— Тородд рассказывает тебе только то, что я велю.


«Непосредственно вслед за гибелью Дрю Саммерхэйза, давнего советника президента – обстоятельства смерти которого полиция Лонг-Айленда в настоящее время считает таинственными, мы получили известие, еще более значительное и неприятное для президента Боннера. Этим вечером, выступая перед ветеранами внешних войн в Сент-Луисе, бывший президент Шерман Тейлор отказался от борьбы, однако не в пользу своего бывшего вице-президента Прайса Куорлса. Менее часа назад Шерман Тейлор подорвал самую крупную мину за время последней кампании – он сменил партию. Отныне Шерман Тейлор – демократ, и всю свою мощную поддержку он передает айовскому миллиардеру Бобу Хэзлитту, соперничающему с президентом Боннером за выдвижение от демократов. Давайте посмотрим».


— И в свое время он помог тебе отослать Грани отсюда? — с досадой сказал Гест, он весь вечер пил пиво и опасался, что и эта ночь уйдет на разговоры, как в тот раз, когда она желала снова и снова слушать стихи про Свольд, но сказанного-то не воротишь.

Экран внезапно заполнил дальний вид на трибуну в Сент-Луисе, затем крупный план худого, решительного, несколько надменного лица бывшего генерала морской пехоты, позднее – республиканского президента Шермана Тейлора: уверенный взгляд, ясные глаза прирожденного вождя, короткие волосы с сединой на висках. Он улыбался, кивая восторженной толпе. Затем кадр сменился, захватив Тейлора на середине речи: сверхъестественно белые зубы, желваки мышц на скулах…

— Что ты сказал? — переспросила она. И опять заговорила о Вифлееме, о людях, записанных в перепись, в книгу Господа, их оттуда не вычеркнешь, что бы они ни делали. Диковинное толкование, подумал Гест. Но Ингибьёрг была чудо как хороша, и он не мог сдержаться, обнял ее, за стеной слышались шаги, смех, веселые голоса гостей, падающих в хрусткий снег, однако ж все звуки тонули во вздохах этой большой женщины, которая, кусаясь и царапаясь, яростно сражалась с маленьким исландцем из-за чего-то, совершенно им обоим непонятного и вовек неодолимого.


«Вы… и я… знаем, что это означает для американцев перед лицом разгорающегося пожара. Мы знаем, что живем в опасное время. И мы должны выбрать лучшего, кто поведет за собой эту великую нацию. Я глубоко уважаю достойного Прайса Куорлса, верного кандидата республиканской партии, и я испытываю немалое уважение и даже теплое чувство к человеку, который победил меня в борьбе за президентский пост четыре года назад, к Чарльзу Боннеру… Но совесть требует от меня открыто высказать, кого я выбираю своим президентом… и этот человек – Боб Хэзлитт, житель великого штата, нашего северного соседа, Айовы!»




Фьорд сковало льдом, можно было посуху дойти до песчаного островка, который дал имя усадьбе, и Ингибьёрг сказала, что с детства такого не видала, а потом добавила, что это хорошо, ведь ярловы корабли сюда не доберутся. Вообще никто не доберется.

Продолжительные аплодисменты заглушили окончание речи.

На землях усадьбы было несколько лопарских землянок, в горах, в стороне Свитьода, там они устраивались зимой, охотились, и там их застал тот вешний день, когда вскрылись реки, а из усадьбы явился запыхавшийся посланец, с сообщением, что им надо еще на некоторое время задержаться в горах: в усадьбу пришли люди ярла, и Ингибьёрг предоставила им кров.

На экране снова появился Коппел.

Ари и Рунольва при сем не было.

Накануне Гест уложил медведя, который только-только вышел из берлоги. Он спокойно стоял с рогатиной за спиною и, когда зверь напал, бросился наземь, как учил Рунольв, так что медведь напоролся на острие. Оказалось, самец. Они съели сердце, подремали на весеннем солнышке. Гест освежевал добычу, а шкуру отдал Рунольву, но тот изобразил на лице гордо-завистливую мину и отказался, Гест же, подтрунивая над ним, стоял на своем, ведь он вдобавок хотел, чтобы Рунольв проводил в усадьбу Ари, который сильно поранил руку, и в конце концов немой сдался, забрал с собой и шкуру, и Ари, правда с крайне недовольным видом, и отправился в усадьбу.

Потому-то, когда явился посланец, Гест решил пренебречь советом Ингибьёрг и прервать охоту. Грани и Харековы дружинники воспротивились, попробовали было удержать его, да разве такого остановишь! И они все вместе двинулись в усадьбу, по горной дороге через Отрадаль. Но не сумели переправиться через реку, пришлось снова подняться повыше в горы. Целый день потратили, шагая по вязкой, глубокой снежной каше. Только наутро, ближе к полудню, спустились по склону позади усадьбы и увидели по обоим берегам Сандау оттаявшую бурую землю, людей за работой, скотину, лошадей, обдуваемых первыми вешними ветерками, а к выходу из фьорда, в сопровождении двух небольших кнарров, шел огромный морской корабль.

– Паркер Деннис находится в Сент-Луисе и после выпуска новостей мы увидим его репортаж.

Ингибьёрг заметила их и стояла во дворе, с серьезным, чуть ли не оскорбленным видом, скрестив руки на груди, как скала. Гест хотел задать ей вопрос, но, услышав у пристани детские крики, поспешил туда и нашел Стейнунн и Халльберу примерно в таком же состоянии, в каком обнаружил их два года назад, — оцепеневших, растерянных, с помертвелыми глазами; Стейнунн без всякого выражения твердила, что ярловы люди увели Ари, забрали с собой, увезли! А Халльбера, словно придавленная к земле, умоляла Геста спасти его. Гест рывком поставил ее на ноги и сказал, что Ари сильный, он сам спасется и очень скоро опять будет здесь. Не задумываясь о том, слышат они его или нет, он снова и снова повторял эту фразу, пока вел их к поварне, где передал обеих на попечение Торгунны, сам же наконец подошел к Ингибьёрг и сказал, что она несколько перестаралась, позволив забрать мальчика.

У Дрискилла разболелась голова. Вот оно, падение второго ботинка. Вот что предсказывал Ласалл. Шерм Тейлор, героический генерал, бывший президент, взялся поддерживать демократов, лишь бы пригвоздить Боннера… Но как все будет разыгрываться? Прислушаются ли демократы к мнению бывшего республиканского президента? Пойдут ли за ним республиканцы?

— А что мне было делать? — отозвалась Ингибьёрг, едва ли не безучастно. — В усадьбе ни одного мужчины, а их больше шестидесяти человек.

Из Сент-Луиса вышел на связь Паркер Деннис, и Коптел спросил, что, по его мнению, все это значит.

— Раньше-то ты никогда не терялась.

— Я и теперь не растерялась. Дала ему ту монету, ну, знак, который ты принес от Эйстейна. Эйстейн поможет.

– Ну, Тед, я говорил с генералом Тейлором, и он сообщил, что собирается завтра вылететь в Миннеаполис на митинг Хэзлитта в Метродоме. Сказал, что будет на трибуне вместе с Хэзлиттом и даже обратится к собравшимся, которых ожидается около пятидесяти тысяч. После этого он останется с Хэзлиттом до самого съезда. Мне представляется, что стратегия этого двухпартийного единения состоит в том, чтобы отобрать у Боннера абсолютный центр партии, постоянно склоняющийся вправо. Если им удастся оттеснить Боннера влево или показать, что он ведет игру «я тоже», то они могут ожидать, что на съезде в Чикаго от него отвернутся многие делегаты. Надо подождать развития событий, Тед.

— Эйстейн пробыл у ярла четыре зимы, — сказал Гест. — И собирался нынешним летом в Исландию, если не отправился туда еще в прошлом году, и в любом случае Ари с ним не отпустят.

Паркер с Тедом продолжали говорить, но все существенное было уже сказано.

— Ты так говоришь, будто он ребенок, — сердито бросила она. — И будто ты ему отец.

— А ты говоришь так, будто у тебя нет сына, — отрубил Гест и пошел искать Рунольва, не нашел, но встретил Торгунну, и та рассказала, что ярловы люди не то и его забрали, не то он по доброй воле с ними пошел, в точности она не поняла, да и особого волнения не выказывала. Гест немного успокоился, но допросил сперва Стейнунн, а затем и Тородда о подробностях случившегося. Девочка сообщила, что Ингибьёрг велела ей спрятать золотую брошь, надеть на шею крест, серебряный крест Иллуги, и носить его напоказ, а вдобавок вымазать сажей лицо и руки и растрепать волосы, чтобы дружинники на нее не заглядывались.

Дрискилл выключил лампочку над кроватью и телевизор и улегся, прислушиваясь к шуму дождя и удивляясь, какого дурака он свалял. Тереза Роуэн его предупредила: для президента важно одно – попасть на второй срок. Ради пользы кандидата можно пожертвовать кем угодно.

Тородд же, по всей видимости, разделял практический подход Ингибьёрг. Когда Гест спросил, не кажется ли ему странным, что ярловы люди забрали с собой только желторотого Ари, да еще Рунольва, хотя у Ингибьёрг полно крепких трэлей, старик ответил, что увидать, ярлу не требовалось много народу, и прикинулся усталым, как обычно, когда надо было соврать или напустить туману.

Черт, как же она была права!



Ночью Гест не смыкал глаз, лежал и прислушивался к дыханию спящей женщины, которой прежде успел наотрез отказать, теперь же подумывал, не разбудить ли ее и не спросить ли, почему, препираясь с ним во дворе, она словом не обмолвилась про Рунольва, хотя такое известие успокоило бы его куда больше, чем разговор про никчемную монету. Вопрос этот не давал уснуть — выходит, она не хотела его успокаивать? — разрастался в потемках, заставил вернуться мыслями к минувшему Рождеству, когда он, лежа тут, под тем же одеялом, слышал, как она, совершенно ублаготворенная, произносит, что однажды записанного в книгу Господа оттуда уже не вычеркнуть, а это, насколько он знал, шло вразрез с поучениями Кнута священника насчет ненастоящих христиан, коих ждет впереди такое же беспросветно-мрачное будущее, как и грязных язычников. В конце концов Гест встал, пошел в сарай к Грани, разбудил парня, велел сесть и навострить глаза и уши, иначе не понять ему, что он, Гест, имеет сказать.

Заснуть снова оказалось трудно. Дрю умер, Тарлоу погиб в Айове, Тейлор переметнулся к демократам, поддерживая Хэзлитта… Кто-то ему звонил из Айовы. И не из Сентс-Реста ли?

— Сейчас ты пойдешь в дом и ляжешь в мою постель, я же посплю здесь. Ингибьёрг сама попросила об этом, а она привыкла, чтоб ее просьбы выполняли. Но ты ее не буди, ложись в постель и делай то, чего ждут от мужчины.

Грани усмехнулся, быстро оделся и ушел. Гест лег на его место и уснул, а проснулся от громких криков Ари, слышались ему и другие голоса, его собственный и девчоночьи, но, открыв дверь, он увидел одного лишь Грани. На дворе был день. Погожий вешний день. И тишину в Сандее как ветром сдуло.

— Ну, что сказала Ингибьёрг? — спросил Гест.

Над Дюпон-серкл раскатывался гром, окно осветилось вспышкой молнии, дождь лил ручьями, и он наконец стал засыпать.

— Сказала, что она мне мать, — в ярости бросил Грани. — Почему ты так поступил?

— А она не сказала?

Что же творится, черт возьми?

— Чего?

— Почему я так поступил?

Глава 6

Грани мотнул головой и буркнул, что не расположен играть в загадки.

Окна изнутри отпотели, дождь лил по стеклам, воскресные пассажиры уже в начале дня выглядели замученными – вот все, что заметил Дрискилл, откидываясь в кресле взлетающего самолета и оставляя внизу уменьшающийся на глазах Вашингтон.

— Она держала родство с тобой в тайне, потому что сперва хотела посмотреть, достоин ли ты стать хозяином этой усадьбы, — сказал Гест. — И отослала Ари прочь, оттого что не хотела выполнять обещание, которое дала ему насчет этой же самой усадьбы. Стало быть, ты оказался человеком достойным и можешь готовиться к…

Приткнувшись к окну, он начал прорабатывать «Нью-Йорк таймс». Версии происшествий, участником которых был он сам, сбивали с толку.

Грани, сжимавший в руке топор, в безудержной ярости ринулся вперед, но Гест увернулся, выскочил за порог, на подмерзшую за ночь землю, и остановился там, язвительно посмеиваясь. Глянул себе на ноги. Лед обжигал ступни. В голове роились мерзкие мысли, повторялись снова и снова. А Грани стоял и смотрел на него, тоже в недоумении.

Дрискилл сложил газету и решился взглянуть в лицо событиям, поглотившим его после приезда в Вашингтон – меньше суток назад. Президент попросил вернуться в Нью-Йорк и принять бразды правления в конторе Баскомба. Вернуться в Нью-Йорк и постараться свести к минимуму ущерб, проистекавший из связи Саммерхэйза и Тарлоу с фирмой, а следовательно, с Демократической партией и с Белым домом. Так будет лучше – с точки зрения президента. Дрискилл не путается под ногами и занят делом – по сути, не особенно важным. Если старина Бен понадобится, мы всегда успеем ввести его в игру.

— Я могу убить тебя, — тихо сказал Гест. — Или ты можешь обещать мне, что летом отправишься со мною к ярлу. Как по-твоему, что лучше — жалкая смерть прямо здесь и сейчас или подвиг в ярловом походе?

Грани уронил топор наземь и, чтобы отдышаться, наклонился, упершись ладонями в колени.

Беда в том, что президент не желает играть с ним в открытую. Он вызвал Дрискилла в Вашингтон из-за смерти Дрю, но едва Бен оказался под рукой, все принялись твердить ему, будто это он вздумал скрывать факты. Чем больше Бен об этом вспоминал, тем больше злился. Он ведь знал, что в Вашингтоне никому нельзя подставлять спину. Тереза Роуэн могла бы и не предупреждать. Но вот Чарли… он никогда не думал, что Чарли может его подставить, как только ему понадобится мальчик для битья.

— Не знаю, могу ли я дать тебе такое обещание, — сказал он, с трудом переводя дух. — Потому что не уверен, что сумею его сдержать.

И еще Чарли скрыл от него смерть Хэйза Тарлоу.

— Сумеешь, — отозвался Гест. — Только не говори Ингибьёрг, не то и усадьбы лишишься, и головы.

Грани с трудом оторвал ладони от коленей, плюхнулся на порог, устремил рассеянный взгляд на фьорд.

А Дрискилл за эти годы успел полюбить Тарлоу. Тот служил кем-то вроде уборщика на свалке политического мусора. Старый вояка, готовый на любое приключение, не боящийся срезать углы ради доброго дела. Хэйз был боец, человек старой школы, из тех, кто рискует всем ради своего суверена. Когда-то Британская империя рождала таких вагонами. Такие люди заслуживают преданности, и, посещая поля былых сражений, вы отдаете дань уважения таким людям, упоминавшимся в депешах с передовой, и, черт возьми, таких людей, как Хэйз Тарлоу, вспоминаешь, когда мимо проносят флаг.

— Она вечно рассуждает о Боге, — вздохнул он. — А сегодня ночью говорила о Сигурде сыне Транда, погибшем при Свольде… — Он вопросительно взглянул на Геста. — Это мой отец?

За время полета до Ла-Гуардиа Бен пришел к некоторым выводам. Если президенту не понравятся последствия, пусть вспомнит, как сам вывел Бена Дрискилла из игры.

— Кроме нее, о том никто не ведает, — сказал Гест. — Но сдается мне, все в этой стране погибли при Свольде.



«Бьюик» он подобрал на стоянке у вокзала Пенн, там, где оставил, и, вернувшись в дом, звеневший пустотой, побросав в сумку кое-какую одежду, выехал на север по Вест-сайд, потом вдоль Гудзона, через красивые, как игрушечки, городки вроде Доббс-Ферри и Тарритауна. Ему полегчало.

Первая половина лета выдалась теплая, тихая, день и ночь все росло, кипело жизнью; они рыбачили, работали в поле. В горах снова плавили железо, и Гест с Хедином дважды плавали в Хавглам, возили доски и трудились не покладая рук, однако ж тамошняя усадьба как была, так и оставалась воспаленной зияющей раной — для всех, кроме Хедина.

Мысли блуждали теперь по другим коридорам, заскакивали в другие комнаты и в другие города. Он вспоминал Хэйза Тарлоу. Тот был личностью, во всех смыслах этого слова. Хэйз Тарлоу сотворил себя сам, не хуже иного романа, а может, и лучше. Он словно вылепил себя из дыма и тени, достал из пустоты, как фокусник на сцене. Он мастерски играл в театре одного актера, и вам нравилось проводить с ним время, казалось, что вы соприкоснулись с чем-то настоящим, а позже вы обнаруживали, что это и в самом деле так. Его рассказы о прошлом никогда не повторялись, а выяснить, какая из версий ближе к истине, вы не могли, потому что все его дела были тайными, подковерными, приказы отдавались шепотом и нигде не записывались. Ни один из его рассказов не стыковался ни с чем другим. Но в них чувствовалась правда.

После того как ярловы люди забрали Ари и Рунольва, Гест опять вернулся в свой сарай — Ингибьёрг его не удерживала — и почти все время проводил вместе с Грани, в том числе и в горах. С Тороддом он теперь разговаривал нечасто, ведь, скорей всего, старик-то и дал Ингибьёрг роковой совет отослать мальчика прочь — мальчика, спасенного Гестом и ставшего частью его существа.

Он в свое время выполнял много необычных заданий, так или иначе, во благо своей страны.

Девочки тоже отдалились от Ингибьёрг, все больше водили компанию с сыновьями Рунольва. Если поблизости не было Геста. Иначе они с утра до вечера ходили за ним по пятам, слушая предания о пропавших горемыках, которые целыми-невредимыми возвращались домой из страшнейшей неволи. Он учил обеих ездить верхом. Они помогали вывозить с гор железные слитки, а когда Гест, нагрузив лодку товаром, выходил в море, им разрешалось править рулем. Дни шли за днями, и они все меньше говорили о брате. Гест тоже не заострял внимания на этой теме. Но в глубине души дивился, как скоро они все забыли, точно Грани полностью заменил им брата, Грани, который был всего двумя годами старше Ари, не страдал ни унынием, ни туманными недомоганиями, нет, он был резв, горазд на неожиданные выдумки и готов терпеть что угодно, лишь бы находиться подле Стейнунн.



– Немножко не из тех дел, в каких когда-нибудь признаются, Бен, – сказал он как-то вечером в баре Томми Мэйкема на Восточной Пятьдесят седьмой. – Если уж обращаются к последнему из Тарлоу, значит, пароль – все отрицать. Я живу в мире сумерек, честное слово. Страна Всеотрицай, где ты полагаешься только на себя, ровно на краю Бездонной Ямы. Ты за меня не беспокойся, Бен. Мне это нравится. Если я провалюсь, это мои проблемы, и ребята могут тогда выпить за упокой Хэйза Тарлоу.

Посреди лета мягкий восточный ветер сменился юго-западным, который дул неделя за неделей, нагоняя с моря тяжелые тучи, хлещущие потоками дождя. Затем он переменил направление, налетел с севера — сразу же захолодало и прояснилось, а следом с юго-запада вновь пришло ненастье. Грани время от времени вопросительно поглядывал на Геста — скоро ли тот потребует от него исполнить нелегкое обещание. Но Гест как бы не замечал его взглядов, пусть лето идет, он полагается на Рунольва, который, быть может, в благодарность за медвежью шкуру отправился к ярлу. Он даже говорил об этом с Тороддом, однако старик, тряхнув седыми кудрями, сказал, что не ведает, отчего нелюдим по доброй воле убрался из усадьбы, впрочем, Рунольв вечно искал приключений и не мог подолгу сидеть на месте, один Бог знает, что ему на роду написано. А еще Тородд добавил:

Тот разговор у Томми Мэйкема случился три года назад. Хэйз, как всегда, объявился невесть откуда и, позвонив в контору, потребовал, чтобы Дрискилл зашел к Мэйкему. Ему хотелось в компании Дрискилла обмыть их личную связь со свежеизбранным президентом.

— Морское ополчение — это не беда.

Они забрались в темную кабинку и пили кружку за кружкой, перебирая за пивом боевые перипетии прошедшей кампании. Тарлоу был занят, раскапывал грязь на кого-то с той стороны, когда выплыла новость, что Боннеру однажды чуть не предъявили обвинение в избиении первой жены. Ключевым словом было «чуть», поскольку та женщина попросту старалась очернить его репутацию. Боннер, тогда молодой конгрессмен от Вермонта, которому оставалось еще несколько лет до губернаторства, сумел отбиться и готов был отбиваться снова, почти тридцать лет спустя, упрямо пробивая себе дорогу к Белому дому. В тот раз Хэйз Тарлоу раздобыл обвинение в приставании к малолетним против главы администрации тогдашнего президента, и фальшивку с избиением жены благополучно похоронили. Как выяснилось, никто на самом деле ни к кому не приставал, но к тому времени, как «Тайм», «Пост», «Хард копи», «Каррент эффейр» и «Крайний срок» оставили бедолагу в покое, тот уже отправился домой в Калифорнию, а Боннер был избран. А оппозиция зарубила на носу, что с хозяином Хэйза Тарлоу лучше не шутить. Это была самая жестокая из жестоких игр – любимая забава Тарлоу.

Эйрик ярл словно бы разом обернулся вожделенной альтернативой переменчивым, безрассудным потомкам Прекрасноволосого, словно бы именно он установит в стране христианский закон и порядок. От меня пахнет мертвечиной, думал Гест. В глазах у него метались вороны. Враждебность Ингибьёрг. Он спросил, кто стоял во главе ярловых людей, но ответа опять не получил — Тороддово неведенье либо отсутствие интереса поистине не имело предела.

– Взглянем правде в лицо, иной раз бывает не так уж приятно, Бен, – говорил он. – Возьмем нашего друга Чарли Боннера, милейший человек, но вот взгромоздил свою задницу в президентское кресло и тут же заполучил колдовское могущество. По его воле люди могут… исчезать. Так вот, если я вдруг исчезну, тебе следует кое-что помнить. Если я однажды скроюсь за западным горизонтом в поисках Амелии Эрхарт или Говарда Хьюза,9 припомни, что я делал для своих хозяев и чем расплачивался за выполнение их поручений. – Он улыбнулся необычайно выразительно и многозначительно. – Нельзя же допустить, чтобы последний из Тарлоу покинул мир забытым и неоплаканным, верно?



Вот он наконец и исчез.

На исходе лета меж Сандеем и Тьоттой часто ходили корабли; у Харека ярл тоже забрал людей, правда с согласия хёвдинга, и было объявлено, что Эйрик готовится к походу на Англию, по требованию датского конунга Свейна Вилобородого,[55] его тестя и давнего союзника в борьбе против конунга Олава. Поэтому Харек решил вернуть своих дружинников из Сандея. О Грани он не упомянул, и тот остался в усадьбе, ведь она и была его домом. Ночевал он в комнате подле Хединовой, то бишь положением как бы сравнялся с управителем. Но от Ингибьёрг по-прежнему держался на расстоянии и слова Геста ставил выше суждений главных здешних распорядителей — матери своей и Тородда; Грани был вольной натурой, однако сейчас его переполняла любовь — любовь к Стейнунн, а путь к Стейнунн вел через Геста.

– Ты – частный детектив, – задумчиво протянул тогда Дрискилл. – Частный детектив президента. Государственный служащий. Ты на особом положении. Медали тебе не светят.



Осенью, когда началась путина, Гест позаботился, чтобы и сам он, и Грани получили в свое распоряжение по челну с командой из четырех многоопытных трэлей, которые чуть не всю жизнь провели в море и в самых ужасных обстоятельствах творили сущие чудеса. Шхеры у входа во фьорд были на редкость коварны и стояли густо, но как раз за ними располагались лучшие рыбные банки. И вот однажды, когда ветер разбушевался не на шутку, лов пришлось прервать, и Гест приказал зарифить паруса на обоих челнах.

– Ты все в точности понял, друг милый. Именно. Работенка там, работенка здесь, подтереть мостовую, где сбили прохожего и укатили не оглянувшись. Я – ходячие глаза и уши. Я невидимка. Я – тень в темноте. – Он потянул себя за нижнюю губу, прежде чем украсить ее последней сигареткой из пачки «Лаки страйк». Промычал себе под нос: «Пока мне огоньку подносит Люцифер, я буду улыбаться, будь я проклят, улыбаться!» – и щелкнул зажигалкой. – Мы, те кто возделывают поля Страны Всеотрицай, на медали не рассчитываем. – Заметив тревогу на лице Дрискилла, он похлопал того по руке. – Не беспокойся, парень. Я в этой стране как дома. Когда я отдам концы, нарисуй мне улыбку на лице. Я славно пожил. Похороните меня у реки. Мне это будет приятно. Всякая река, если вдуматься – река жизни.

Они вошли в шхеры, как вдруг среди пенных бурунов прямо по носу Гест заметил какое-то движение — вроде как птицы, бакланы на скале, но нет, это оказались люди и разбитый корабль, не то двадцатиместный челн, не то кнарр, который напоролся на риф и в этот миг еще балансировал на краю обрыва, однако очень скоро превратится в обломки и канет на дно.

Прошло три года.

Гест взмахнул рукой, подавая знак Грани. Парень тоже заметил разбитый корабль, налег на рулевое весло, подстроился в кильватер, и оба направились к терпящим бедствие людям, цеплявшимся за камни и жгуты бурых водорослей, кто в воде, кто на самом рифе, рты у всех разинуты, как у мертвецов, но крики тонули в реве ветра, и Гест никак не мог определить, сколько там человек, то у него выходило десять, то четырнадцать, то всего шесть. Он приказал трэлям чуток прибавить парусов и лавировать. Они прошли несколько саженей против ветра, взяли курс прямо на риф и аккурат в последнюю минуту успели лечь в дрейф, иначе бы уперлись носом в скалу, и тут Геста вновь поразила та же леденящая мысль, что так упорно вела его к Хавгламу: как наяву, он увидел разбитую лодку на зеленой траве, услышал голоса, оказавшиеся детским плачем, — и, надвинув капюшон на глаза, он крикнул Грани:

У Хэйза Тарлоу имелось тайное убежище. Дрискилл узнал о нем совершенно случайно. Знал ли кто-то еще, или он один? Тарлоу по большей части проживал в отелях, или в загородных домиках своих друзей, или на охраняемых правительственных квартирах: он постоянно перемещался и старался не оставлять следов. Так продолжалось годами. Но порой ему требовалась передышка, время все продумать, составить планы, собраться с мыслями, послушать музыку. Однажды на выходных что-то толкнуло его пригласить в свое убежище на Гудзоне Дрискилла, и Дрискилл, вопреки обыкновению, принял приглашение.

— Знающий эти места на риф не напорется!



Оттуда он и собирался начать поиски ответов на вопросы, оставленные Хэйзом Тарлоу. Зачем он отправился в Сентс-Рест? На кого работал? Почему ему пришлось умереть? Почему пришлось умереть и Саммерхэйзу, и Хэйзу Тарлоу?

Они опять зарифили паруса, Гест велел трэлям сесть на весла, подойти к рифу с подветренной стороны, и там, покачиваясь на пенной зыби, ждать, пока Грани станет рядом, борт к борту.

Бен Дрискилл собирался это выяснить. А щепки пусть летят, сколько им угодно.

— Кто ваш предводитель? — крикнул Гест мокрым, оборванным горемыкам, которых наконец сумел пересчитать: их было одиннадцать человек. Один привстал на колени, раструбом приложил ладони ко рту:

Он наконец добрался до развилки с баром и рестораном на той стороне и принялся медленно вилять по извилистым улочкам, поднимающимся над Гудзоном, тысячекратно увековеченным художниками, с тех пор как первый из них попал сюда и был потрясен его теплотой и величием. Солнце стояло высоко, и река лениво золотилась, как мерцающая ленточка. Грунтовка тянулась от обветшалых окраин городка и продолжала вилять, чуть не складываясь вдвое, огибая холмы. Когда он углубился в лес, ветки сосен и елей приглушили вечерний свет.

— Я Онунд сын Стюра, исландец, — с трупом расслышали они. — Со мною исландцы и люди ярла, держим путь в Тьотту.

Гест уже узнал Онунда — или чутьем угадал, что это он, — крикнул в ответ, что они работники из Сандея, знаком велел Грани табанить и сказал ему, что перво-наперво каждый из них доставит на берег трех человек, потом они возьмут еще четверых, а кормчего снимут со скалы последним, таков здешний обычай.

Он свернул с двухрядной дороги на проселочную, потом на засыпанную хвоей колею, в надежде, что правильно запомнил повороты. Ветки цепляли капот и борта машины, которая, словно большое любопытное рыло, закапывалась все глубже между холмами. Потом «Роуд-мастер», как пробка из бутылки, вылетел на округлую прогалину, где – так и есть! – на краю притулился покосившийся сарай в облупившейся красной краске и с висячим замком на двери, а на дальнем конце, ближе к реке, стояла тайная хижина. Заросшая бурьяном и кустами, утонувшая в палой листве, сквозь которую в тени пробивались желтоватые ростки новой травы. Ветра прошедших зим сбросили на газон куски кровли.

Грани вопросительно посмотрел на него, но перечить не стал. И Гест прокричал все это людям на скале. Онунд кое-как призвал своих спутников к порядку, по его команде они один за другим бросались в пенные буруны, откуда их поднимали на борт, измученных, закоченевших, потерявших дар речи, не способных ни грести, ни парусом управлять. Но боковой ветер благополучно привел челны в Сандей, где у причала ждал Хедин. Гест попросил управителя сделать вместе с Грани еще один рейс и снять с рифа оставшихся людей — всех, кроме кормчего.

Низкий дом был выкрашен в темно-коричневый цвет, на крыше углами топорщились заплаты. На летних ставнях краска облезла, обнажив дерево, но они все еще держались на окнах. В водостоки и канавки набились груды листьев. Дрискилл по мощеной дорожке прошел к раздвижной двери, слегка перекосившейся в проеме. Он никогда еще не видел более заброшенного места.

— Он проделал долгий путь из Исландии, чтобы встретиться со мной, и я не могу лишить его такого удовольствия.

Он попробовал дверь, которая, разумеется, оказалась не заперта. К чему запирать так надежно укрытое жилье? Войдя, он включил свет. Кухня осталась справа, несколько шагов привели его в большую комнату с широкими половиками, креслами «Адирондак» и мебелью «Стикли» в стиле миссий – очень старой и, возможно, стоившей небольшого, но солидного состояния. Хэйз это тоже знал: он сказал как-то, что мебель – часть его пенсионного фонда. Еще он говорил, что миллионное состояние запрятано у него в доме, и в сарае, и в окрестном лесу – не в золоте и не в драгоценностях, а в информации, которую он надеялся никогда не использовать. Но если в старости ему придется туго, а кое-кто из старых работодателей и друзей забудет о нем и оставит без гроша и без любви… «Ну, я им налажу телегу, – говорил Хэйз. – Я выставлю информацию на продажу. Нет, продам не им, а издателям, которые сведут меня с писателями. В конце концов, помнишь „Бумаги Пентагона“? – все было законно. Предлагать выкупить ее прежним работодателям? Нет, Бен, это был бы шантаж, а Хэйз Тарлоу не шантажист!»

Хедин тоже вопросительно посмотрел на него, коротко фыркнул, подозвал четверых отдохнувших трэлей и сел за рулевое весло. Гест отвел потерпевших кораблекрушение в усадьбу, где Ингибьёрг встретила их с обычным радушием, распорядилась дать им сухую одежду, накормить, перевязать раны.

Потом Гест вышел вместе с нею во двор и сказал, что придется ей как следует пораскинуть умом, ведь это все люди Онунда сына Стюра, а сам Онунд до поры до времени сидит на рифе. Сначала Ингибьёрг не поняла, о чем он толкует, Гест повторил еще раз, и тогда губы ее скривились в недоброй усмешке:

— Еще с весны мы отвернулись друг от друга.

Остановившись в гостиной, разглядывая большие окна с частым переплетом, открывавшие вид сверху на далекий Гудзон, Бен гадал, что именно Хэйз держал здесь, где именно и что с этим станется теперь, когда старик Хэйз задрал лапки кверху. В таких делах никогда не удается просто погоревать о друге – приходится обдумывать все повороты, все возможности того, что бомба рванет прямо под твоей машиной. Вся информация – в доме, в сарае, где-то в лесу. Просто сгниет со временем?.. Безумие. Что он мог знать? Кто знал, что он знает? Впрочем, это уже совершенно другой след. Не относящийся к кампании, к той каше, которая довела его до смерти. Чем Хэйз занимался в этот раз – вот вопрос.

— Верно, — кивнул Гест. — Однако ж все можно изменить.

— Это твой папа, — сказала Яна, улыбнувшись дочке. — Знакомьтесь, Мартин Романович, эту шалунью зовут Ева Мартиновна Вейкина. Надеюсь, вы подружитесь.

Дрискилл щелкнул выключателем в маленькой кухоньке, смешал себе выпивку из запасов джина и тоника. В кухне было чисто. Газеты аккуратно сложены на кухонном столе: третье мая, четвертое, пятое… С трудом верилось, что Хэйз сюда не вернется.

Мартин обнял своих любимых женщин. Он был счастлив.

— Для кого я должна это сделать — для себя или для тебя?



Внимание!

Дрискилл припомнил, что Дрю как-то раз небрежно заметил: «Я слышал, он несколько недель был в отъезде». Теперь Бен гадал: с чего бы Дрю Саммерхэйз оказался в курсе разъездов Тарлоу? Если они его не касались? Когда и где слышал Дрискилл это небрежное замечание Дрю? В конторе, совершенно между прочим: кажется, кому-то потребовались услуги Тарлоу. Дрю прозвал его «Брат Тарлоу» – любовно.

— Ни для кого из нас, — резко бросил он. — Мне твоя помощь не нужна, я перво-наперво об этом позаботился, а уж потом обратился к тебе. — С такими словами он зашагал вниз, к причалу.

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Но Ингибьёрг окликнула его, попросила подождать. Гест выполнил просьбу. Она догнала его и остановилась чуть ниже по склону, как бы сравнялась с ним ростом, чтобы обоим нелегко было спрятать глаза.

Он взял с собой стакан и уселся на пол спиной к диванчику, посреди большого ковра, окруженный всем, что выгреб из ящичков и сгреб со стола. Предстояло просмотреть множество бумаг, скрепленных резиновыми ленточками, телефонных книг, вырезок – этих непременных осколков разбитой жизни.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

— Ты знаешь, как обстоит со мною? — спросила она.

Он медленно осушил стакан в память Хэйза Тарлоу. Час спустя он пялился на то, что нашел, и пытался что-то понять.

— Да, — нехотя ответил он.

— И тебе известно, что ребенка я жду от тебя, а не от кого-то другого?

Листок дешевой желтой бумаги с небрежно нацарапанным: «Р – НДК» – это выглядело как название рэп-группы и могло относиться только к Национальному демократическому комитету. Ниже на том же листке записан телефонный номер. Дрискилл сверился со своей телефонной книжкой. Номер Кларка Бекермана в Арлингтоне, Вирджиния. Может, ему известно, что означает «Р». Заметка вызывала вопрос: что связывало Тарлоу с НДК? Работал на них? Или следил за ними, кого-то проверял? Прибегал ли когда-нибудь НДК к его услугам?

— Да.

На другом листке – подчеркнутая и обведенная запись: «Ай-си-оу».

— Мне не нужны сыновья-сироты, — сказала Ингибьёрг. — И мужчины без сыновей тоже. Поступай с этим болваном как хочешь, но будь осторожен, а я присмотрю за его людьми.

Секунду Гест с удивлением смотрел на капельки слюны, скопившиеся в уголках узкого рта Ингибьёрг; эта женщина с крестом на шее и ветром во взгляде снова нашла выход, нашла лазейку, и он, толком не сознавая, по душе ему это или нет, все же поблагодарил ее, чопорно и торжественно, как чужак благодарит за щедрую трапезу, и спустился в бухту. Вскоре подошли Хедин и Грани, доставили остальных, из которых один находился между жизнью и смертью, кроме того, на борту было двое погибших.

Гест взял с собой троих трэлей, среди них Эгиля, в которого Халльбера некогда бросала камешки и который с той поры смотрел на Геста как верный пес, готовый без колебаний пожертвовать собой.

Спутниковое агентство.

— Ветер сильный! — крикнул Хедин им вдогонку.

— Ветер сильный, — эхом повторил Гест.