914 г. Пасху отмечали 6 апреля, а Страстная неделя продолжалась с 31 марта по 5 апреля^{21}. Следовательно, И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлов не прожили вместе даже месяца, и то, что они, покинув дом А. Я. Тарасеева, стали жить раздельно, не имело никакого отношения к переносу этого дома на новое место.

Кактуса она усыпила предусмотрительно захваченным лекарством. Однако времени на тщательный обыск у нее особо не было, да и нервы все-таки оказались нежелезными, поэтому, не найдя чехла в наиболее вероятных местах, она покинула дом. Именно в этот момент ее и заметили Витя и Оля Кедровские, в свою очередь привлеченные к учительскому дому известием о найденном кладе.

Невольно рождается мысль: не было ли это связано с конфликтом между ними? О том, что между ними действительно что-то произошло, прямо писал в своих воспоминаниях питерский рабочий Борис Иванович Иванов, который тоже отбывал ссылку в Туруханском крае и так передавал слова Я. М. Свердлова на этот счет: «По прибытии в ссылку я поселился в его хижине, но вскоре он не стал со мною разговаривать и дал понять, чтобы я освободил его от своей персоны, и я тогда стал жить отдельно от него»^{22}.

Дети забрали найденные монетки и, разумеется, никому не сказали о визите злоумышленницы, потому что тем самым выдали бы себя. Оля, конечно, несколько раз порывалась признаться, но брат не давал ей этого сделать, и правда выплыла наружу лишь вчерашним вечером, когда девочка, узнав, что Мила отдает им свою часть клада, решила, что больше не может молчать.

Как явствует из письма Я. М. Свердлова Л. И. Бессер 27 мая 1914 г., к этому времени он и И. В. Джугашвили жили уже раздельно^{23}.

Потерпев неудачу с поисками чехла, Харза решила устранить хотя бы вторую проблему – Хромцова, которого надо было заставить замолчать навсегда. Она приехала в лагерь и убила бывшего зэка тем же способом, что и Троекурова – точным ударом ножа в сердце. Она действительно мастерски обходилась с ножом, сказывались годы занятий в туристической секции. Заметя все следы, Харза вернулась в город, но ей снова не повезло, потому что и тело Хромцова обнаружили гораздо раньше, чем она рассчитывала. И свалить на него убийство Сергея не получалось.

«Со мной (в Курейке) товарищ… — писал он. — Мы хорошо знаем другу друга. Притом же, что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех мелочах… С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся»^{24}.

Версию, что убийство совершено женой предпринимателя, разбил нанятый для Калины известный адвокат. Более того, зная об изменах мужа, Калина сообщила полиции о новой любовнице, ради которой тот чуть не ушел из семьи. Полиция активно искала эту таинственную возлюбленную, и Харзе требовалось срочно перевести подозрение на кого-то другого. На выручку к ней пришла ее двоюродная сестра Светлана Мещерякова, работавшая в фирме Троекурова финансовым директором.

Об остроте произошедшего конфликта мы можем судить на основании других писем Я. М. Свердлова. 27–29 июня 1914 г. он писал жене: «Со своим товарищем мы не сошлись характером и почти не видимся, не ходим друг к другу»^{25}. И это на станке, где было всего 8 домов. Возвращаясь к этому же вопросу в письме к жене от 16 ноября 1914 г., Я. М. Свердлов писал: «Ты же знаешь, родная, в каких гнусных условиях я жил в Курейке. Товарищ, с которым мы были там, оказался в личном отношении таким, что мы не разговаривали и не виделись»^{26}.

– Мещерякову повторно допросили, – снова влез в рассказ Милы Поташов. – Она знала о романе сестры и начальника. Она просто была свидетелем того, как они познакомились. Дементьева тогда заехала к Мещеряковой на работу, чтобы одолжить денег, и там ее увидел Троекуров, который, как мы уже говорили, был весьма слаб до женского пола. Простите, Калина.

Некоторые авторы видят причину конфликта в несовместимости характеров двух вождей партии большевиков^{27}. Не отрицая роли этого фактора, в то же время нельзя не обратить внимание на то, что разлад между И. В. Джугашвили и Я. М. Свердловым по времени совпал с некоторыми другими событиями в Курейке.

– Да мне наплевать, – безмятежно ответила молодая женщина. – Всегда было так, а уж теперь тем более.

Прежде всего имеется в виду резкое обострение отношений между И. В. Джугашвили и стражником И. Лалетиным.

– В общем, о начавшемся романе она знала, более того, много раз предупреждала Дементьеву, чтобы та даже не надеялась увести Троекурова из семьи. И, когда бизнесмена убили, естественно, решила прикрыть сестру, чтобы у той не было неприятностей. Конечно, она не знала, что Рита причастна к убийству, просто хотела, чтобы ее имя не трепали по всему городу, а потому заявила, что роман у начальника был именно с ней. У нее на момент совершения преступления было стопроцентное алиби, а потому она особо ничем не рисковала, тем более что у нее оказался в этом деле свой корыстный интерес.

«В мае 1914 г. туруханский пристав вынужден был после настоятельных требований товарища Сталина сменить стражника Лалетина, на место Лалетина был поставлен Михаил Мерзляков»^{28}. По воспоминаниям последнего, когда он в мае 1914 г. появился в Монастырском и предложил свои услуги в качестве стражника, то И. И. Кибиров заявил своему помощнику Ивановскому: «Вот и пошлем Мерзлякова в Курейку, а то административно-ссыльный Джугашвили настоятельно требует сменить его охранника, как бы не нажить греха»^{29}.

– Точно, – подтвердила Калина. – Я проверила все бухгалтерские документы, которые забрала в офисе мужа. Уже после убийства Сергея Светлана перевела все имеющиеся на счетах фирмы деньги на счет своего ООО. Она была уверена, что я ничего не понимаю в делах мужа, а потому быстренько решила ограбить контору, искренне полагая, что имеет гораздо больше прав на эти деньги, чем я. Ее неприкрытая неприязнь ко мне была вызвана именно этим обстоятельством, а вовсе не любовной связью с Сережей, которой у нее не было и быть не могло.

– Не могло. И это стало очевидным при первой же встрече. Харза использовала горькие духи, одной из основных нот в которых была полынь. А от Светланы Мещеряковой удушающе пахло чересчур сладкими духами, – кивнула Мила.

Последние слова свидетельствуют о том, что взаимоотношения между И. В. Джугашвили и И. Лалетиным достигли угрожающего характера. И действительно, имеются сведения, что во время одного из столкновений со своим подопечным И. Лалетин ранил его шашкой^{30}. Что послужило причиной обострения их отношений, остается неясным. Но вот как описывал один из конфликтов между ними Федор Андреевич Тарасеев:

– Ну, деньги ей, положим, придется вернуть, – сказал Поташов. – Думаю, что она предпочтет сделать это добровольно, без возбуждения уголовного дела по обвинению в мошенничестве. Но к убийству своего начальника она действительно отношения не имеет.

«Как-то вечером весной 1914 г., — вспоминал он, — мы наблюдали такую картину: жандарм пятился к Енисею и трусливо махал обнаженной шашкой впереди себя, а товарищ Сталин шел на него возбужденный и строгий со сжатыми кулаками. Оказывается, в этот день товарищ Сталин сидел дома, работал и не выходил на улицу. Жандарму показалось это подозрительным, он и решил проверить. Без спроса ворвался в комнату, и товарищ Сталин в шею выгнал этого мерзавца»^{31}.

– Думаю, что дело не в деньгах, да, Калина? – отметила Мила и продолжила свой рассказ, который все гости слушали внимательно-внимательно.

Если вспомнить невозмутимость И. В. Джугашвили, которую отмечали даже его противники, то привести его в ярость мог не сам факт подобного появления, а то, что И. Лалетин стал свидетелем какой-то интимной сцены.

С учетом этого обращают на себя внимание слухи, которые когда-то циркулировали в эмиграции и нашли отражение в упоминавшейся выше книге Льва Нусбаума (Эссад-бея). В соответствии с ними, находясь в туруханской ссылке, И. В. Джугашвили совершил свой последний побег, который якобы был связан с романом, возникшим между И. В. Джугашвили и одной из местных девушек.

Единственным человеком, на которого можно было перевести подозрение, оставался Антон Кедровский. У него был повод совершить убийство Троекурова и не было алиби. Однако для того, чтобы Антона задержали, требовались серьезные основания. И тогда Харза пошла ва-банк. После убийства Троекурова она зачем-то забрала с места преступления ключи от снегохода. То ли вытащила их из кармана жертвы, то ли изначально они были у нее, эту деталь тоже предстояло установить следствию.

Как бы то ни было, ключи оказались достаточно серьезной уликой, которую Рита и подкинула Антону, воспользовавшись тем, что может появляться на фанерном комбинате в любое время. Она все рассчитала верно, и, обнаружив ключи, полиция задержала Антона по подозрению в убийстве. В СИЗО ему пришлось провести несколько неприятных дней, однако и тут на выручку пришел адвокат, изначально нанятый для Калины.

«Ночью, — живописал Л. Нусбаум, — она прокрадывалась к нему в избушку. Девушка делила с ним ночлег, ей нравился молчаливый мужчина с лицом, покрытым следами оспы… Но отец девушки узнал об этом. Топор, который сверкает в таких случаях, тяжел и остр. Сталин очень хорошо знал об этом. С первым же пароходом, который шел вниз по реке, он покинул Сибирь», но «через несколько месяцев он опять был в руках полиции и возвращен на прежнее место ссылки»^{32}.

Последней неприятностью стало то, что чехол от ножа все-таки нашли, пусть и спустя неделю. В третий раз обыск в доме провел Николай Жуков, прекрасно знающий, что Мила осталась ночевать в доме Троекуровых, и имевший возможность сделать слепок с ее запасных ключей. Он искал всю ночь, поскольку располагал временем. Харза в это время опять была на работе в гостинице, так что на случай возможных вопросов у нее было стопроцентное алиби.

Насколько же заслуживает доверия приведенная версия? Мы уже видели, какие нелепые слухи готовы были поддерживать и распространять об И. В. Сталине его политические противники. Но в данном случае оказывается, что подобные слухи циркулировали не только в эмиграции, но и среди местного населения.

«В местах своей последней ссылки, — писал, например, Д. А. Волкогонов, — как рассказывал мне старый большевик И. Д. Перфильев, сосланный в эти края уже в советское время, у Сталина была связь с местной жительницей, от которой появился ребенок. Сам „вождь“, разумеется, никогда и нигде не упоминал об этом факте»^{33}.

Она уже было почти успокоилась, что чехол пропал навсегда. Могла же собака просто выплюнуть его где-то по дороге, но злая судьба, а точнее, карма, распорядилась так, что Савелий обнаружил изрядно пожеванный кусок кожи с характерной приметой в бардачке своего автомобиля. Скорее всего, ей приходило в голову обыскать машину, вот только мешали камеры видеонаблюдения.

Об этом же слышала С. И. Аллилуева в ближайшем окружении вождя. «Тетки, — вспоминала она, — говорили мне, что во время одной из сибирских ссылок он жил с местной крестьянкой и что где-то теперь живет их сын, получивший небольшое образование и не претендующий на громкое имя»^{34}. В 1990 г. в печати было названо и имя этой «местной жительницы».

– Увидев куницу на чехле, я соотнесла ее с фигуркой на камине в кабинете Троекурова и поняла, что этот символ значит что-то важное. Я просто забила слово «куница» в поисковик и увидела в первой же статье слово «харза». Тут-то все в моей голове встало на свои места, и я увидела картинку целиком, а Михаил Сергеевич помог все организовать так, чтобы добыть доказательства. Остальное вы знаете. – Мила завершила свой рассказ и обвела собравшихся победным взглядом.

«Народная молва гласит о том, — читаем мы в книге А. Колесника „Хроника жизни семьи Сталина“, — что до революции у Сталина было еще двое детей. Первый ребенок умер младенцем, а второй, Александр, появился на свет в 1917 г. от Лидии Платоновны Перепрыгиной, у которой Сталин жил на квартире в ссылке. Позднее Сталин якобы дважды просил отдать ему малыша, но мать его на это не пошла. Уже нет в живых ни Лидии Платоновны, ни Александра, которые могли бы подтвердить это или опровергнуть. Судьба этих двух людей такова. Лидия Платоновна в 20-е гг. вышла замуж за Якова Давыдова, который усыновил мальчика. У них родилось еще 8 детей. Сам Александр Яковлевич окончил в Дудинке школу, работал в РК комсомола, закончил техникум связи в Красноярске, участвовал в Великой Отечественной Войне, в звании майора был уволен из рядов Вооруженных Сил, после чего работал производителем работ на одном из объектов в Красноярске, где и умер в 1967 г.»^{35}.

Она вдруг почувствовала, как сильно устала за последние десять дней. Снова внезапно болезненно заныла кожа головы, как в тот момент, когда Харза тащила ее за волосы. Хорошо хоть синяк на лице совсем сошел, и его больше не надо замазывать по утрам тональным кремом. Беспокойство за собственную безопасность, страх за Кактуса, тревога за Савелия, волнение за Олю Кедровскую, за Антона и Калину, жалость к лежащему сейчас на больничной койке Игорю вдруг накрыли ее с головой. Милу затрясло, как в ознобе. Тело стало словно чужим, ватным, непослушным. Она обхватила себя двумя руками, то ли для того, чтобы перестать трястись, то ли просто для того, чтобы согреться.

По свидетельствуя. Сухотина, в 1917 г. Л. П. Перепрыгина родила сына, «которого нарекли Александром и записали в метрическом свидетельстве как Джугашвили»^{36}.

В свое время А. В. Антонов-Овсеенко со слов О. Г. Шатуновской заявил, будто бы данный эпизод из биографии И. В. Сталина при Н. С. Хрущеве рассматривался в Политбюро ЦК КПСС. «Во время туруханской ссылки, — писал он, — Коба изнасиловал 13-летнюю дочь хозяина избы, у которого квартировал. По жалобе отца жандарм возбудил уголовное дело. Пришлось И. Джугашвили дать обязательство повенчаться с потерпевшей. Первый ребенок родился мертвым, потом появился на свет мальчик». «Документы по этому делу, — писал А. В. Антонов-Овсеенко, — зачитал на заседании Политбюро в 1964 г. Серов»^{37}.

Савелий шагнул и прижал ее к себе, спрятал в коконе рук, надежно защищая от всех невзгод. И от одиночества, от которого, Мила была в этом уверена, уже нет и не будет спасения. И от несовершенства этого мира, с суровой реальностью которого приходилось сталкиваться каждое утро, сразу после того, как откроешь глаза.

До недавнего времени можно было лишь строить предположения о том, насколько соответствует действительности приведенное свидетельство. Однако в самое последнее время была рассекречена и стала доступна исследователям записка председателя КГБ при СМ СССР И. А. Серова, в которой нашел отражение данный факт. Сейчас она хранится в РГАСПИ в фонде И. В. Сталина и в конце 2000 г. частично была введена в научный оборот ведущим научным сотрудником Института росийской истории РАН Б. Илизаровым:

«…По рассказам гр-ки Перелыгиной, — информировал Н. С. Хрущева в 1956 г. И. А. Серов, — было установлено, что И. В. Сталин, находясь в Курейке, совратил ее в возрасте 14 лет и стал сожительствовать. В связи с этим И. В. Сталин вызывался к жандарму Лалетину для привлечения к уголовной ответственности за сожительство с несовершеннолетней. И. В. Сталин дал слово жандарму жениться на Перелыгиной, когда она станет совершеннолетней. Как рассказывала в мае с. г. Перелыгина, у нее примерно в 1913 г. родился ребенок, который умер. В 1914 г. родился второй ребенок, который был назван по имени Александр. По окончании ссылки Сталин уехал, и она была вынуждена выйти замуж за местного крестьянина Давыдова, который и усыновил родившегося мальчика Александра. За все время жизни Сталин ей никогда не оказывал никакой помощи. В настоящее время сын Александр служит в армии и является майором» (фото 34)^{38}.

И все-таки в этом несовершенном мире существовали добрые верные люди, готовые прийти на помощь. Мама и Андрей Погодин, Михаил Поташов, Андрей Васильев, Женька, Антон Кедровский, Калина, тетя Стеша, Олег Васин и Александр Соболев, Игорь и Игнат, и еще десятки, нет, сотни хороших людей, с которыми ее могла столкнуть жизнь. В этом мире каждое утро вставало солнце, а вечером зажигались звезды. В нем рождались дети. В нем рано или поздно заканчивались любые беды, добро обязательно побеждало зло, а справедливость всегда торжествовала. А еще в нем была любовь. Та самая, что наполняла существование единственно верным смыслом.

В Курейке не было ни одной семьи с фамилией Перелыгины. Поэтому в данном случае мы имеем дело с неверной передачей фамилии Перепрыгина. Но несмотря на эту ошибку, а также некоторые другие неточности, записку И. А. Серова можно рассматривать как документальное подтверждение истории, описанной Л. Нусбаумом. Именно эта история могла стать причиной конфликта между Я. М. Свердловым и И. В. Джугашвили. А поскольку И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлов стали жить раздельно в конце марта — начале апреля, а в мае стражник И. Лалетин был заменен М. А. Мерзляковым, есть основания думать, что описанная выше история произошла не ранее конца марта — не позднее середины мая. Причем, судя по всему, это произошло еще до начала навигации, так как, покидая Курейку, И. Лалетин едва не утонул в Енисее, провалившись сквозь начавший таять весенний лед^{39}.

Находясь в кольце крепких, очень надежных рук, Мила совсем перестала дрожать. Задрав голову, она посмотрела Савелию Гранатову прямо в глаза и тихо спросила:

О том, что переселение И. В. Джугашвили от Тарасеевых к Перепрыгиным было связано с конфликтом, косвенно свидетельствуют и воспоминания Ивана Михайловича Тарасеева. «Общался И. В. Сталин, — вспоминал он, — больше всего с Перепрыгиными и Тарасеевой Ольгой Ивановной, которая всегда стряпала ему хлеб»^{40}. По воспоминаниям Арсения Петровича Иванова, «пекла хлеб товарищу Сталину» и его мать Дарья Алексеевна^{41}. И. М. Тарасеев объяснял это тем, что «Перепрыгины — девочки были маленькие и стряпать не умели»^{42}.

– Навсегда?

Однако это объяснение не выдерживает критики. Во-первых, сразу же возникает вопрос: а кто же «стряпал хлеб» для самих Перепрыгиных? А во-вторых, не следует забывать, что самой младшей из сестер Перепрыгиных — Лидии в 1914–1916 гг. было 13–16 лет. В деревне к этому времени даже при живых родителях девочки уже умели хозяйничать по дому. Поэтому тот факт, что, поселившись у Перепрыгиных, И. В. Джугашвили обращался за помощью по хозяйству в другие семьи, свидетельствует, что между квартирантом и хозяевами дома с самого начала были недобрососедские отношения.

Может, для кого-то другого это и прозвучало бы непонятно, но не для него.

Не исключено, что весной — летом 1914 г. в Курейке имели место и другие события, требующие специального внимания исследователя. Дело в том, что когда в середине марта 1914 г. И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлов были доставлены в Курейку, здесь отбывали ссылку несколько уголовников^{43}. Как явствует из воспоминаний, через некоторое время сюда пожаловал сам И. И. Кибиров и «очистил Курейку от этих сожителей»^{44}. В воспоминаниях не уточняется, когда именно это произошло. Однако если учесть, что к приезду М. А. Мерзлякова (конец мая — начало июня 1914 г.) в Курейке кроме И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлова других ссыльных не было, можно предполагать, что удаление уголовников произошло не позднее второй половины мая, когда на Енисее началась навигация.

Что же могло произойти в Курейке экстраординарного, чтобы сюда пожаловал И. И. Кибиров? Вполне возможно, что одной из причин этого мог быть конфликт И. В. Джугашвили с И. Лалетиным, другой — драма, которая произошла в семье Перепрыгиных и к которой оказался причастен ссыльный И. В. Джугашвили. Но если бы все ограничивалось только названными фактами, за приездом И. И. Кибирова не последовало бы удаления уголовников из Курейки. В связи с этим обращает на себя внимание появившееся в печати сообщение, будто бы «летом 1914 г. на пароходе „Рагна“ норвежской Сибирской торговой компании бежал в Западную Европу Северным морским путем при содействии директора-распорядителя этой компании Йонаса Лида один из товарищей Сталина по курейской ссылке»^{45}. А поскольку кроме И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлова других политических ссыльных в Курейке не было, то побег совершить мог только кто-то из уголовников.

– Навсегда, – ответил он и, не обращая внимания на притихших гостей, накрыл ее губы своими.

С учетом этого особое значение приобретает мемуарное свидетельство Федора Андреевича Тарасеева, который писал: «Я, [как] и другие, часто Сталину и Свердлову давал лодку. Жандарм хотел взять подписку, чтобы я им лодку не давал, но я подписку не дал. Меня хотели посадить в тюрьму»^{46}.

– Классный у тебя брат. Уверен, что мы подружимся, – развеселился Антон Кедровский, притянув к себе Калину, и тоже поцеловал так, словно, кроме них двоих, никого не было в этой комнате.

Существовавшие правила запрещали ссыльным без разрешения полиции не только иметь собственные лодки, но и пользоваться лодками местных жителей, поэтому требование стражника о подписке, предъявленное Ф. А. Тарасееву, вполне понятно, стражника можно было бы понять и в том случае, если бы за неисполнение этого требования он угрожал тюрьмой. Но для того чтобы поставить вопрос о предании Ф. А. Тарасеева суду, требовались другие, более серьезные основания. Возникает вопрос: не пытались ли И. В. Джугашвили и Я. М. Свердлов, используя лодку Ф. А. Тарасеева, совершить в начале навигации побег?^{47}.

Если о жизни Я. М. Свердлова весной — летом 1914 г. мы имеем некоторое представление на основании его писем, то о жизни И. В. Джугашвили в эти месяцы мы почти ничего не знаем. Один из немногих документов, связанных с этим периодом в его биографии, — это его письмо Г. Е. Зиновьеву:

– А что, отличный флэшмоб! – Через мгновение Андрей и Женька тоже самозабвенно целовались.

«20 мая. Дорогой друг, — писал он. — Горячий привет вам, В. Фрею. Сообщаю еще раз, что письмо получил. Получили ли мои письма? Жду от вас книжек Кострова. Еще раз прошу прислать книжки Штрассера, Панекука и К. К. Очень прошу прислать какой-либо (общественный) английский журнал (старый, новый, все равно — для чтения, а то здесь нет ничего английского и боюсь растерять без упражнения уже приобретенное по части английского языка). Присылку „Правды“ почему-то прекратили. Нет ли у вас знакомых, через которых можно было бы добиться ее регулярного получения? А как Бауэр? Не отвечает? Не можете ли прислать адреса Трояновского и Бухарина? Привет супруге Вашей и Н. Крепко жму руку. Где [Рольд]. Я теперь здоров»^{48}.

Тетя Стеша озорно взглянула на Васина, обняла за плечи и смачно чмокнула в губы.

В июле И. В. Джугашвили был доставлен из Курейки в село Монастырское. Об этом свидетельствует следующий рапорт, сохранившийся в РГАСПИ:

– Эх, милок! Не оставаться же тебе не у дел, да и я, старая, молодость вспомню!

«Его высокоблагородию господину туруханскому отдельному приставу надзиратель за административными ссыльными в ст. Курейка Сергей Хорев. Рапорт. При сем имею честь представить Вашему высокоблагородию распоряжение енисейского губернского управления за № 125 административно-ссыльного Иосифа Джугашвили и административно-ссыльного Ивана Космыля за 2293 и № 306. Надзиратель ст. Курейка Сергей Хорев. 1914… июля»^{49}. Число в этом рапорте не проставлено. Но в нашем распоряжении имеются сведения, что 5 июля 1914 г. И. В. Джугашвили получил бандероль из Петербурга^{50}. Это дает основание предполагать, что в начале июля он находился в селении Монастырское. Здесь его ждала приятная встреча. 25 июня 1914 г. сюда был доставлен из Канского уезда Енисейской губернии С. С. Спандарян^{51}.

Тот засмеялся и клюнул старушку в пахнущую ванилью щеку.

В конце навигации И. В. Джугашвили вместе с Я. М. Свердловым снова посетили село Монастырское. На этот раз здесь он встретился с прибывшей в Туруханский край 25 сентября В. Л. Швейцер. «В 1914 г. в конце сентября, — вспоминала она, — когда последняя баржа пришла в Туруханский край… я застала тов. Сталина в селе Монастырском. Он гостил здесь у Сурена Спандаряна»^{52}. С этого момента С. С. Спандарян и В. Л. Швейцер стали самыми близкими для И. В. Джугашвили людьми.

– Да я ж не против, Стефания Пална. Хотя нам с вами за молодежью-то не угнаться.

На этот раз в Курейку И. В. Джугашвили возвратился один, так как 23 сентября Я. М. Свердлов получил разрешение переселиться в Селиваниху.

Следователь Поташов с улыбкой смотрел на развернувшуюся перед его глазами картину. Плеснул в рюмку самогона, чистого малодвинского, на черемухе, который гнали на принадлежавшем Олегу Васину пивзаводе, опрокинул в рот, подышал открытым ртом, не закусывая, чтобы не прогонять черемуховое послевкусие.

Отшельник из Курейки

– Иногда с моей работой я совершенно про это забываю, – произнес он в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно и ко всем сразу. – Но такие люди, как вы, постоянно мне об этом напоминают. Единственное, что в этой жизни имеет значение – это любовь. Спасибо вам за это, ребята!

О том, чем, вернувшись в Курейку, был занят И. В. Джугашвили, о чем он думал и что переживал, можно лишь предполагать. В этой связи показательно письмо, адресованное им 25 ноября жене С. Я. Аллилуева Ольге Евгеньевне. В этом письме он впервые просил не о деньгах и вещах, а о том, чтобы его не забывали. «Я, — писал И. В. Джугашвили, — буду доволен и тем, если время от времени будете присылать открытые письма с видами природы и прочее. В этом проклятом крае природа скудна до безобразия — летом река, зимой снег, это все, что дает здесь природа, и я до глупости истосковался по видам природы, хотя бы на бумаге»^{1}.

– Прекращаем целоваться. У вас вся жизнь впереди. Грустить и философствовать тоже запрещается, – громогласно заявил Васин. – В конце концов, мы сегодня отмечаем окончание сложного расследования. Замечу, второго за неполный год. Для Малодвинска это слишком много, поэтому предлагаю выпить за тихую, размеренную и скучную жизнь, в которой будет как можно меньше приключений. Такой вот у меня будет тост.

Где именно И. В. Джугашвили встретил Новый 1915 г., мы не знаем. Известно лишь, что 3 января 1915 г. им было написано письмо в Петербург на имя Елены Николаевны Рудановской (урожденный Шнейерсон). Текст его нам неизвестен, и о нем мы знаем со слов самой Е. Н. Рудановской. «Сегодня, — писала она С. С. Спандаряну 6 февраля 1915 г., — получила письмо от Иосифа»^{2}.

По свидетельству В. Швейцер, зимой 1914/1915 г. она вместе с С. Спандаряном посетила Курейку. «Мы, — вспоминала она, — пробыли у Иосифа Виссарионовича двое суток» и, забрав его с собой, вернулись в Монастырское^{3}.

– Гав! – неожиданным басом добавил Кактус, про которого под эмоциями все как-то подзабыли. – Гав-гав-гав!

О времени этого визита можно судить на основании двух доверенностей, оформленных И. В. Джугашвили на получение посылок. Одна из них, датированная 24 февраля, была выписана на С. С. Спандаряна^{4}, вторая, датированная 26 февраля, — на И. И. Кибирова. На последней из них тем же днем отмечено и получение посылки^{5}. Это означает, что в этот день И. В. Джугашвили находился в селе Монастырском. Об этом же свидетельствует и письмо С. С. Спандаряна, датированное 27 февраля. В нем говорилось: «Сейчас Иосиф у меня гостит»^{6}.

У его лап лежал какой-то предмет. Мила подняла его с пола и глазам своим не поверила. У нее в руках была старинная сургучная печать с гербом. «Людвиг Ван Зибальд», – было написано на ней. Именно так звали основателя пивного завода, которым сейчас владел Олег Васин.

После этого И. В. Джугашвили опять вернулся в Курейку. И снова потянулись дни одиночества.

4 мая 1915 г., когда на Енисее началась навигация, из Красноярска в Туруханский край была отправлена очередная партия ссыльных. С нею в конце мая — начале июня в село Монастырское прибыл бывший народник, а позднее видный издатель Владимир Львович Бурцев. Из Монастырского его отправили для отбывания срока гласного надзора полиции в село Богучанское^{7}. Можно не сомневаться, что когда И. В. Джугашвили стало известно о приезде В. Л. Бурцева, у него не могло не возникнуть желание встретиться с ним. Дело в том, что к этому времени последний получил широкую известность разоблачением провокаторов. Между тем неожиданное почти для всех исчезновение Р. В. Малиновского с политической сцены сопровождалось распространением слухов о его связях с охранкой.

– Кактус! Где ты это взял? – воскликнула она. – Опять что-то притащил с прогулки. Мне кажется, это какая-то новая тайна, требующая нашего внимания.

Остается неизвестным, приезжал ли И. В. Джугашвили в Монастырское в начале навигации, но известно, что он находился здесь в середине лета 1915 г. В июле сюда прибыли сосланные на поселение члены большевистской фракции IV Государственной Думы: А. Е. Бадаев, М. К. Муранов, Г. И. Петровский, Ф. Самойлов, Н. Р. Шагов, а также Л. Б. Каменев и еще трое их сопроцессников (Воронин, Линде, Яковлев)^{8}.

«Вскоре после нашего приезда, — вспоминал Ф. Самойлов, — в квартире Петровского и Каменева было устроено собрание всех находившихся там в ссылке большевиков, на котором были кроме нас, девяти сопроцессников, товарищи Я. М. Свердлов, К. Т. Новгородцева, Спандарян, его жена Вера Лазаревна, товарищ Масленников, Сергушова, приехавший специально на это собрание товарищ Сталин (из Курейки за 200 верст ниже села Монастырского), Филипп Голощекин (не помню откуда) и еще кто-то, всего около 18 человек» (фото 36 и 37)^{9}. «На второй-третий день» после совещания И. В. Джугашвили уехал^{10}. По свидетельству В. Л. Швейцер, он пробыл в селе Монастырском около недели^{11}. По всей видимости, именно в это время («ранее 8 августа 1915 г.») В. И. Ленин получил его письмо, о содержании которого нам ничего пока не известно^{12}.

Она протянула раскрытую ладонь над столом, и все ее гости уставились на печать, затаив дыхание. Кажется, пожеланию Олега Васина не суждено было сбыться.

Вернувшись в Курейку, И. В. Джугашвили вскоре снова появился в Монастырском. 20 августа 1915 г. С. С. Спандарян писал В. И. Ленину: «Иосиф шлет вам всем свой горячий привет»^{13}. Через месяц, 28 сентября, в очередном письме за границу С. С. Спандарян отмечал: «Мы сейчас с Иосифом на расстоянии 150 верст друг от друга, но, должно быть, скоро, после окончания распутицы, увидимся, тогда напишем»^{14}.

– Гав! – подтвердил эту нехитрую мысль Кактус.

Осенью 1915 г. в Монастырское прибыла новая партия ссыльных, среди которых находился питерский рабочий Борис Иванович Иванов. От В. Л. Швейцер он узнал, что скоро в Монастырское показаться местному врачу должен приехать И. В. Джугашвили. По свидетельству Б. И. Иванова, И. В. Джугашвили прибыл по первому же санному пути в нартах, запряженных четырьмя собаками, в сопровождении местного охотника, появился в оленьем сакуе, в оленьих сапогах и оленьей шапке. Войдя в дом к С. С. Спандаряну, он поцеловал его в щеку, а В. Л. Швейцер два раза в губы. При этом, как живописал Б. И. Иванов, она оба раза вскрикивала: «Ах, Коба! Ах, Коба!»^{15}.

На этот раз приезд И. В. Джугашвили в село Монастырское совпал с приездом сюда В. Л. Бурцева, который получил разрешение отбывать гласный надзор полиции в Твери^{16}. Как вспоминала В. Л. Швейцер, перед отъездом его посетил И. В. Джугашвили и передал ему что-то для пересылки за границу^{17}.

По всей видимости, этот приезд И. В. Джугашвили в село Монастырское имел место около 10 ноября, так как этим днем датировано его письмо за границу в большевистский центр:

«Дорогой друг! Наконец-то, получил ваше письмо. Думал было, что совсем забыли раба божьего — нет, оказывается, помните еще. Как живу? Чем занимаюсь? Живу неважно. Почти ничем не занимаюсь. Да и чем тут заняться при полном отсутствии или почти полном отсутствии серьезных книг? Что касается национального вопроса, не только „научных трудов“ по этому вопросу не имею (не считая Бауэра и пр.), но даже выходящих в Москве паршивых „Национальных проблем“ не могу выписать из-за недостатка денег. Вопросов и тем много в голове, а материалу — ни зги. Руки чешутся, а делать нечего. Спрашиваете о моих финансовых делах. Могу вам сказать, что ни в одной ссылке не приходилось жить так незавидно, как здесь. А почему вы об этом спрашиваете? Не завелись ли у вас случайно денежки и не думаете ли поделиться ими со мной? Что же, валяйте! Клянусь собакой, это было бы как нельзя более кстати. Адрес для денег тот же, что для писем, т. е. на Спандаряна.

А как вам нравится выходка Бельтова о „лягушках“? Не правда ли: старая, выжившая из ума баба, болтающая вздор о вещах для нее совершенно непостижимых.

Видел я летом Градова (Л. Б. Каменева. — А.О.) с компанией. Все они немножечко похожи на мокрых куриц. Ну, и „орлы“!..

Между прочим… Письмо ваше получил я в довольно оригинальном виде: строк десять зачеркнуто, строк восемь вырезано, а всего-то в письме не более тридцати строчек. Дела… Не пришлете ли чего-либо интересного на французском или на английском языке? Хотя бы по тому же национальному вопросу. Был бы очень благодарен. На этом кончаю. Желаю вам всем всего-всего хорошего. Ваш Джугашвили»^{18}.

Летом 1915 г. вскоре после прибытия в Туруханский край члены большевистской фракции IV Государственной Думы и их сопроцессники были переведены в Енисейск и его уезд. По всей видимости, во время описываемого приезда И. В. Джугашвили в село Монастырское ему удалось получить их адреса, и в конце 1915 г., несмотря на данную им выше оценку, он вступил с ними в переписку. Позднее Г. И. Петровский утверждал, что в 1915–1916 гг. получил от И. В. Джугашвили два-три письма^{19}.

Другим его адресатом стал Л. Б. Каменев. Сохранилось письмо И. В. Джугашвили к нему, направленное в Яланскую волость Енисейского уезда и датированное 5 февраля 1916 г.: «Здравствуй, дорогой друг. Писем я от тебя не получал никаких. В ответ на вопрос Григория о планах моей работы по национальному вопросу могу сказать следующее. Сейчас я пишу две большие статьи: 1) национальное движение в его развитии и 2) война и национальное движение. Если соединить в один сборник 1) мою брошюру „Марксизм и национальный вопрос“, 2) не вышедшую еще, но одобренную к печати большую статью „О культурно-национальной автономии“ (та самая, справку о которой ты наводил у Авилова),

3) постскриптум к предыдущей статье (черновик имеется у меня),

4) национальное движение в его развитии и 5) война и национальное движение — если, говорю, соединить все это в один сборник, то, быть может, получилась бы подходящая для упомянутого в твоем письме Сурену издательства книга по теории национального движения».

Далее в письме излагалась авторская концепция этой книги и его понимание национального вопроса. «У меня мало материала по национальному вопросу. Хотелось бы иметь хотя бы „Национальные проблемы“ с первого номера. Где их достанешь? Написал в Россию, но когда пришлют и пришлют ли вообще?» Далее И. В. Джугашвили обращался к Л. Б. Каменеву с просьбой передать это письмо В. И. Ленину^{20}.

Многие ссыльные очень нуждались. Именно это толкнуло некоторых из них на ограбление кладовой фирменного магазина компании Ревельон, занимавшейся заготовкой пушнины в Туруханском крае. В кладовой-магазине хранились в основном сахар и пушнина. Заведовал магазином ссыльный большевик Мартын Тылок. Среди тех, кто был посвящен в это ограбление и принимал Участие в покупке сахара по бросовой цене, оказались В. Л. Швейцер и С. С. Спандарян. Когда начались допросы, ссыльный Иван Алексеевич Петухов подсказал приставу И. И. Кибирову, с чего следует начать поиски. После этого были произведены обыски, и грабителей нашли. Произошедшее событие раскололо ссыльных Туруханского края. Если одни поставили вопрос об объявлении И. А. Петухову бойкота, то другие выступили в его защиту. С. С. Спандарян был в числе первых, Я. М. Свердлов среди последних. Тогда сторонники бойкота И. А. Петухова потребовали созыва общего собрания ссыльных и включения в список бойкотируемых Я. М. Свердлова^{21}.

«К этому обвинению Свердлова, — вспоминал Б. И. Иванов, — была выдвинута клеветническая версия о том, что он тесно связан с полицией по политическому сыску, что он разложился морально. Здесь имели место еще обвинения в том, что Свердлов дает уроки немецкого языка кому-то из полицейского управления[62]. К этому делу был пришит товарищ Свердлова Голощекин, который как зубной врач-дантист пломбировал зубы кому-то из полицейских и их женам»^{22}.

Когда вопрос о созыве собрания был решен, Я. М. Свердлов и еще 8 человек (Б. Иванов, Филипп Голощекин, Денис Долбежкин, Сергушев, Валя Сергушева, Писарев, Булатов, Петухов) отказались участвовать в разбирательстве. Семь человек (по всей видимости, социал-демократы И. Владыкин, А. Масленников, С. Спандарян, В. Швейцер, анархисты Шахворостов, Хахалкин и пэпэсовец И. Пивон) проголосовали за осуждение Петухова^{23}.

«Среди воздержавшихся при голосовании об исключении Петухова был Иосиф Джугашвили, свое воздержание он объяснил тем, что он считает, что надо было исключать обоих, т. е. Петухова и Свердлова»^{24}.

Ожесточение среди ссыльных дошло до того, что через пять дней после возвращения И. В. Джугашвили в Курейку была сделана попытка избить Б. И. Иванова. Пострадал и подоспевший Ф. Голощекин. Во время этого конфликта у С. С. Спандаряна случился нервный припадок. «Через несколько дней он тяжело заболел. Кроме нервного расстройства у него появилась болезнь горла, шла кровь через горло»^{25}.

В конце зимы И. В. Джугашвили снова появился в Монастырском. «Март в Туруханском крае, — писала В. Л. Швейцер, — был последним месяцем санной дороги, в апреле уже наступала распутица — бездорожье. Это бездорожье для Курейки продолжалось до середины мая, только тогда можно было на лодках переправиться по Енисею. Товарищ Сталин, чтобы успеть использовать дорогу до распутицы, приехал в 1916 г. в Монастырское. Нужно было переправить последнюю почту за границу и в центр России»^{26}.

По всей видимости, во время этого приезда И. В. Джугашвили было отправлено в Швейцарию на имя Попова следующее письмо, датированное 25 февраля:

«Здравствуй, друг! Послал закрытое письмо. Посылаю открытку. Все это в ответ на твое письмо, где ты слишком уж много распространяешься о „науке“ и о „научных трудах“ всяких там „людей науки“, о национальном вопросе и пр. Кстати, напиши мне, пожалуйста, какова судьба статьи К. Сталина „О культурно-национальной автономии“, вышла ли она в печать, а может быть, и затерялась где-нибудь? Больше года добиваюсь и ничего не могу узнать. Пошли мне открытку с весточкой о статье. „Летопись“ читаешь? Что за мешанина, прости господи! Жму руку. Крепко. Горячий привет друзьям. Чем занимаюсь? Конечно, даром не сижу. Твой Иосиф»^{27}.

К приезду И. В. Джугашвили болезнь С. С. Спандаряна зашла настолько далеко, что, как писала В. Л. Швейцер, на «семейном совете» было решено добиваться его перевода в другое, более благоприятное для его здоровья место^{28}. В связи с этим 1 марта 1916 г. С. С. Спандарян направил депутату Государственной Думы Пападжанову телеграмму: «Нахожусь тяжелом положении, болен, невозможно жить Туруханском крае, могу добиться климатически лучшие условия, прошу исходатайствовать. Ссыльнопоселенец С. С. Спандарян»^{29}.

Из Монастырского И. В. Джугашвили уехал не ранее 12 марта 1916 г. В этот день он вместе с группой товарищей (И. Владыкин, A. Масленников, И. Пивон, С. Спандарян, В. Швейцер) подписал письмо в редакцию журнала «Вопросы страхования»^{30}.

Затем И. В. Джугашвили вернулся в Курейку. «Это, — отмечала B. Швейцер, — была его последняя встреча с Суреном Спандаряном»^{31}.

Последний побег

4 апреля Министерство юстиции направило енисейскому губернатору запрос по поводу прошения С. С. Спандаряна^{1} и предложило прокурору Красноярского окружного суда произвести его медицинское освидетельствование^{2}. 26 апреля губернатор ответил, что за время ссылки С. Спандарян ни в чем предосудительном замечен не был^{3}. Как только началась навигация, в Монастрыское прибыл товарищ прокурора Телегин и в его присутствии 26 мая С. С. Спандарян прошел медицинское обследование, которое обнаружило у него запущенную форму туберкулеза^{4}. 13 июня протокол обследования был направлен в Министерство юстиции^{5}, после чего пришло разрешение на перевод С. С. Спандаряна в другое место^{6}. 20 июня он получил на руки проходное свидетельство и 1 июля в сопровождении В. Л. Швейцер выехал в Енисейск^{7}. 8 августа Николай II дал согласие на освобождение С. Спандаряна от вечного поселения и разрешил ему повсеместное проживание за исключением столиц и столичных губерний, причем в течение первых пяти лет под надзором полиции^{8}. 26 августа из Енисейска С. С. Спандарян в сопровождении В. Л. Швейцер выехали в Красноярск. Здесь через две недели, 11 сентября, он умер^{9}.

До этого, как мы уже видели, И. В. Джугашвили регулярно встречался со С. С. Спандаряном. Более того, с началом навигации он в любом случае приезжал в Монастырское, чтобы отправить свои письма, получить прибывшую на его имя корреспонденцию, а также причитавшееся ему денежное пособие, сделать запас продуктов. На этот раз, вплоть до отъезда С. С. Спандаряна из села Монастырского, И. В. Джугашвили здесь так и не появился^{10}.

Данный факт можно было бы понять, если бы И. В. Джугашвили тяжело заболел и оказался прикован к постели. Но ничего подобного нам не известно. Где же он находился в мае — июне 1916 г. и что делало невозможным его приезд в село Монастырское?

В 1988 г. на страницах газеты «Советская культура» была опубликована беседа с журналистом А. Лазебниковым, который на склоне своей жизни поведал о разговоре, который он имел в 1935 или 1936 г. с Б. И. Ивановым «…Я, — передавал А. Лазебников слова Б. И. Иванова, — был в ссылке, жил в Курейке с Джугашвили. Все время пока он находился там, в нашей маленькой колонии большевиков постоянно случались провалы. Мы решили поговорить начистоту, так сказать, по „гамбургскому счету“. Назначили день собрания большевиков в Курейке, но Джугашвили на него не явился. А назавтра мы узнали, что он исчез из Курейки — ушел в побег»^{11}.

К приведенному свидетельству следует относиться с особой осторожностью, так как автор передавал содержание разговора, имевшего место полвека назад.

И действительно, Б. И. Иванов отбывал ссылку не в Курейке, а сначала в селе Монастырском, затем в Туруханске. Никаких провалов здесь среди ссыльных не было и не могло быть, так как нелегальной деятельностью они не занимались. Однако вполне возможно, что после инцидента с Б. И. Ивановым (попытка его избиения) часть ссыльных собиралась весной 1916 г. (после начала навигации) обсудить это событие и выразить порицание его участникам и организаторам. Поэтому в приведенном свидетельстве самое главное — это утверждение о том, что И. В. Джугашвили накануне подобного обсуждения исчез из Курейки.

Насколько же соответствует действительности это утверждение? Никаких документальных сведений на этот счет обнаружить не удалось, но удалось найти воспоминания стражника М. А. Мерзлякова, из которых явствует, что в 1916 г. он, обязанный ежедневно проверять наличие своего подопечного, не видел его почти «целое лето»^{12}. Если верить его объяснениям, он разрешил И. В. Джугашвили одному рыбачить на острове Половинка, располагавшемся по течению Енисея ниже Курейки: «И выезжал он в 18 верстах на целое лето. На целое лето. Там рыбачил»^{13}. «Я, — отмечал М. А. Мерзляков, — только слухами пользовался, что он не убежал»^{14}. При этом сам же М. А. Мерзляков удивлялся: «Пустое (нежилое) местечко Половинка. Пески. Где он только там рыбачил? Никто другой там не был»^{15}.

Итак, отсутствие И. В. Джугашвили летом 1916 г. в Курейке подтверждается свидетельством человека, который обязан был ежедневно проверять его местонахождение.

В этом свидетельстве много странного. Во-первых, как И. В. Джугашвили один мог отправиться в столь далекое путешествие (а 18 верст по реке, тем более по Енисею — это большой и непростой путь), если у него не сгибалась левая рука и он не мог долго сидеть на веслах? Во-вторых, какой смысл могло иметь подобное путешествие на ненаселенный, песчаный, т. е. почти не имевший растительности, остров, тем более в одиночку и особенно на все лето? В-третьих, если «никто другой там не был», откуда М. А. Мерзляков мог знать о том, что его подопечный находился на этом острове?

Иначе говоря, если свидетельство М. А. Мерзлякова об отсутствии И. В. Джугашвили в Курейке летом 1916 г. заслуживает доверия, то утверждение о его пребывании на острове Половинка вызывает сомнение.

В связи с этим обращают на себя внимание воспоминания А. Е. Бадаева о его встрече с И. В. Джугашвили, произошедшей в 1916 г. в городе Енисейске. Сюда сосланные в Сибирь депутаты IV Государственной Думы были переведены из Туруханского края не позднее 22 августа 1915 г.^{16} В феврале — марте 1916 г. А. Е. Бадаев находился в Красноярске, а затем вернулся в Енисейск, где и встретил 1917 г.^{17} Между тем Л. Б. Каменев, Ф. В. Линде, М. К. Муранов и Яковлев получили возможность переселиться в Ачинск, Ф. Н. Самойлов и Н. Р. Шагов были переведены в Минусинск^{18}, а Г. И. Петровский отправлен в Якутскую область^{19}, в результате этого летом 1916 г. (не ранее второй половины июля — не позднее конца августа) А. Е. Бадаев остался в Енисейске один^{20}.

А поскольку ни Г. И. Петровский, ни Ф. Н. Самойлов, хотя и оставили воспоминания, но не упоминают в них о приезде И. В. Джугашвили в Енисейск, можно утверждать, что его встреча с А. Е. Бадаевым произошла здесь не ранее второй половины июля — конца августа 1916 г. Может быть, она была связана с призывом И. В. Джугашвили на военную службу? Для ответа на этот вопрос обратимся непосредственно к воспоминаниям А. Е. Бадаева. «Когда товарищ Сталин приезжал из Туруханска в Красноярск, — отмечал он, — нам удалось обойти всех полицейских и охранников. Он заехал к нам в Енисейск, и мы тут встретились… Как мы ни конспирировали, но ссыльные узнали, что у нас был товарищ Сталин»^{21}.

Если бы в данном случае речь шла о приезде И. В. Джугашвили в Енисейск в качестве призывника-новобранца, то он должен был появиться здесь открыто, и не один, а с целой партией ссыльных, призванных на военную службу. По этой причине ему не нужно было «конспирировать» от других ссыльных. А поскольку на военную службу И. В. Джугашвили был отправлен в середине декабря 1916 г. и обратно в Туруханский край уже не возвращался, его встреча с А. Е. Бадаевым в Енисейске могла произойти не позднее середины декабря 1916 г.

О том, что появление И. В. Джугашвили в Енисейске не имело никакого отношения к его призыву на военную службу, говорит другое свидетельство А. Е. Бадаева. «Однажды, — писал он, — власти вызвали Сталина в Красноярск. На обратном пути, обманув бдительность конвоя, он сумел пробраться к нам в Енисейск, где к тому времени мы отбывали ссылку»^{22}.

Все это вместе взятое дает основание поставить вопрос об очередном побеге И. В. Джугашвили из ссылки[63].

Что же могло толкнуть его на этот отчаянный шаг? Не исключено, что новое осложнение с братьями Перепрыгиными. Как явствует из приведенной выше записки И. А. Серова, Л. П. Перепрыгина имела от И. В. Джугашвили двух детей: «…Примерно в 1913 г., — говорится в этой записке, — родился ребенок, который умер. В 1914 г. родился второй ребенок, который был назван по имени Александр»^{23}. Если учесть, что И. В. Джугашвили поселился в Курейке в марте 1914 г., то первый ребенок мог появиться на свет не ранее декабря этого года, а второй — не ранее 1916 г. По сведениям А. Колесника, Александр родился в начале 1917 г. Следовательно, И. В. Джугашвили снова вступил в связь с Л. П. Перепрыгиной весной 1916 г. На этой почве между ним и ее братьями вполне мог возникнуть новый и еще более острый конфликт, единственным выходом из которого являлось бегство.

Если весной — летом 1916 г. И. В. Джугашвили действительно совершил побег из Курейки, то после его задержания и возвращения обратно, свидетелем чего, видимо, и был А. Е. Бадаев, должны были последовать репрессии.

И действительно, имеются воспоминания о том, что осенью 1916 г. был арестован крестьянин села Курейка Федор Андреевич Тарасеев. Его обвинили в том, что он дал И. В. Джугашвили лодку, и приговорили к полутора годам тюремного заключения^{24}.

Следующей жертвой должен был стать стражник М. А. Мерзляков, который на протяжении всего отсутствия И. В. Джугашвили дезинформировал И. И. Кибирова, докладывая о присутствии своего подопечного в Курейке. Ни местное полицейское начальство, ни более высокие власти не предприняли против него никаких санкций, и этим самым как бы признали убедительность его версии о пребывании И. В. Джугашвили на острове Половинка^{25}.

Получается, что полицейские власти проявили заинтересованность в сокрытии самого побега И. В. Джугашвили. Можно понять, почему пытался скрыть этот факт М. А. Мерзляков. Но для чего это нужно было его начальству? Тем более если сам факт побега был установлен.

О том, что «исчезновение» И. В. Джугашвили весной — летом 1916 г. из Курейки действительно было связано с конфликтом между ним и семьей Перепрыгиных, свидетельствует то, что по возвращении обратно он поселился не на старом месте, а в новом доме Алексея Яковлевича Тарасеева. «Товарищ Сталин, — вспоминала Анфиса Степановна Тарасеева, — осенью 1916 г. пожил у нас, а потом опять перешел к Перепрыгиным»^{26}. По всей видимости, между ними и И. В. Джугашвили снова произошло примирение. Перепрыгина Лида, которой уже шел семнадцатый год, ждала ребенка.

Только по возвращении в Курейку И. В. Джугашвили узнал об отъезде С. С. Спандаряна, но дальнейшая его судьба в селе Монастырском, видимо, никому не была известна. Поэтому И. В. Джугашвили написал С. Я. Аллилуеву. «Помню еще одно письмо, в котором тов. Сталин спрашивал, нет ли у меня каких-либо сведений о Сурене Спандаряне… — вспоминал С. Я. Аллилуев. — Я узнал о преждевременной смерти тов. Спандаряна. Эту печальную весть мне пришлось сообщить тов. Сталину в Курейку»^{27}. А пока письмо И. В. Джугашвили добиралось до Петербурга, на его имя с известием о смерти С. С. Спандаряна было направлено письмо от В. Л. Швейцер^{28}. Но поскольку последний пароход из Енисейска уже ушел, ее письмо пролежало на почте до тех пор, пока Енисей не покрылся льдом и не установился санный путь. К этому времени в Красноярск пришло и письмо С. Я. Аллилуева. Но когда оно было доставлено в Монастырское, «его (И. В. Джугашвили. — А.О.) уже там не было»^{29}.

Призыв на военную службу

13 октября 1916 г. на имя туруханского пристава было направлено распоряжение енисейского губернатора за № 25210 о призыве на военную службу административно-ссыльных^{1}.

«В октябре 1916 г., — вспоминала Швейцер, — царское правительство решило призвать всех административно-ссыльных отбывать воинскую повинность <…>. Пристав Туруханского края Кибиров <…> быстро составил первую партию из девяти ссыльных для отправки в Красноярск». Среди призванных на военную службу оказался и И. В. Джугашвили^{2}.

Если исходить из слов В. Швейцер, может сложиться впечатление, что отбор ссыльных для призыва в армию был делом И. И. Кибирова. Это не соответствует действительности.

3 ноября 1916 г. в газете «Енисейский край» появилось сообщение, в котором говорилось: «Как нам передают, местными военными властями отдано распоряжение о призыве на военную службу значительного числа политических административно-ссыльных, находящихся в пределах Енисейской губернии. По полученным нами сведениям, губернской администрацией были составлены списки всех подлежащих призыву политических ссыльных и представлены на рассмотрение Департамента полиции, которым часть ссыльных была исключена из этих списков ввиду особой неблагонадежности таковых лиц. Ссыльным, подлежащим призыву, уже разосланы повестки по месту жительства на сборный пункт»^{3}.

Поскольку при составлении списка призывников во внимание принималась их благонадежность, можно не сомневаться в том, что губернская администрация прежде всего руководствовалась мнением местного губернского жандармского управления. Как же в этот список могла попасть фамилия И. В. Джугашвили, чей революционный стаж превышал 15 лет, на счету которого была целая серия побегов, который принадлежал к «пораженческой партии» и являлся одним из ее руководителей? Еще более странно выглядит его включение в список призывников, если учесть факт его возможного побега в 1916 г. и дефект левой руки, делавший невозможным пребывание на службе. Удивляет не только то, что фамилия И. В. Джугашвили была включена в список призывников, но и то, что она не вызвала возражений со стороны Департамента полиции.

К сожалению, до сих пор не удалось обнаружить никаких документальных данных, связанных с этим призывом на военную службу, в том числе и о получении И. В. Джугашвили призывной повестки. Единственное свидетельство на этот счет — воспоминания стражника М. А. Мерзлякова, по утверждению которого, получив повестку, И. В. Джугашвили попрощался и сразу же выехал в село Монастырское^{4}. По другим данным (воспоминания Александра Михайловича Тарасеева), «…Иосиф Виссарионович уехал из Курейки вместе с надзирателем Мерзляковым. Повез их Салтыков Леонтий Степанович»^{5}.

Имеющиеся мемуарные свидетельства по-разному называют и время, когда это произошло. По воспоминаниям жителя Курейки Ивана Степановича Салтыкова, И. В. Джугашвили призвали в армию «под осень»^{6}. По другим данным, он покинул Курейку в Миколин день, т. е. 6 декабря^{7}.

Если учесть, что распоряжение губернатора о призыве ссыльных на военную службу было дано 13 октября и что к 3 ноября ссыльным уже были разосланы повестки, то, вероятнее всего, И. В. Джугашвили покинул Курейку не позднее ноября 1916 г. И действительно, в нашем распоряжении имеется письмо группы ссыльных, которое было направлено из села Монастырского в Петроград в редакцию журнала «Современный мир» и датировано 20 ноября. Среди подписавших его фигурирует и фамилия И. В. Джугашвили^{8}. Однако, покинув Курейку, И. В. Джугашвили, по всей вероятности, до отправки призывников побывал там еще раз[64].

12 декабря Я. М. Свердлов писал М. С. Ольминскому: «У нас взяли на войну около 20 административных. Сегодня лишь отправили. Среди других призывников и Сталин, который жил все время на глухом станке вдали от товарищей. Не знаю, занимался ли он литературной работой в ссылке»^{9}. Сохранился рапорт И. И. Кибирова на имя енисейского губернатора от 20 декабря 1916 г., в котором сообщалось, что И. В. Джугашвили был «отправлен в партии в распоряжение красноярского уездного воинского начальника как подлежащий призыву на воинскую службу» 14 декабря^{10}. Получается, что Я. М. Свердлов датировал отъезд И. В. Джугашвили из Монастырского 12, а И. И. Кибиров — 14 декабря. Причина этого расхождения, по всей видимости, заключается в том, что призывники были отправлены не одной, а двумя партиями.

Джеффри Линдсей

«Угнали 12 и 14 декабря на военную службу из нашей среды 9 политических ссыльных: Джугашвили, Филинова, Иванова, Вильсона, Ярового и других», — писал Петухову Боград^{11}.

Об этом же свидетельствует и корреспонденция, опубликованная 17 января 1917 г. на страницах газеты «Енисейский край»: «Призыв в войска политических административно-ссыльных коснулся и нашего края. По готовым спискам Департамента полиции призвали 20 человек. Призваны следующие лица: Н. Топоногов, И. Джугашвили, Б. Иванов, Филинов, Ж. Вильсон, Панюшкин, Яровой, Н. Орлов и Крузе. Остальные 10 человек почти все с уголовным прошлым. Со сборного пункта села Монастырского 12 декабря была отправлена первая партия в 10 человек, 14-го отправили вторую партию в 6 человек, последних же 4 захватили по пути со станков, расположенных выше с. Монастырского»^{12}.

Деликатесы Декстера

И. В. Джугашвили, по всей видимости, был отправлен в Красноярск со второй партией, 14 декабря 1916 г.^{13} В. Л. Швейцер утверждала, что И. В. Джугашвили покинул село Монастырское один в сопровождении специального стражника^{14}. По свидетельству Б. И. Иванова, И. В. Джугашвили добирался до Красноярска с партией ссыльных, в которую входил и он^{15}. «На первой подводе, — вспоминал Б. И. Иванов, — ехал стражник Кравченко, а за первой подводой с урядником стояли нарты, в которых ехал Джугашвили»^{16}. «Ехали мы все время по льду Енисея, другой дороги не было»^{17}.