Проект

1

Небольшая – метров десять, – почти квадратная комната была освещена только настольной лампой с металлическим колпаком и от этого выглядела совсем крошечной, напоминала пещеру или нору; стеллажи с книгами, шкаф, морщины штор казались неровными каменными стенами. И как пришедшие навестить умирающего отшельника, сидели у черного письменного стола двое. А третий, тот, к кому пришли, лежал на диване, укрывшись одеялом и отвернувшись.

– Т-та-ак, – один из гостей, здоровенный, светловолосый парень в мохнатом просторном свитере, лицом совсем молодой, а в движениях, манерой говорить – матерый мужик, снял со стола бутылку, – счас хлобыснем – и наладится. Самое надежное средство от депрессанта. – Он с хрустом отвинтил крышку, стал наливать в стопочки. – И родоки твои, Серег, дело знают: гляди, огурцы, колбасятинка. Ты только всё, как этот… А, ла-адно… – Поставил бутылку, потер ладони о ляжки. – Ну, вставай давай… Слышь, Серега?..

Второй, худощавый и, кажется, высокий юноша в пиджачке, обидчиво-безнадежно махнул рукой:

– Давай без него. Царевна мертвая.

– Да не. Как?.. Серё-ог! – Здоровый явно терял терпение. – Счас ведь подкину, блин. Знаешь, как в армаде таких лечат? В пять сек! – Помолчал, ожидая реакции на угрозу; реакции не было. – А, хрен с тобой, в натуре! Давай, Олега.

Они чокнулись. Выпили. Не закусили, не выдохнули шумно, будто это была и не водка. Продолжали сидеть, глядя на лежащего.

– Ты пойми, – заговорил Олег резко, так что здоровый вздрогнул, – все же тебе помочь хотят. А ты… как будто мы виноваты, что так… Юрич вот твои рассказы в интернет загрузил, адрес сделал…

После смерти старого Дольгута он еще ни разу не переступал порог этого дома, и дом принял его с холодной отчужденностью. Андреу включил обогреватель, зажег свет, но, как он ни старался согреться, холод не желал уходить, вился вокруг него подобно чересчур назойливой хозяйке. В его бывшей комнате все осталось по-прежнему, если не считать толстого слоя пыли на мебели. Игрушечные солдатики, застывшие стройной шеренгой, школьные тетрадки, его фотокарточка с улыбающейся мамой в потемневшей серебряной рамке, любимые комиксы, стопкой сложенные на тумбочке... Кое-как он устроился на дряхлой узкой кровати и не заснул, пока не разобрал мысленно все ящики прошлого, бережно перекладывая одно воспоминание за другим. Только окончательно примирившись с собственным детством, он позволил себе забыться.

– Да ково – Юрич! – возмущенно-добродушно перебил здоровый. – Аньке дал, она сделала. Я-то… – Он с удовольствием усмехнулся: – У нас когда информатика эта была, так я на втором уроке что-то с компом такое сделал – он с ума, короче, сошел. Больше не пускали. Тройбан поставили в конце года… Да и хрен с ним – на халяву, считай! – Оживившись от воспоминаний, Юрич быстро налил себе и Олегу, поднял стопку. – Серег, присоединяйся давай. Расскажи, докуда доехал, чего увидал на белом свете? Ты ж у нас теперь, как этот… как его?… Конюхов. Ха-ха!

Заметив, что Олег делает знаки, чтоб не дразнил, он отмахнулся:

Сорок лет он не видел сны, и вот теперь они к нему вернулись. Его подсознание вольно бродило среди полузабытых образов — удовольствие, которого он не испытывал давным-давно, поскольку, уходя от родного очага завоевывать мир, оставил дома свою детскую невинность и ее незамысловатые фантазии. Сны будто бы все это время пылились под кроватью, брошенные хозяином за ненадобностью. Как изношенные до дыр старые ботинки, расползшиеся по швам и тихо скончавшиеся в уголке отверженного пространства, имя которому — «больше никогда». И вот по прошествии десятилетий на заре ему приснился обычный человеческий сон. Андреу словно слышал, как в комнату вошел отец и, думая, что он спит, обнял его. И это было хорошо. Старик обнимал усталого немолодого сына, добрые морщинистые руки гладили растрепанные волосы. И Андреу позволил себе раствориться в тихой отцовской ласке. Рояль молчал, не доносилось ни звука, вокруг был только ночной мрак и запах отца, надежного защитника, и теплая старческая ладонь на щеке.

– Да ладно, Олега, не мимикрируй. Я Серегу в этом плане полностью одобряю. Надо отсюда когти рвать. По-любому… До армады как-то жил и жил. Не тужил. А когда везли нас, смотрю, ни фига ж себе, какая страна-то огромная! Братск проехали, Тайшет, Красноярск, Ачинск. Двое суток, прикиньте! Степи такие начались – одна трава до края… Ла-адно… Сейчас снова тут. И – тоска. У меня, прикиньте, тоска! – Он изумленно выгнул губы, но тут же хохотнул. – Да-а… Поэтому надо сваливать. Только надо как-то с умом, а не так… Детский сад, Серег, если честно. – Юрич помолчал, словно глубоко-глубоко задумался, но через несколько секунд подхватил стопку. – Хлопнем, пацаны, за всё доброе! Чего, блин? Прорвё-омся!

Ровно в семь утра его разбудило неизменное радио в соседней квартире Кончиты Маредедеу. Андреу вышел в узкий коридор. В висках пульсировало похмелье воспоминаний. В гостиной пробившийся сквозь шторы лучик рассвета резал рояль надвое, окружая его таинственной игрой светотени. Андреу подошел к инструменту, думая об отце, Борхе и Авроре. Здесь еще недавно сидела женщина, отнявшая у него покой. Следуя за ее воображаемым жестом, он откинул крышку, чтобы погладить клавиши, и в лицо ему со сверхъестественной силой пахнул аромат роз. Это было не то пианино, которое он помнил с детства. Рояль излучал древнее, аристократическое благородство и, несмотря на свое увечье, сдержанно улыбался неполным комплектом зубов слоновой кости. Внезапно Андреу охватил страх, дрожащими руками он захлопнул инструмент. Благоуханный ветерок исчез.

Неожиданно лежащий откинул одеяло и встал, пригладил волосы:

Подглядывая в дверной глазок, Кончита увидела, как он выходит. Последние сомнения развеялись: это Жоан Дольгут, такой, каким был тридцать лет назад. Дух старика, как она и подозревала, до сих пор обитает в квартире.

– Да уж… – Сел к столу, взял свою рюмку. – За встречу!



Юрич обрадованно закивал:

Дома Андреу ждал тщательно отрежиссированный спектакль под названием «Праведный гнев Титы». Указывая обвиняющим перстом на его изрядно потрепанный костюм от «Армани», жена требовала признаться в измене, которая, дескать, и так налицо. Изображая оскорбленную невинность и без конца спрашивая, где он провел ночь и почему не предупредил ее, Тита бесподобно разыграла сцену бешеной ревности. Случай подвернулся очень вовремя, и она, разумеется, не собиралась его упускать.

– Во, молодец, Сергулёк! Наш пацан…

— Что, до утра загулялся? — Андреу молчал, и она набрала в легкие побольше воздуха: — Хороша твоя девка, не так ли? Небось дает, как ни попросишь, да? Ты только посмотри на себя! Так и знала, что тебе только шлюх подавай! Девочек твоего уровня — да, дорогой?

Олег сидел как бы отдельно, нахмурясь, рассматривал хозяина комнаты. Но когда стали чокаться, тоже произнес свой тост:

В кухню ворвался Борха.

– Чтобы побольше пройти дорог и поменьше сделать ошибок!

– Мудро. – Здоровый проглотил водку, на этот раз смачно, протяжно выдохнул; бросил в рот кругляшок огурца. – Ништя-ак!

– Да, – явно с иронией в голосе согласился Сергей, – бухать лучше всего. Напиться и отрубиться, напиться и отрубиться…

— Замолчи сейчас же! Не говори так с папой! — закричал он на мать.

Юрич пожал плечами:

— Да бог с ней, Борха. Она сама не понимает, что несет. Яд с языка капает, надо ж его куда-то сцеживать.

– Вообще-то, это самое лучшее. Согласен. Но это не жизнь получится. А в жизни – надо работать. Когда не работаешь, тогда всякое и лезет в башку… Я и не знал, Серега, – голос его изменился, стал суше, – что ты рассказики пишешь. Всё вроде читателем, помню, был, с книжками бегал, а тут… Хм… Но жестоко ты, конечно… – И, досадливо покряхтывая, стал наполнять рюмки.

Тита обожгла его взглядом и заверила:

– Что – жестоко?

— Об этом узнает мой отец. Вот увидишь.

– Ну, всех нас описал. Мне Анька в компьютере показала, я почитал – жестоко.

– Зато правду, – произнес Олег.

— Прекрати ему угрожать! — взмолился Борха. — Мне стыдно за тебя, мама.

– Да не знаю. Не думаю, что уж мы в натуре такие дебилы. Вроде, хм, получше как-то.

– Нет, Сережка все один к одному написал… к сожалению…

— А ты молчи и учись! Если бы не я, еще неизвестно, кем бы ты был сейчас... скорее всего, мелким ничтожеством, как твой папаша. Знаешь, почему у тебя моя фамилия? Потому что даже этого он не мог тебе дать.

– А как ты прочитал? – вдруг с тревогой спросил Сергей у Юрича. – Там же дискета была. – Он посмотрел на Олега. – А?

Олег стал оправдываться:

— Довольно, — сухо оборвал Андреу. — Никогда больше не смей обращаться ко мне в подобном тоне, особенно в присутствии сына. Ясно?

– Дискета, да. Я сам ведь набирал, потом согнал на дискету, отдал вот Юричу…

– А мне Анька в компьютере показала, – продолжил Юрич. – Зачиталась, меня позвала. «Это же ты!» – говорит. Я посмотрел, а там такой… Только имя другое, ну и до армии еще. Обезьян какой-то. Сначала очень хреновато стало, даже идти хотел разбираться, но ты уехал уже… А, ладно, пиши, хрен с тобой. – Он поднял стопку. – Главное, что живой вернулся. Остальное потом… Ну, поехали!

Дверь оглушительно захлопнулась. Борха ушел без завтрака, не попрощавшись.

Выпили. Закусили. Разговаривать дальше было вроде не о чем.

– Блин, таким мудаком себя чувствую… – Сергей потер лоб.

Следующие несколько дней Андреу провел, выясняя со знакомым адвокатом размеры своего состояния и что с ним будет в случае развода. Вместе они прикидывали, как можно обойти пункты брачного контракта, который его вынудили подписать перед свадьбой. Обсуждали условия раздельного проживания, его права в случае измены Титы и варианты развития событий в обратном случае, опеку над сыном и его содержание, акции и доходы компании, находящейся под его руководством, раздел имущества, в том числе особенно ему дорогого: парусной яхты, домов в Льяванерес и на авениде Пирсон, его коллекции кабриолетов, ложи в Лисео, акций в различных клубах, от мореходного до клуба верховой езды... Разложив все по полочкам, Андреу пришел к выводу, что не намерен терять ни кусочка своей собственности, не говоря уже о половине. И решил отгородиться от неурядиц супружеской жизни, нацепив маску холодного достоинства.

– Чего? – не понял сразу Юрич, а поняв, усмехнулся: – А-а, да ла-адно, всяко бывает…

Титу его поведение, конечно, раздражало, но и она не была готова сделать первый шаг. Андреу больше ни разу не давал ей повода заподозрить его в каких бы то ни было связях на стороне; напротив, к ее возвращению он всякий раз уже чинно сидел дома. Семья снова вошла в привычную колею будней, где каждый занимался своими делами и жил сам по себе.

– С таким… с таким пафосом уезжал, втирал Олегычу на станции, как мне там хорошо станет, как людей найду, всё такое… и – вот… – Сергей с отвращением оглядел комнату. – Прав ты тогда был, Олегыч. Смешно получилось… Пока ехал – классно, прямо, наверно, счастье. Сидел, чаёк пил… стакан с подстаканником… Мечтал. Впереди поезда хотелось бежать… Приехал утром, погода классная, солнце, листья под ногами шуршат. «Ну всё, – думаю, – сейчас начнется жизнь…» Целый день по Новосибу гулял… Красный проспект, Оперный театр… На людей смотрел. Своих искал. Казалось, они внешне даже свои. Узнаю. А все бегут, носятся, машины эти. Суетня в сто раз круче нашей. Даже крышак поехал – уже и не соображал, что, зачем, где я вообще… Потом вечер – и куда идти? На вокзале сидел, в зале ожидания, где без билетов… А там сиденья такие, не как у нас, а с этими, с подлокотниками. И не ляжешь. И какие-то бродят… У нас бичи, ну, свои все-таки, а там… Страшные. И я среди них.

Борха уже не первую неделю блаженствовал, исполняя сонаты собственного дедушки, — правда, еще не зная, что они дедушкины. Тита успокаивала нетерпение любовника, до предела выматывая его в постели, а Андреу пребывал на седьмом небе, наблюдая — издалека и с величайшей осторожностью — за сыном и его прелестной учительницей. Музыка, доносящаяся из комнаты, где проходили занятия, трогала его до глубины души. До такой степени на него не воздействовала даже любимая опера «Турандот», которую он почитал верхом изысканности. Когда эта женщина прикасалась к клавишам, сердце заходилось от любви и печали. Всем телом он откликался на каждый звук и замирал в трепетном ожидании, едва пианино умолкало. Мягкое обхождение Авроры с его сыном, ее легкие жесты, ее нежный голос, заполняющий паузы, — все его завораживало. Что ж удивляться, думал он, что отец до конца своих дней любил мать Авроры. Наверное, она была такая же, неземная. Чем дольше Андреу ею любовался, тем сильнее одолевало его желание найти и понять свое прошлое.

– Да, – поддержал Юрич, – бичарой счас проще некуда стать. Отцепишься только – и покатился.

После очередной беседы с Гомесом, упорно настаивавшим на необходимости собрать дополнительную информацию за пределами Барселоны, и нескольких обрывочных фраз, брошенных в полубреду Клеменсией, он решил самостоятельно исследовать Канны и их окрестности, чтобы полностью восстановить отроческие годы отца, проведенные на чужбине. Во-первых, он попробует разузнать что-нибудь о месье Филиппе и мадам Тету, во-вторых, поищет в Кань-сюр-Мер сведения о родственницах, приютивших мальчика во время войны, а также Пьера Делуара-младшего, лучшего друга, чье имя упоминается чуть ли не на каждой странице отцовского дневника.

– От чего отцепишься? – спросил Олег как-то с вызовом.

– Н-ну, от всего вот этого. От родоков, от дома, работы. От жизни нормальной.

Неделя сменяла неделю, и наконец наступила весна. Перед отъездом во Францию Андреу навестил могилу отца, над которой теперь возвышалась величественная скульптура. Он заказал статую черного мрамора, напоминающую роденовского Бальзака, и велел установить ее в метре от надгробной плиты с именами Соледад и Жоана, дабы почтить память последнего. В загородном цветочном магазине он оплатил вперед еженедельную доставку четырех сотен белых лилий, полностью покрывающих простой черный камень, — пусть усопшие радуются цветам. Конечно, он всякий раз находил на могиле лилии, оставленные Авророй, но теперь ему казалось, что скромный букетик недостаточно выражает его чувства к покойному отцу, проснувшиеся с таким опозданием. Беспомощными, хоть и широкими, жестами — внушительным памятником, ворохом цветов — он пытался искупить десятилетия равнодушного отречения, выпросить прощения за причиненные страдания. И здесь, перед лицом мертвых, он дал себе слово заполнить пробелы в истории отца, а значит, и в своей собственной.

Сергей усмехнулся:

– Нет, лучше бичом, наверно, чем так. – И стал наполнять стопки.

Пять часов красный «феррари» без остановок мчался по шоссе. Водитель наслаждался скоростью, свободой движения и мысли, пока не въехал, изрядно утомленный, на бульвар Ла-Круазетт. С французским кокетством улыбались клумбы желтых и лиловых азалий. Пляжные зонтики, раскрасившие побережье в бело-синюю клетку, прикрывали от ультрафиолета дряблую кожу пожилых богачей. На столах, покрытых длинными скатертями, переливались в бокалах умеренные вечерние аперитивы. Казалось, будто кто-то подготовил к киносъемкам грандиозную площадку и вот-вот раздастся команда «Мотор!». Самые респектабельные — в финансовом отношении — старики съезжались сюда отпускать на волю свои последние фантазии. Канны превратились, если закрыть глаза на разницу культур, в своего рода европейский Бенарес[17], где люди — в данном случае исключительно состоятельные — доживали свой век. Андреу был здесь давным-давно и теперь с интересом отмечал перемены. На заре своего брака он каждый год путешествовал по Ривьере с Титой и ее друзьями, и, на славу погуляв в Сен-Тропе, они непременно направлялись в Канны. Не забывали завернуть и в Сен-Поль-де-Ванс, где для них рекой лилось шампанское и многолетней выдержки бордо, а на стол подавались живые устрицы и гребешки. Все это происходило в таких ресторанах, как, например, «Золотая голубка», которому прежние владельцы, Ив Монтан и Симона Синьоре, придали неподражаемый богемный лоск, сохранившийся по сей день. В этом мире его жена чувствовала себя как рыба в воде. Но сейчас он приехал один и смотрел на город другими глазами. Канны, где прошла юность его отца...

– А чего вернулся тогда? Сидел бы в этом своем Новосибе, копейки на вокзале шкулял и смеялся от счастья.

– Струсил, Юрич. Понял, чего я стою… Ничего я не стою… Что, как, выпьем?

Номер Андреу забронировал в отеле «Карлтон». Как обычно, его обслуживали на высшем уровне. Шофер припарковал его автомобиль, носильщик забрал из багажника чемодан и понес наверх.

– Выпьем, – согласился Юрич, – это дело нехитрое. Но вот меня хоть счас от родоков отцепи – нет, не пропаду. Работа есть. Пускай там три тыщи платят всего, но на самое необходимое хватит. Плюс питание три дня в неделю. Армейку прошел – тоже плюс. И женщина появилась – в любой момент могу к ней переехать. Зовет.

Вокруг как будто остановилось время. Отель хранил верность роскошным интерьерам, которые в свое время настолько заворожили Альфреда Хичкока, что значительную часть сцен для фильма «Поймать вора» он отснял именно здесь.

– Что это у тебя за женщина? – недоверчиво прищурился Олег.



– Хм… Не могу называть пока. Нехорошо. Но – крутейшая! Сама на меня припала. Я и думать не мог, просто там сидел, в будке своей, смотрел на нее, а она взяла и сама начала. И – в-вот, короче… Ладно, бери, Олега, стопарик.

В вестибюле портье за стойкой, узнав постояльца, рассыпался в приторно-любезных приветствиях. Как же, спустя годы снова изволил пожаловать самый щедрый податель чаевых, какого ему доводилось встречать. И если раньше угодившему работнику перепадали от него крупные купюры франков, то теперь это, несомненно, будут того же достоинства евро, что еще выгоднее. Так или иначе, этот человек никогда не скупился на выражения признательности. Поэтому портье, вручая ему ключ, пламенно заверил «месье Андре», что персонал отеля — в первую очередь он сам — всегда в его полном распоряжении.

Олег взял стопку, покачал ее:

Благосклонно кивнув, Андреу решил поймать его на слове — вероятно, этот ретивый служащий сможет помочь ему в поисках. Они договорились встретиться на следующее утро, после завтрака. А пока Андреу отправился отдохнуть с дороги.

– Пива бы…

– От пива тупеешь, – отозвался Сергей.

Наверху в апартаментах он плеснул в стакан двойную порцию виски и, пока наполнялась ванная, заказал на вечер, несмотря на отсутствие аппетита, столик с видом на море в колоритном ресторанчике «Ле Тету» в Жуан-ле-Пене. Ресторанчик славился вкуснейшим буйабесом, а также тем, что ни при каких обстоятельствах не принимал кредитных карт ни у одного клиента, будь он хоть трижды магнат. Впервые Андреу собирался ужинать там один.

– Я бы не отказался. Легче.

Немного отдохнув и полистав страницы потрепанной серенькой тетрадки, с двойным виски в желудке и тремя именами в уме он вышел на улицу и подставил лицо весеннему бризу. На бульваре его обогнала сухонькая старушка на роликах. Две дамы, наклонившись, собирали в пластиковые пакеты кучки, которые их собачки в бриллиантовых ошейниках грациозно наложили на тротуар. Город внезапно повернулся к нему другим лицом. Синие блейзеры с вышивкой на рукавах и позолоченными пуговицами казались бутафорской униформой на пожилых гурманах, сидевших за ресторанными столиками; женщины, сутулившиеся под тяжестью драгоценных украшений и заливавшиеся бессмысленным смехом, выглядели жалкими и нелепыми. Море исчезало под невидящими взглядами. «Какая скучная, оказывается, жизнь у богатых французов», — грустно подумал Андреу.

Юрич захохотал, откинувшись на спинку стула так, что чуть не опрокинулся.

Без цели и направления он брел по городу под неумолчный птичий гомон чужих голосов. Не дойдя до Дворца фестивалей и конгрессов, свернул в узкий проулок в надежде отыскать улицу Д\'Антиб, где Тита обычно опустошала фирменные магазины. Ему все эти витрины казались кричащими и безвкусными. Повсюду витал излюбленный аромат француженок бальзаковского возраста — «Ангел» Тьерри Мюглера, — вызывающий у него тошноту.

– Чего ты гогочешь всё?! – взвился Олег. – Заколебал уже…

Сбежать оттуда он сумел только ценой покупки двух совершенно ненужных ему свитеров, а также подарков жене и сыну, которые им наверняка некуда будет девать. Увы, продавец «Гермеса» знал свое дело — с пустыми руками от него никто не уходил.

– Да вы как эти!.. У Серого такие точно слова в каком-то рассказике… «Хорошо бы отупеть»… Да и вообще – вся эта наша… Вот точно так же сидят.

Вернувшись на набережную, Андреу уселся на террасе кафе, заказал виски и долго, не отрываясь, смотрел на заходящее солнце. Кутаясь в темную дымчатую кисею, на небо вышла луна и в безмолвном, но упорном поединке вытеснила дневное светило, расплескавшее последние багровые отсветы на гладкой поверхности моря. Побежденное солнце исчезло; луна осталась полновластной хозяйкой небосвода. Глядя на нее, Андреу глядел в бездну одиночества. И думал об отце. Каково ему было жить в этом храме роскоши без гроша в кармане? Какие мысли бродили в голове мальчишки-эмигранта? Как выглядел город в те времена — так же, как сейчас, или иначе? Куда подевалась вся молодежь? Кто была та прелестная девочка, которую Жоан Дольгут в своей серой тетрадке называл ангелом небесным?

Олег пожал плечами:

– И хорошо. Есть кому записывать. Зафиксировать.

Он вытащил из кошелька записку с тремя французскими именами и, потягивая обжигающий напиток, начал набрасывать приблизительный план действий. Насчет месье Филиппа надо будет потрясти завтра портье. Мадам Тету, вероятно, имела какое-то отношение к ресторану в Жуан-ле-Пене. Задумавшись об этом, он решил перенести ужин на другой день — снова садиться за руль у него не было сил. На всякий случай он проверил, работает ли мобильный, который весь день подозрительно молчал. Вообще, странное дело: если раньше его телефон трезвонил без умолку, то в последнее время как будто объявил забастовку, пропуская только докучливые звонки секретарши, заполошные — с Уолл-стрит, да еще рапорты Гомеса. Он был одинок. Может, даже еще более одинок, чем его отец семьдесят лет назад. Андреу позвонил Борхе, уверенный, что урок фортепиано уже окончен, но сын не взял трубку. Андреу поднялся и вышел.

– Н-да? – Юрич стал серьезен. – А на фига нужна такая фиксация. Только расслабишься, вроде нормально станет, и тут же вспомнишь, что тебя опишут, и дебилом себе сразу кажешься…

У самых перил террасы над морем на фоне густой синевы ночного неба выделялся четкий, изящный силуэт — неподвижно застывшая черная тень. Внезапно до боли знакомый жест превратил тень в женщину. Она сидела спиной к нему. Тонкая рука поднялась, убирая за ухо прядь волос, так медленно и осторожно, будто локон сделан из хрусталя и может разбиться. Андреу застыл как громом пораженный, не сводя с нее глаз. Только одна женщина обладала столь неземной грацией...

– Кстати, Сереж, – перебил Олег, – а в журналы ты там не заходил? Там ведь есть… «Сибирские огни», еще какие-то… Показал бы.

– Да ну, кому надо… Такого как грязи: сидят, пьют, лажу несут, ноют…

Но это не могла быть она, совершенно невозможно. Он посмотрел на часы. Как раз сейчас, в понедельник вечером, Аврора должна своим невесомым шагом пересекать его сад, закончив урок музыки с его сыном. Должно быть, воображение сыграло с ним дурную шутку. Образ Авроры преследовал его день и ночь, и, как это ни грустно, приходилось признаться, что она сделалась неотъемлемой частью его жизни, — вот, пожалуйста, очередное доказательство. Он уже начинает видеть ее в каждой встречной. Видимо, его подсознание так настойчиво тянется к ней, что принимает желаемое за действительное.

– Слушай, – перебил Олег и его, – чего ты всё рисуешься? Ты сам знаешь – у тебя вещи сильные. Они… они сразу бьют по мозгам… Надо их донести до людей. Кому-то ведь надо…

Он прошел мимо женщины, совсем близко, уговаривая себя не сходить с ума. В отель он вернулся полностью опустошенный. Из магазина прислали вечерние покупки. Андреу распорядился отнести их в номер и пошел наверх, с трудом передвигая ноги под грузом усталости и одиночества.

– Ну всё-о, хорош, Олегыч.



– Хорош так хорош… Но я очень рад, что ты живым вернулся. Когда мы поезда ждали и ты говорил, что всё, что навсегда, я поверил. Но не верил, что где-то устроишься. Думал – всё… И хорошо, что вернулся, Серег… Всё правильно будет. И я тебе во всём буду помогать…

На следующее утро после легкого завтрака — кофе с круассанами — он спустился, недовольный всем на свете, на встречу с портье. И вздрогнул, оживая: у стойки стояло вчерашнее наваждение. Она или не она? Внезапно окружающий мир померк. Ее тонкий профиль неземным светом озарял помпезный вестибюль.

– Ну, долбанула водочка! – покачал головой Сергей. – Завязывай, а то запла́чу.

Овал ее лица, нежный изгиб от подбородка до мочки уха, этот черный локон, словно нарисованный дерзким художником на бледной щеке, длинные черные ресницы, трепещущие над двумя безднами, полными звездной ночи и неизбывной печали, неуловимый взлет изящной ладони, поправляющей волосы... Это простое платье, крутые бедра, маленькие ступни в босоножках, поражающие совершенством пальцев... Аврора Вильямари.

– Да нет, я правда…

Юрич поднялся:

Он не мог устоять. Медленно, шаг за шагом, он подошел к ней сзади, совсем близко. Голос ее звучал прозрачным ручейком, но в нем нарастало сдерживаемое раздражение. Она просила позволения несколько минут поговорить с директором. Портье пытался отделаться вежливыми извинениями, поскольку, быстро оценив ее внешний вид, пришел к выводу, что особе, одетой подобным образом, нечего делать в этом отеле и надо ее поскорее выпроводить. Нет у него времени на всякие глупости, тем более что пришел наконец месье Андреу, источник поистине царских чаевых.

– Ладно, вы тут пообъясняйтесь, а я схожу. Можно, эт самое, в клозет?

Ошеломленный Андреу тем временем не сводил глаз с посетительницы, недоумевая, как может обычная женщина обладать столь немыслимой красотой. Это существо с лицом печальной девочки — не иначе как ангел. Сколько ей, интересно, лет? Двадцать? Двадцать пять? Тридцать? Не угадать. Ее лицо не носило отпечатка прожитых лет. Сколько он ни вглядывался, даже приблизительно не мог определить ее возраст.

– Угу… Конечно…

Аврора его не видела. Упорно пытаясь добиться встречи с директором, она не замечала ничего вокруг. И только обернувшись, наткнулась на внимательный взгляд зеленых глаз.

Сергей и Олег посидели молча. Олег выпил водку, злобновато мотнул головой, сказал почти равнодушно, точнее – устало:

— Здравствуй... — Андреу пустил в ход свой самый соблазнительный глубокий голос.

– Я честно говорю, Серега. Зря ты так ко мне, что я будто фигню всё время порю…

Узнав его, Аврора инстинктивно сделала шаг к выходу. Только встречи с этим ничтожеством ей тут не хватало!

– Да я знаю. Спасибо. И я тебя единственным другом своим считаю… Только… Как это – правильно? «Правильно будет». Хм… Ты постоянно это говоришь, а как это? Ну вот вернулся, теперь ждать буду, когда повестка придет. А вернусь, как вон Юрич, – дебилом. Или вообще не вернусь. Из наших дыр и засылают в Чечню, во все эти точки… Или алкашом просто стану…

— Не уходи, пожалуйста. — Он преградил ей путь, мягко удерживая за локоть. — Позволь поговорить с тобой, всего несколько минут...

– Да кончай ты!

О чем ей говорить с человеком, не способным похоронить родного отца?

– А что? Какие еще варианты?

— Простите, но я спешу.

Олег потер свою длинную тощую шею, с усилием стал предсказывать:

— Ты очень скверно обо мне думаешь, да?

– Ну, отмажешься от армии… хоть до июля отсрочку… на тот год в институт поступишь. – Сергей хмыкнул, но Олег не обратил внимания. – В газету корреспондентом попытайся устроиться или хотя бы внештатным. Может, и с рассказами получится что-то. Бывает же, как-то же появляются новые…

— Мое мнение вас никоим образом не касается.

– Что ты мне всё про эти рассказы хреновы!.. – не выдержал, взорвался Сергей. – Сам говорит, сколько в интернете всего, а сам… Фигня это всё. Фиг-ня! И от армии мазаться как? Легко – на словах… Бедро, что ли, сломать? Нет, надо просто сваливать. Да!.. Прав ты был, с двумя штуками – это детство. Заработать бы как-то… Блин, пять суток до Москвы!.. Знаешь, – почти зашептал Сергей, – я вот вообще винить никого не люблю, но родителей – стал. Их – да! Залезли в дырищу. Культуру приехали поднимать. Комсомольцы-добровольцы… Чего там не жилось-то. А? Подумать же, а! – сейчас бы там, в Самаре… Надо – в Москву сгонял, еще там куда… В Питер. А отсюда… Пять с-суток…

— Позволь пригласить тебя на чашку кофе. По-моему, нас объединяет нечто чрезвычайно важное — смерть наших родителей.

– Ты это всё много раз говорил, – вздохнул Олег, поднимая стопку.

Аврору сковывала неловкость. Этот человек. Странный разговор. Теплая рука, прожигающая ей рукав. Его элегантный костюм и дорогой одеколон. Этот отель, полный роскоши, какая ей и не снилась, — разве что в домах богатых детишек, где она давала уроки, встречалось нечто подобное. Здесь она чувствовала себя неуместной, бедной и заурядной. Один ее вид, казалось, оскорблял величие колонн, блестящий мрамор пола и сияющие хрусталем люстры. Да, здесь место таким, как он, и никому больше. Ей не терпелось уйти.

– А я о другом не могу… Нечего мне здесь делать. Подыхаю, понимаешь?..

Но Андреу, словно угадывая ее мысли, заговорил снова:

Вернулся Юрич, увидел пьющего Олега, неодобрительно заметил:

— Не обращай внимания на эту мишуру. Она не более чем киношные декорации, фальшивка. А кто думает, что здесь настоящая жизнь, тому эта самая жизнь рано или поздно показывает, как глубоко он заблуждался. — Лицо Авроры несколько смягчилось. — Хуже того, иногда она показывает это весьма наглядно — молотом по голове. Я видел таких, кто лишался рассудка, не в силах усвоить ее урок. Знаешь, когда мне было шестнадцать, я служил посыльным в отеле. А еще ботинки чистил, и смотрели на меня как на пустое место. — Впервые в жизни он делился своей тайной. — Я хорошо знаю, каково это, когда они, — он указал глазами на портье, — ни во что тебя не ставят, когда ты для них невидимка. Порой внешность обманчива, так что чем раньше научишься видеть насквозь, тем лучше.

– Вразнобой бухать – последнее дело. Водка не любит…

– Водка всех любит. – Сергей стал наполнять стопки.

Зеленые глаза пронизывали насквозь. Поспешно отведя взгляд, она мягко отстранила его руку и повторила:

– Чего вы как всю родню похоронили! Достали со своими рожами убитыми. В институт бы ехали поступать, еще чего-нибудь. А то только сидеть и ныть, в натуре.

— Сожалею, но мне действительно пора.

– Я вот съездил, – усмехнулся Сергей.

— Прошу тебя! — взмолился Андреу. — Знаешь, почему я здесь? Из-за него, из-за отца. Пришел по его следам, чтобы понять многое, чего пока не понимаю.

– Да куда ты, блин, съездил?! Только бабки потратил и родоков довел. Вон сидят на кухне, как привидения, шевельнуться боятся – как там их драгоценный сынок…

– Кстати! – перебил Олег. – Погоди, Юрич!.. Кстати, Серег, у тебя ведь бабушка в Самаре, тетка, ты говорил. Может, с ними связаться все-таки? У них как-то?.. Ведь там и твоя доля какая-то есть… жилье родовое… А, Сережка, это же выход!

Аврора встрепенулась. Надо же, он ищет то же, что и она, — умолкшие голоса погребенного прошлого. Жоан Дольгут тоже был в Каннах, как и ее мать... но когда? Где именно? В каком году? Одновременно с ней или?.. Если ее собеседник располагает какими-либо сведениями, она тоже желает их получить. А он тем временем не сдавался.

– Ну и будет он там бедным родственничком, – ответил за него Юрич.

— Если мы не можем сейчас выпить кофе, — Андреу пошел ва-банк, — не согласишься ли ты поужинать со мной завтра?

– А что?! Многие после школы едут к родным, поступают. Учатся, подрабатывают.

Аврора подумала и, не слишком уверенная в правильности своего поступка, все-таки согласилась. Он, похоже, был искренен и, главное, явно знал что-то, что ей неизвестно. Они договорились на завтрашний вечер. Он заедет за ней в пансион «Бель-Эр», где она остановилась, — скромный отельчик с рваными простынями и потрескавшимися стенами, примостившийся на окраине города.

– Да, на словах это гладко, – вздохнул Сергей.

– Спишись с ними, попроси…

Андреу проводил Аврору к выходу, мысленно умоляя ее задержаться еще хоть на мгновение, отчаянно не желая с ней расставаться. Но прощание было неизбежно, и она будто бы ненароком уклонилась от рукопожатия, прикрывшись своим неотразимым жестом, — убрала за ухо прядь волос.

Зазвонили в дверь. Сергей дернулся:

У Авроры путались мысли и леденели руки в его присутствии, и она не хотела, чтобы он это заметил. Ей требовалось время, чтобы справиться со смятением, которое вызвала в ней эта странная встреча. В горле у нее словно застряла пересохшая морская губка, не давая выдавить из себя даже простого «до свидания». Мраморные ступени убегали из-под ног, тяжелая занавесь у входа всколыхнулась от ее стремительной походки, как от порыва ветра.

– Кого там еще?..

Андреу смотрел ей вслед. Невесомый шаг, прямая спина, всегда решительно удаляющаяся от него, — эта картина намертво врезалась ему в память, ведь всякий раз, когда она уходила после занятий с Борхой, он наблюдал за ней из окна спальни. Уж не обречен ли он вечно смотреть, как она уходит?.. Когда она скрылась из виду, он остался наедине с вопросом, который потом весь день не шел у него из головы: а что, собственно, Аврора делает в Каннах?

– Может, Танюха твоя, – сказал Юрич. – Вчера тут встретил…



– Да уж, она соизволит. – Сергей поднялся, подошел к двери в своей комнате. Прислушался.

Во время последнего визита к Клеменсии, пока та с наслаждением поглощала сливочный десерт, Аврора поделилась с ней важным наблюдением, почерпнутым из дедушкиных путевых заметок. Поначалу, читая взахлеб, она проглядела этот момент, но теперь видела как нельзя более отчетливо. Во-первых, неоконченное путешествие в Канны, обрывающееся в пустоту пожелтевших от времени страниц. Во-вторых...

– Ну, кто? – не выдержал Олег.

– Не знаю, не слышно… Никого не хочу. – Он вернулся к столу, упал на стул. – Блин, стыдно-то как…

Заодно она принесла Клеменсии и мамин фотоальбом — вдруг какой-то снимок всколыхнет забытые образы? Аврора переворачивала страницы и показывала примолкшей старушке грустное лицо юной Соледад. Снимки разворачивались траурной цепью, демонстрируя один за другим смертную тоску в пустых глазах. И так с четырнадцати лет. Аврора неделями изучала альбом вдоль и поперек, пока не убедилась окончательно: последняя фотография, на которой мама сияла счастьем, была сделана в Каннах 14 июля 1939 года, в четырнадцатый день ее рождения. Моментальный снимок редкой красоты излучал почти волшебную гармонию веселья и утонченности. Отец, мать, дочь и племянница в залитом светом зале олицетворяли торжество жизни и любви. И все. Дальше на девичьем личике неизменно лежала мрачная тень, не отступившая даже в день венчания. Когда Клеменсия рассказала, что мать выдали замуж насильно, Аврора внимательнее вгляделась в свадебный альбом родителей и пришла к выводу, что такой унылой и равнодушной невесты она в жизни не видела.

– Ла-адно, Серег, – Юрич потрепал его по плечу, – не мучайся. В жизни столько бывает, когда стыдно. Если по каждому поводу убиваться…

Коротко стукнув, вошел парень. Волосы ежиком, солдатская шинель без погон и пуговиц. Лицо изможденное, щетинистое. В руке – бутылка водки.

Итак, между фотографией смеющейся именинницы и дневником Бенхамина Урданеты существовала очевидная взаимосвязь — Канны. Там, на Французской Ривьере, дедушка утратил дар повествования, а мама — свою жизнерадостную улыбку.

– А, Анархистик, – несколько раздосадованно, но и как-то кровожадно-радостно произнес Юрич. – Вот кого нам не хватало для полной веселости.

— Езжай в Канны, дочка.

Анархист поздоровался со всеми за руку:

Вот и все, что под сладким наркозом сливочного десерта ответила ей в тот день давняя подруга матери.

– Здорово!.. Здорово!..

И Аврора поехала.

– Хоть бы шинельку снял. Как в сарае, – поморщился Юрич.

– Ну всё, – осадил его Сергей, – кончай наезжать… Вон стул, Миха, бери тот, одежду на диван брось.

Внутренний голос, прилежно цитирующий пророчество ведьмы с Рамблы, и лаконичный совет Клеменсии подстегивали ее и обещали, что в этой поездке она непременно что-то найдет. Конечно, решающую роль сыграли не разглагольствования уличной шарлатанки, а ее собственная интуиция, шестое чувство, которое твердило: вот он, драгоценный след, его нельзя упустить. Речь шла уже не только об истории матери и Жоана Дольгута, но и об истории самой Авроры, ее корней, ее прошлого. И для начала она хотела знать, где Соледад Урданета потеряла свой беззаботный смех.

Анархист сел к столу.

Приготовления к отъезду прошли молниеносно. Если уж Аврора что-то задумала, то ничто не могло сбить ее с пути, и она не успокаивалась, пока не доводила дело до конца.

– Нужно срочно накатить, парни, – сообщил. – Никого из вас тыщу лет не видел. – Посмотрел на Сергея. – Слышал, ты уезжал куда-то…

Сергей отмахнулся, озабоченно оглядывал стол:

– Рюмку надо еще. Закуска кончилась… Олегыч, ты с моими нормально… Возьми рюмку сходи, а?

За одно утро она наготовила еды на целую неделю и до отказа забила холодильник, попутно объяснив мужу и дочери: она не намерена задерживаться больше пяти дней, но в случае чего неделю их желудки продержатся без нее спокойно. На дверцу морозильной камеры она прикрепила лист бумаги со списком дел и меню на каждый день для Мариано и Map. Затем отменила ближайшие несколько уроков фортепиано и на свои скудные сбережения купила самый дешевый билет на междугородный автобус. В маленький чемоданчик свободно поместились три простенькие смены одежды, дедушкин дневник, семейные фотографии в Каннах и записная книжка, куда она заносила свои гипотезы.

– А что?..

Когда Аврора добралась до места, день клонился к закату. Обойдя с десяток жуткого вида клоповников, она наконец набрела на небольшой отель, предлагающий более или менее приличные условия по доступной цене. В номере она быстро разобрала вещи и вышла прогуляться. Поиски пляжа нечаянно завели ее в самую престижную часть города, на бульвар Ла-Круазетт. Прежде ей не доводилось бывать на Французской Ривьере, и созерцание помпезной роскоши вокруг несколько выбило ее из колеи. Иностранка, да еще бедная, она была здесь дважды чужой. А потому Аврора тихонько присела на скамеечку на террасе над морем — понаблюдать за наступлением сумерек. Живописные закаты всегда были ей по карману: душа, чувствительная к красоте, служила проходным билетом на великолепный бал, не требующий ни вечерних туалетов, ни соблюдения протокола. Ничто не могло сравниться с этим буйством цветов и оттенков. Солнце, заходящее над морем, — это самый древний на земле спектакль, величественная опера, где сопрано сливается с тенором и рояль подхватывает рыдание скрипок.

– Ну, не могу с ними один на один. Как предатель какой-то… И они смотрят так… Сбежал, вернулся… Сходи, ладно?

Без особой охоты Олег ушел.

Пока Аврора предавалась размышлениям, Андреу стоял у нее за спиной, веря и не веря собственным глазам, узнавая и не желая узнавать.

– Зря ты так сорвался, – заговорил Анархист. – Надо было со мной обсудить. Я б тебе вписки дал, координаты. У меня ж и в Красноярске ребята, и в Новосибе. В Москве чувак надежный с флэтом… Ты куда ездил-то?

Они приехали в один день, в один город, за одним и тем же: ответами на вопросы. Они любовались одним и тем же закатом, одним и тем же умирающим солнцем, одной и той же восходящей луной... на одном бульваре, с одинаковой тяжестью на сердце. Он — со своим стаканом виски, она — со своим неподражаемым жестом.

– Да так…



– Россию ездил смотреть, – ответил Юрич. – Он же у нас писатель, оказалось, мощный. Всё про нас написал – до последнего пука. Эт самое, увековечил. И ты там есть.

Сбежав от пронзительных глаз Андреу, его странных речей и помпезного великолепия «Карлтона», Аврора вернулась в свой отель полная противоречивых чувств и животрепещущих вопросов. В чем же дело? Отчего у нее леденеют руки в теплый весенний день? Почему она не выдерживает его взгляда? Почему так остро ощущает запах его одеколона? Почему так поспешно ушла, хотя никуда не торопилась? Отчего внезапно онемела?

– Я знаю. Серега давал как-то читать.

Чувство, заползшее в душу, имело название — страх. Она умирала от страха. Но откуда такое смятение? Она отменит ужин. Позвонит в отель и оставит сообщение. Приняв решение, Аврора сию же минуту передумала. А если Андреу есть что ей рассказать? Нет уж, она пойдет. Перебирая привезенную с собой одежду, она впервые застыдилась того, что ей нечего надеть. Ни за что не позволит она себе явиться в ресторан в этом старье.

– А? – Юрич недоуменно уставился на Сергея. – А мне чего не давал?

Но... минуточку! Не собирается же она в самом деле производить на него впечатление, вот еще! Ей абсолютно все равно, как она выглядит. Если ею движет исключительно желание разузнать побольше о маме, то собственный внешний вид ни в коей мере не должен ее волновать. Последний критический взгляд на скудный гардероб, и Аврора отобрала на завтрашний вечер белую блузку, тонкий свитерок и темно-синюю юбку — самое строгое, что у нее было.

– Давайте накатим лучше. – Он схватил бутылку, увидел, что стопки полные, и чуть не швырнул ее обратно. – Хорош про это всё вспоминать! Было и… и проехали, забыли. Всё.

– Ну ладно, ладно…

Пока она вешала вещи обратно в шкаф, еще одно подозрение напомнило о себе. Мучительное, назойливое подозрение, зародившееся от замечания Клеменсии Риваденейры. Если допустить, что старый Жоан Дольгут, несравненный пианист, был ее отцом, то Андреу, следовательно, приходится ей братом... Бред какой-то. Нет, она даже думать об этом не желает. Совсем фантазия разыгралась. Она встала перед зеркалом, изучая свои черты на предмет какого бы то ни было сходства с Дольгутом, но из зазеркалья на нее смотрело лицо со страниц маминого фотоальбома. Аврора точь-в-точь, как две капли воды, походила на Соледад. При жизни матери она этого не замечала — вероятно, потому, что не имела причин внимательно приглядываться.

Олег принес стопку, вилки, тарелку с парящим мясом.

И тем не менее... Не все фамильные черты видны глазу. Главное порой скрывается внутри. Как, например, ее любовь к фортепиано, ее незаурядный талант и страсть к инструменту с самого раннего детства — откуда это все взялось? Почему Клеменсия не устает твердить, что она играет в точности как Жоан Дольгут? Почему напускает на себя такой загадочный вид, едва разговор заходит о нем и Соледад? Уж не прикрывается ли она Альцгеймером, чтобы не выдавать сокровенных тайн? Тут Аврора устыдилась. Нельзя скверно думать о бедной старушке, которая, между прочим, несмотря на свое состояние, достаточно ей помогла. Быть может, мама взяла с нее клятву молчать. А может, и нет. Аврора попыталась отогнать щекотливые мысли, уткнувшись в свое нехитрое фоторасследование.

– У-у, – Юрич потянул ноздрями. – Офиге-еть!

– Слушай, – извиняющимся голосом сказал Олег, – я их позвал. Неудобно. Они там сидят…

Вооружившись маленькой лупой, она в сотый, наверное, раз изучала снимки со дня рождения в Каннах. На заднем плане одного из них виднелся кусок вывески с буквами «...РЛТОН». Дедушка писал, что они остановились в большом отеле, но не потрудился упомянуть название. Аврора была уверена, что речь идет именно о «Карлтоне», который в те времена числился среди лучших отелей города. Поэтому она и пыталась сегодня утром добиться встречи с директором. Она хотела проверить, если возможно, по старым архивам, не здесь ли проживал ее дед с семьей, и если здесь, то с какого по какое число. Теперь, когда выяснилось, что Андреу не нашел другого места, где поселиться, ей было неловко снова досаждать персоналу, но другого выхода не оставалось. Единственную более или менее осмысленную гипотезу следовало либо подтвердить, либо опровергнуть. После обеда она вернется в отель. Пусть даже не исключена вероятность, что она опять столкнется с сыном Жоана Дольгута, в Канны Аврора Вильямари приехала восстановить историю своей матери — этим она и займется. Так-то лучше. Ей немного полегчало.

– В смысле?

– Ну, сюда пригласил посидеть. А то как-то по-хамски…

– Пить при них?!

Юрич успокоил:

За обедом Аврора не смогла проглотить ни кусочка. Чехарда сумбурных мыслей отнюдь не способствовала пищеварению. Слишком много масла и сливок, слишком пикантные соусы. Андреу не шел из головы, заставляя сердце биться чаще, и она злилась на себя. Стоит только вспомнить, как они встретились впервые. Как он расхаживал по квартире с напыщенным видом, будто улаживал обычный деловой вопрос, а не переживал внезапную потерю. Казалось, ничто его не волновало, и меньше всего — родной отец, распростертый на полу в кухне, мертвый. Как ни старалась, Аврора не узнавала того холодного педанта в простом и сердечном человеке, который говорил с ней утром в «Карлтоне». Вспомнился ей и тот вечер, когда они случайно столкнулись на Рамбле; он поднял с земли ее сумку, а Аврора, демонстрируя свое презрение, швырнула ее обратно. И это тоже был кто-то другой. Похоже, у Андреу Дольгута много разных лиц. Против воли она призналась себе, что заинтригована. В нем таилась какая-то глубинная загадка, а она не привыкла к общению с мужчинами, которые так... так сложно устроены. Впрочем, она не привыкла к общению ни с какими мужчинами, кроме одного-единственного, своего мужа, такого же простого и бесхитростного, как его фамилия. Мариано Пла никогда не преподносил сюрпризов, и это по крайней мере позволяло ей не терять почву под ногами. В этом смысле ее муж был надежен как скала. Аврора выглянула в узкое окно. С чего вдруг она задумалась о Мариано?

– Да пора уж, пора, Серега! Восемнадцать стукнуло – можно. Взрослый человек. Таким и автомат доверяют уже…



– Хватит стебаться, в конце концов! Вот где…

– Так, давайте по одной, – Олег сунул стопку Сергею, – до родителей.

В три часа дня она слегка подкрасила губы и вышла на улицу. Тротуары опустели, зато на террасах ресторанов царило оживление. В воздухе пахло морепродуктами, вином и сигарами. По мере приближения к отелю сердце Авроры все настоятельнее грозило выскочить из груди. Подобной слабости она от себя не ожидала. И меньше всего ей хотелось, чтобы Андреу, если он снова попадется на ее пути, заметил, как она нервничает. Изо всех сил прикидываясь невидимкой, она переступила порог и направилась к постылой стойке. Дежурный портье оказался куда любезнее утреннего и не стал чинить ей препятствий. Он проводил ее в небольшую приемную, попросил подождать и несколько минут спустя вернулся в сопровождении директора. Высокий худощавый француз с приятной улыбкой и манерами аристократа, церемонно представившись, уселся в кресло напротив:

Кое-как чокнулись и без тоста выпили.

— Слушаю вас, мадам.

– Не обижайся, Серег, – прожевав кусок мяса, сказал Юрич. – Это у меня с армады. Там без приколов спятить за месяц можно. Влегкую… А мясо – кайф! Мы, когда мясо у нас кончалось, лося валили. У нас там лосей было!.. Начальник заставы спецом наряд посылал с левыми патронами за мясом. Завалим, порубим там же прямо со шкурой, принесем на носилках… Пировали дай боже!

— Спасибо, что уделили мне время, месье Боннар. Я провожу расследование частного характера и полагаю, что ваш отель в состоянии оказать мне существенную помощь. Постараюсь быть краткой. Мне необходимо выяснить, останавливался ли здесь в июле 1939 года мой дед Бенхамин Урданета Лосано, колумбиец по национальности, со своей семьей. Поверьте, мной движет не праздное любопытство. Я специально приехала из Барселоны, поскольку для меня это действительно очень важно.

Жадно жуя, Анархист пробурчал:

Директор ненавязчиво разглядывал собеседницу. Несмотря на невзрачную дешевую одежду, в ней угадывалось врожденное благородство, она была красива, обходительна и держалась с достоинством.

– А кто-то горохом пустым питается.

— Нелегкую задачу вы передо мной ставите. Подумайте сами, столько лет прошло, не говоря уже о том, что речь идет о событиях, имевших место буквально накануне войны. Велика вероятность, что архивы того периода уничтожены, если они вообще когда-либо существовали.

– Работать надо, чувак, а не шинельки чужие таскать. Вот я тебя с детства знаю, считай. Сперва интересно было, ходил даже – помнишь? – на тусовки твои, в бункер этот, клоповник… Но ведь фигня же. Игры какие-то. Согласись. До старости, что ли, так будешь?

— Понимаю.

– Буду, – ответил Анархист. – И давай сейчас не выяснять… Мы не для этого здесь…

— Впрочем, дайте мне несколько дней. — Он протянул ей визитную карточку. — Позвоните мне.

В дверь мягко, тихо постучали. Сергей недовольно отозвался:

— К сожалению, у меня не так много времени...

– Да. – И с досадой взглянул на Олега.

— Один. Один день вас устроит? — сжалился директор.

Вошли родители. Далеко не старые, но словно пришибленные, перепуганные. Принесли с собой еще еды и полбутылки вина.

Аврора кивнула.

– Добрый вечер, ребята! – изо всех сил стараясь казаться веселой, сказала мама. – Не помешаем? Олег сообщил, что вам скучно без нашего общества.

— Очень хорошо, мадам Вильямари.

– Да конечно, Людмила Петровна! – в тон ей ответил Юрич. – Стулья только надо бы…

Аврора записала на листе бумаге возможные даты, включая день рождения матери, полные имена дедушки, бабушки, Соледад и Пубенсы, а также номер телефона в номере отеля и своего мобильного.

Зажгли люстру. Минуту, другую посуетились, устраиваясь, и – сели.

— Это на случай, если вам удастся что-либо выяснить до завтра, — улыбнулась она.

– Ох, приступим? – улыбаясь, Людмила Петровна оглядела парней. – Давно я всех вас не видела… Только Олег вот заходит.

– У меня дежурства, – солидно ответил Юрич. – Сутки сижу, сутки дрыхну.

Рассыпавшись в благодарностях, она стала прощаться, и директор, повинуясь рыцарскому инстинкту, пошел провожать ее до самого выхода.

– Где сидишь? – заинтересовался папа.

– Ну, банк охраняю. – Юрич взглянул на Анархиста и захохотал. – От таких вот махновцев!

— Не беспокойтесь. Если найду то, что вам нужно, позвоню сегодня же.

Анархист нахмурился, сказал серьезно, по-взрослому:

В те годы отелем управлял его дед. Поэтому Боннар взялся за дело не столько из чувства профессионального долга, сколько из простого человеческого интереса — как-никак семейная история. Включив компьютер, он начал забивать имена в поисковую систему.

– Юрий, послушай, я старше тебя почти в два раза, поэтому…

Андреу тем временем ехал в Кань-сюр-Мер. После ухода Авроры ему стоило немалого труда собраться с мыслями и стряхнуть с себя легкое головокружение, вызванное ее присутствием. Его восхищение граничило со страхом. Рядом с ней его охватывало неодолимое желание вывернуть душу наизнанку. Он слушал себя, и сам не верил, что произносит подобные речи. Но что-то в ней толкало на философские размышления, и он говорил совершенно искренне. Окончательно запутавшись в странных ощущениях, он решил сесть в «феррари» и отправиться на поиски — надо же их когда-то начинать. До предела выжимая акселератор, он стремительно поглощал расстояние. Обычно ничто его не успокаивало так, как вождение автомобиля. Но сегодня даже двести километров в час не помогали: перед глазами упорно стоял образ Авроры, печальный и нежный.

– У анархистов возраста нет. Ты своим ученичкам про возраст говори.

– Так! – вмешалась Людмила Петровна. – А давайте верхний свет выключим и лампу поставим на пол? Будто как у костра.

Сергей поднялся, щелкнул выключателем, снимая со стола лампу, проворчал:

Он не заметил, как автомобиль домчал его до въезда в деревню, где огромная красная вывеска запрещала проезд. Припарковавшись где попало, Андреу не спеша принялся изучать местность, пытаясь представить юного отца на этих симпатичных улочках. За время прогулки он вполне здесь освоился: здоровался, задавал вопросы, не скупился на чаевые. Купюры по пятьдесят евро исчезали в карманах продавцов, старух, детей. И вот наконец он разговорился с рыжим веснушчатым парнем в сельской пекарне со старинной печью. Парня звали Пьер Делуар. Внимательно выслушав Андреу, он пригласил его домой. По переулкам, вымощенным стертой брусчаткой, под оглушительный гвалт кошек и собак, разбегавшихся прямо из-под ног, они дошли до простого каменного дома.

– Да уж, романтика квартирная…

Олег в это время наполнял стопки:

— Де-е-е-дааа!!! — заорал мальчишка, едва переступив порог. Взглядом выхватил из полумрака силуэт в кресле-качалке и понизил голос: — Здравствуй, дедушка. Тут один человек тебя, кажется, ищет. Он пришел в пекарню, спрашивал Пьера Делуара, ну я ему, конечно, и сказал, что у нас всякий Делуар — Пьер, правда, дедушка? Со времен моего прапрадеда других имен мужчины в семье не носили. — Он подошел к деду и ласково поцеловал в лысину. — Ладно, я побежал, а то багеты подгорят.

– Юрий Андреич, вам водки?

Папа Сергея на секунду задумался, а потом отчаянно махнул рукой:

Дверь за ним захлопнулась, хозяин и гость остались вдвоем в выжидательной тишине. Кресло качнулось. Андреу заговорил. Три часа длился его рассказ, и недоверчивое молчание старика постепенно уступило место напряженному вниманию. Увлажнились глаза, всплыли залегшие на дно воспоминания, всколыхнулись былые надежды... и теперь заговорил он. Пьер Делуар отыскивал в памяти, вытаскивал на свет божий, разглаживал и протирал от пыли осколки и обрывки прошлого. Он снова стоял у печи, месил тесто, лепил, обваливал в муке и выпекал ароматные круглые хлебы. Снова радовался как дитя и погружался в скорбные мысли. Неподдельная боль утраты в его глазах подтвердила Андреу, что недаром его отца так любили.

– А, рюмочку давану! Мне завтра ко второму уроку.

Под квохтанье кур, загоняемых в курятник, спустились сумерки. Наступил вечер. И сын Жоана Дольгута сел ужинать за тот самый стол, за которым шестьдесят семь лет тому назад шутил и смеялся его отец, уже не с одним Пьером Делуаром, но с тремя — дедом, отцом и сыном. Ему открылась незатейливая прелесть простоты — бумажных салфеток, домашнего вина, хлеба с растительным маслом и улыбок без зубных протезов. И на душе стало теплее.

– Я вина немножко совсем, – предупредила Людмила Петровна и тут же вскрикнула: – О, ничего себе! – Приобняла мужа и Юрича. – Я ведь между двух Юриев! Так, секунду тишины – загадываю желание. – Она закрыла глаза; все замолчали, следили за ней, словно стараясь угадать, что именно загадывает.

– Всё! – Ожила. – Продолжаем застолье.



– Извините, – обратился Анархист к Юрию Андреевичу, – вы, кажется, географию ведете? В третьей школе?

Авроре позвонили из отеля через два часа после того как она попрощалась с директором. Секретарша попросила ее зайти как можно скорее, поскольку месье Боннар желает с ней побеседовать. Он нашел данные, бесспорно касающиеся поднятого ею вопроса.

– Совершенно верно. Правда, в последнее время больше стал склоняться к истории. Настолько загадочная наука все-таки!.. Слышали… М-м, простите, не помню вашего имени…

Встреча заняла весь вечер, зато Аврора вышла от директора, располагая более чем удовлетворительным запасом сведений. Путешествие не прошло впустую. Лакуны в ее частном расследовании заполнились ценной информацией. К тому же она испытала на себе чары Лазурного Берега, который менял оттенки по мере того как ею овладевали все более противоречивые и необъяснимые чувства.

– Михаил.

Все, о чем она могла думать, — ужин с Андреу. Ей хотелось сбежать в Барселону и в то же время — остаться. Говорить с ним — не произнося слов. Смотреть на него — не выдавая огня в глазах. Рассказать ему все, что знает, — но лишь выслушав все, что знает он. И еще ей почему-то хотелось, чтобы завтрашний вечер настал прямо сейчас, через мгновение, чтобы не надо было ждать еще целые сутки.

– Да, Михаил, – увлеченно кивнул Юрий Андреевич. – Вы слышали о кипчаках?

Спустилась ночь.

– М-м… Нет, кажется.

– Это был огромный народ, он проживал практически по всей Сибири, а потом двинулся на запад. Половцы – это одна из ветвей кипчаков. Аттила кипчаком был… И я как раз занимаюсь…

Аврора лежала в темноте без сна, уставившись в выцветший потолок и бомбардируя его вопросами. Снова и снова прокручивала в голове узнанное сегодня, прикидывала, что еще предстоит узнать. Сопоставляла факты, строила гипотезы, пытаясь определить степень их правдоподобия. Но все это нахально затмевал собой образ Андреу. Она перебирала в памяти подробности встречи, его слова — и словно невидимая пружина скручивалась внизу живота. Странное томление, граничащее с болью, не давало заснуть.

– Ну что? – перебил, почти воскликнул Сергей, держа в руке стопку, – пьем или как?

Рассвело.