Энди судорожно вдохнула.
— Мы пытались подраться вон там. Ступеньки к моему трейлеру сделаны из шлакоблоков. Он упал на угол. Подергался пару минут, ну и, как поется в песне, «это было все, что она написала»[81].
— Несчастный случай, — констатировал Йен.
— Никто не хотел убивать его.
— А потом ты избавился от его тела и машины, отправив их на дно озера Лумис?
— Подождал до полуночи, поехал туда и спустил его со скалы. Охренительно долго пришлось домой тащиться… Но, общем-то, вполне себе решение.
— Было, пока не обнаружили его машину вместе с трупом.
— Вот уже это вообще не должно было доставить мне неприятностей.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну я тогда сходил к директору…
— Дэрроу?
— Ну да. Объяснил, что дело чисто случайное: его кадр набросился на меня как очумелый, вот и кончилось плохо. Я сказал, что если ему нужно, чтобы я помалкивал, то придется достойно обеспечить меня.
— И они предоставили тебе пожизненную работу в кампусе.
— Ну, я-то выполнил свою часть сделки. Иногда даже появлялся, чтобы никто не спрашивал, почему мне платят зарплату.
— Пока не попал в тюрьму.
— Я использовал свой единственный телефонный звонок. Ясно же, что для ваших шишек из школы слишком много зависит от того, буду ли я молчать, чтобы позволить мне просидеть там долго. А потом вдруг заявилась твоя дочь… До сих пор не знаю, как они всё устроили, но ведь это они мозговитые умники, а не я.
Уходя, Йен задавался вопросом, успеет ли он отъехать достаточно далеко, чтобы Рой не увидел, как он остановится и выблюет рвущийся наружу завтрак.
Казалось, что прошла вечность, прежде чем Энди заметила, как Йен заезжает на гостевую парковку.
Пока он вылезал из машины, она успела добежать до него.
— Даллас не совершал самоубийства.
— Я знаю, — сказал Йен, впервые в жизни глянув на нее каким-то безумным взглядом. — Только что виделся с Роем.
— Ох, ты же жутко рисковал… Ведь именно Рой убил Далласа.
— Его нанял Дэрроу.
— И они, значит, содержали его все эти годы…
— Правда, ему велели только припугнуть Далласа, чтобы он оставил тебя в покое, — мрачно добавил Йен. — Рой сказал, что произошел несчастный случай, и в этом, по крайней мере, я ему верю.
— Боже мой, — простонала Энди, — что же нам делать…
— Я уже позвонил и договорился, Скэнлон ждет нас.
Йен взял ее за руку и повел в административное здание, мимо стойки регистрации и вверх по деревянной лестнице к директорскому кабинету.
В коридоре их встретила Шэрон Лизандер.
— Я боюсь, что директор не может дать ответы на любой из интересующих вас вопросов.
— И почему же? — спросил Йен. Если он и удивился, то не показал этого.
Лизандер, не ответив, предложила им следовать за ней по коридору в конференц-зал, напротив ее офиса.
— Потому что он ничего не знает. Ни он, ни я в то время еще не работали здесь… Начинайте, Джеральд, — сказала она, закрыв дверь.
Усиленный голос Джеральда Матисона донесся из черного приемника, стоявшего в центре стола для переговоров.
— Тогда возникла сложная ситуация.
— Проводится ли в Гленлейке политика, направленная на борьбу с совращением несовершеннолетних, путем найма головорезов для нанесения побоев? — спросил Йен, подойдя к аппарату.
— Это было решение Дэрроу, — поспешно ответил Матисон; голос его звучал слишком громко, но никто не шевельнулся, чтобы уменьшить звук. — И Даллас также принял собственное решение. Вместо того чтобы принять это предупреждение, он решил пойти… на обострение конфликта.
Энди обхватила голову руками. Кусочки ужасной головоломки наконец встали на место.
— Рой скрыл следы убийства, а Гленлейк прикрыл самого Роя.
— Конечно же, никто не хотел, чтобы Даллас умер, — вставила Лизандер с удивительным хладнокровием. — Власти, возможно, ошибочно пытались найти внесудебное решение этих неприятностей. Никому не хотелось разоблачать школьные проблемы или, разумеется, ученицу и ее семью.
— «Проблемы» являлись человеком, — заметила Энди, — несмотря на его неуместные взгляды и действия.
Ладони Йена лежали на полированной столешнице. Она видела, как у него побелели костяшки пальцев.
— И все было хорошо, пока Тэйт не нашел машину.
— После того как Кёртиса Ройяла арестовали, нам предстояло сделать трудный выбор.
— Вы могли позволить виновному предстать перед судом за совершенное преступление, — решительно заявил Йен.
— И позволить на этом судебном процессе уничтожить школу Гленлейк?
— То есть вы использовали власть и престиж заведения для давления на офис шерифа округа Лейк, чтобы там вынесли вердикт о самоубийстве и освободили Роя до того, как он заговорил о школьном соучастии, — с горечью произнес Йен.
— К счастью, у нас имелась ваша замечательная дочь, — заметила Лизандер. — Дети выглядят как герои. Они не только восстановили репутацию Гленлейка, но и весьма убедительно показали нашу приверженность социальной справедливости.
— И это все? — как-то отстраненно спросила Энди. — Мы просто продолжаем жить, как будто здесь никогда не происходило ничего криминального?
— Либо так, либо одно из выдающихся образовательных учреждений нашей страны, подготовившее бесчисленное множество замечательных кадров, навлечет на себя позор, последствия которого будут ощущаться годами.
— Прославленное наследие Коуплендов будет навсегда запятнано дешевым скандалом, и видные места в нем будут занимать ваши имена, включая имя вашей дочери, — заметил Матисон. — Неужели вы хотите этого? Я лично уверен, что никто в школе, ни в прошлом, ни в настоящем, не пожелал бы такой огласки.
— Будет жаль, если школа развалится в тот самый год, когда ваши двойняшки начинают свою учебу, — добавила Лизандер. — Я слышала, что сегодня они провели потрясающий день.
Глава 63
Йен оглядел толпу выпускников, родителей и других родственников, выискивая среди них свою жену. Он на мгновение потерял ее из виду в водовороте девушек в белых платьях и юношей в костюмах цвета хаки с форменными блейзерами.
Прошлой ночью разыгралась сильная гроза, и дождь так хлестал в окна их номера в гостинице «Олд роуд», что Йен задался вопросом, удастся ли вообще провести церемонию. Но утром дождь прекратился, а после полудня горячее солнце рассеяло темно-серые облака. В бой поспешила бригада рабочих, очищая тротуары, подкладывая фанеру под стулья и перемещая как можно больше сидений к кирпичной ландшафтной колоннаде. Во второй половине дня, ко времени начала выпускного мероприятия, воцарился душный весенний день, пусть даже ветви деревьев, недавно раскрывших свои листочки, все еще сочились дождевой влагой.
Йен оставил двойняшек в группе таких же будущих первогодков под сводами буфетного павильона. Ни он, ни Энди не нашли в себе сил придумать, как предотвратить их неизбежное поступление в Гленлейк, не нагрузив избыточно неприглядными знаниями об этом месте.
Поглядывая под ноги, Йен прошел через стайки витающих в облаках выпускников и их гордых родителей, по-прежнему не обнаружив жену. Неужели он забыл, где они договорились встретиться, или ее втянули в очередной разговор?
Представляя раскрасневшееся лицо Кэссиди, сходящей со сцены с аттестатом в руке, Йен вспомнил трепетное волнение их собственного выпуска так ярко, словно это было только вчера. Он радовался тому, что они с Энди помирились… и хотя порой в то время еще чувствовал некоторую отстраненность, ему не хотелось разбираться в ее причинах. Тогда он мог думать только о том, что, несмотря на жестокий перерыв, будущее вернулось в верное русло.
За утренним бранчем Кэссиди удивила их, заявив, что хочет учиться не в Амхерсте, а в Нью-Йоркском университете.
— Пап, я ничего не имею против семейной альма-матер, — пояснила она. — Мне просто нужно время, чтобы разобраться в самой себе и понять, чем я лично хочу заниматься.
Каким-то образом он умудрился не поморщиться, услышав почти точную цитату, очевидно нечаянную, из наследия ее семнадцатилетней матери. Но не мог усомниться в логике этих слов. Потому что Кэссиди действительно стремилась найти себя.
Заметив стоявших в сторонке Шэрон Лизандер и Кэтрин Генри, Йен убедился, что Энди нет поблизости, прежде чем решительно уклониться от встречи. Хотя, в общем, и не ожидал, что она сама захочет общаться с кем-то из них.
Несмотря на жизнерадостные лица, будущее представлялось не таким безоблачным и полным возможностей, каким могло бы. Темные тайны в сердце школы Гленлейк коснулись лишь нескольких из студентов, но он не мог выкинуть из головы образ школьной развращенности, тянувшейся, подобно цепким щупальцам, абсолютно ко всем присутствующим. Разложение будет распространяться до тех пор, пока кто-то не положит этому конец, и те, кто раскрыл ему секрет, рассудили верно. Правильно это или нет, но он не осмелится разрушить учреждение, в создание которого его предки вложили так много сил и средств.
Йен думал, сможет ли когда-нибудь простить себя за это.
Наконец он увидел Энди рядом с Коупом и Биз. Коуп щеголял в яркой летней шляпе, а огромные солнцезащитные очки Биз прикрывали не только глаза, но и половину лица. Йен не смог заставить себя поделиться с родителями своими открытиями. Зная их любовь к Гленлейку, он понимал, что это может разбить им сердце.
Энди, любовь всей его жизни, смело подставив плечи солнцу, затенила глаза ладонью и призывно помахала другой рукой.
— Мы собираемся пойти прочитать выпускную страницу Кэссиди, — сообщила она, когда Йен приблизился к ним.
Они вместе прошли по кампусу в библиотеку Холмса и обнаружили страницу Кэссиди на недавно отремонтированном третьем этаже, далеко от тех стен, где висели страницы Йена и Энди. И уж никто не знал, где сейчас находилась сама Кэссиди.
Встав полукругом, они начали знакомиться с ее выпускной страницей.
Внезапно загрустив, Кэссиди захотела ненадолго уединиться. Выбравшись из толпы, она стояла под деревом, поглядывая на кампус и стараясь запечатлеть его в памяти. Девушка думала о том, что мир зеленого сельского Гленлейка подобен затерянному оазису, ужасно далекому от взрослого мира Нью-Йоркского университета. Что было хорошо: ее нервировали и одновременно влекли реалии большого города, его хаотическая многолюдная жизнь.
Кэссиди с трудом приняла решение учиться так далеко от Тэйта, но ведь сам он ничуть не колебался, выбрав Университет Дьюка в Дареме. Однако, несмотря на то что ее родители, видимо, переживут свои секреты и останутся Легендарной Парой, она, сочиняя выпускную страницу, поняла, что должна написать свою собственную историю. И вообще, школьные парочки чаще всего распадаются.
Но не стоило торопиться с концовкой. Они с Тэйтом планировали встретиться летом, и если он действительно приедет навестить ее в Нью-Йорке, как обещал, то они посмотрят, что будет дальше.
Ее заметил проходивший мимо мистер Келли.
— Последний взгляд?
— Я еще вернусь сюда. Осенью здесь начнут учиться мои младшие брат и сестра.
— Когда вы увидите школу в следующий раз, она покажется вам намного меньше, — усмехнувшись, заметил Келли.
— Как продвигается ваша книга?
— Вяло, — признался он, печально рассмеявшись. — Преподавание журналистских расследований для старшеклассников оказалось гораздо более трудоемким, чем я ожидал.
— Надеюсь, вы не собираетесь об этом писать?
— Ни в коем случае. Я слишком глубоко увяз в другом проекте. Если повезет, для его окончания найду очередное место преподавателя, только лучше б оно оказалось в какой-нибудь скучной школе.
— По-моему, Гленлейк неповторим.
— Слушай, Кэссиди, мне было приятно видеть тебя на семинаре. Ты умна и трудолюбива. Уверен, ты далеко пойдешь.
Неожиданно для самой себя она вдруг заключила его в объятия. Это было быстро, и он в ответ лишь неловко приобнял ее, но это мимолетное сближение воскресило в памяти все странности с мамой, и девушка пожалела об этом, прежде чем отступить назад.
Мистер Келли явно смутился.
— Удачи! — сказал он, уходя.
Потом Кэссиди увидела пристальный, немного сердитый взгляд Тэйта и догадалась, что он все видел.
Она широко улыбнулась ему и начала, не торопясь, двигаться в его сторону.
Он это переживет.
Думаю, большинство людей живут своей жизнью, не встретив учителя (допустим, мистера Келли), который мог бы отозвать их в сторонку перед уроком (допустим, перед семинаром по журналистике) и сообщить им (то есть МНЕ), что они сыграли роль в освобождении невиновного человека из тюрьмы, где его могли осудить за УБИЙСТВО.
Моя жизнь вовсе не закончена, мне еще предстоит пройти долгий путь и достичь большего. Но будет довольно круто, если это событие и окажется Самым Главным Моментом моей жизни.
Честно говоря, я мало писала в этом дневнике. Мне приходилось заставлять себя что-то писать. И тем не менее, как и многие другие, я потратила много времени в течение четырех лет, размышляя о том, что стоило бы написать на выпускной странице.
Хм, а не пытаюсь ли я одним ударом выбить мяч за ограду?
Теперь, когда я готова покинуть Гленлейк и выяснить, что там еще есть в большом мире, я очень рада, что смогла оставить свой след в нашей школе. Жизнь Гленлейка, должно быть, определяется не только хорошими оценками, традициями и подготовкой очередного поколения лидеров. Если мы хотим стать настоящими людьми, нам также нужно заботиться о мире за пределами нашего маленького оазиса. И больше всего на свете я горжусь тем, что благодаря Гленлейку мне удалось изменить к лучшему жизнь одного человека.
Надеюсь, социальная справедливость станет моим наследием и частью новой школьной традиции.
— За то, что седьмое поколение Коуплендов выжило и расцвело в Гленлейке! — подняв воображаемый бокал, провозгласил Коуп, когда они дочитали выпускную страницу Кэссиди.
Йен заметил, что в данный момент они оказались одни в библиотечном отделе документальной литературы.
— Седьмое поколение, — задумчиво подхватила Биз, — весьма поэтично…
— Нечто библейское, — сказал Коуп.
— Вовсе нет, — резко возразил Йен. — Это ирокезы проповедуют, что любые ваши действия отзываются на будущих поколениях.
Заслуженное чувство гордости дочерью за то, что на самом деле было ловко сфабрикованными и коррумпированными махинациями, наполнило его невыразимой грустью. Ведь его замечательную, доверчивую девочку использовали таким образом…
— Ну, разве не ради них мы всё делаем? — спросил Коуп. — Ради следующих поколений.
— Это приятное чувство, — сухо заметила Биз. — Но иногда мы делаем кое-что и ради того, чтобы защитить нынешнее поколение.
Йену не понравились выражение лица матери и тон ее голоса. В них чувствовалось что-то жесткое, что-то, чего он не видел и не слышал с… выпускного года.
— На что вы намекаете? — спросила Энди, как будто у нее возникло такое же отвратительное осознание, как и у него.
Неужели они тоже знали?
— Случается всякое. У молодых горячая кровь, страсти кипят… Но мы не можем позволить им разрушить необходимые нам учреждения.
— Так вы причастны к этому, — побледнев, констатировала Энди.
— Разумеется, мы ничего не приказывали, — добавил Коуп, — хотя оплатили услуги частного детектива. Нам нужно было узнать, ради кого ты оставила Йена, чтобы помочь ему вернуться в нормальную колею. А потом сделали солидное пожертвование для покрытия текущих выплат Рою. Мы не собирались стоять в стороне, позволив продолжаться той истории. Особенно после того, как узнали, что он возил тебя в какой-то наркопритон. Нельзя было позволить погубить единственную настоящую любовь нашего сына.
Энди выглядела потрясенной, и Йен понял, какое бремя она несла с тех пор, как узнала, что Даллас бросил ее не по своей воле.
— А доносчик появился не с вашей подачи? — задумчиво спросила она.
— Нет, — ответил Коуп, — порочный выбор компаньонов на совести самого Роя.
— Мы любим нашего сына больше всего на свете, а он полюбил тебя. Мы хотели помочь освободиться от ситуации, в которую ты попала, — пояснила Биз с невыносимым самодовольством. — Так же как Коуп и все попечители все эти годы помогали другим учащимся, удаляя из школы плохих сотрудников.
— С помощью избиений или угроз избиения? — уточнила Энди.
— Всем остальным хватало намека, — резко бросил Коуп.
Йен удивлялся, почему ему было так трудно сказать что-либо. Почему он чувствовал себя посторонним наблюдателем. Он думал о том, что его тоже обманули. Ведь родители давно знали, что происходит.
— Энди, он же мучил тебя, и мы не могли позволить этому продолжаться, — пояснила Биз в тот момент, когда в дальнем конце стены появилась очередная группа родителей с упирающимся сыном на буксире, чтобы ознакомиться с его выпускной страницей. — Он не захотел уехать и все хвалился той глупой книгой стихов, что собирался опубликовать, заявляя, что она сделает его знаменитым и откроет всем глаза на то, какие нравы царят в таких заведениях, как Гленлейк.
— «Девушка Гленлейка», — тихо пробурчал Йен, вспомнив название из дневника Энди. — А его смерть вообще была несчастным случаем?
— Так сообщил Рой Линку Дэрроу, — пожав плечами, ответил Коуп. — Будь я проклят, если б мы позволили этому ублюдку разрушить нашу школу.
К ним приближалась другая семья, еще только ищущая страницу своего ребенка. Пора было уходить, если они не хотели быть подслушанными.
— Мы сочли своим долгом уберечь вас обоих… от греха подальше, — призналась Биз. — Чрезмерная родительская опека — так вы, по-моему, называете это теперь. Верно?
Глава 64
На протяжении многих лет Энди искала в «Гугле» по запросам «Даллас Уокер» и «Дэвид Даллас Уокер», искала по названиям стихотворений и даже по фразам, как у плохих поэтов. По какой-то причине использование реальных поэтических строк никогда не приходило ей в голову, пока Энди не наткнулась на один выцветший листок бумаги на дне старой шкатулки с драгоценностями, полной одиночных сережек и других забытых безделушек.
Она ввела в строку ввода начало стихотворения, которое Даллас спрятал в дупле дерева, где они обменивались сообщениями.
На первой странице результатов была ссылка на осенний выпуск 1997 года неизвестного поэтического журнала под названием «Редкие странствия» в формате PDF.
Там обнаружилось стихотворение Далласа Уокера «И я люблю».
Стихотворение, очевидно, посвященное ей.
Примечательно, что журнал все еще существовал как онлайн-издание. Просмотрев часто задаваемые вопросы, Энди узнала, что в течение последних десятилетий он также функционировал как издательство, выпуская один-два поэтических сборника в год. Большинство из них — антологии, но некоторые — сборники работ отдельных поэтов. Энди использовала веб-форму, чтобы узнать, были ли представлены или опубликованы какие-либо дополнительные работы Далласа Уокера, и онлайн-консультант ответила сообщением, в котором говорилось, что она изучит данный вопрос.
Энди удивилась, когда две недели спустя ей позвонил сам издатель.
— Я получил рукопись от Далласа Уокера сразу после того, как согласился опубликовать первую часть в осеннем выпуске нашего журнала, — сообщил он с мягким южным акцентом. Похоже, что он был эксцентричным стариком. — Я ответил, что мне понравились стихи и я хочу издать его книжку, но ответа не дождался. Узнав, что он исчез, я пытался поговорить с бывшей женой, но она не захотела работать со мной. На том все и закончилось.
— А у вас, случайно, не сохранилась та рукопись?
— Сладкая моя, вы разговариваете с последним представителем рода барахольщиков. У меня хранится каждый клочок бумаги, когда-либо попадавший в мои руки. К сожалению, все старые вещи лежат в архиве, а я уже передвигаюсь не так шустро, как раньше…
Но когда Энди намекнула, что она, возможно, захочет заплатить за покупку рукописи, издатель оживленно сказал, что, «вероятно, сможет поручить найти ее одному из своих практикантов». Учитывая, что публикация поэзии чаще всего убыточна, вливание денег оказалось мощным стимулом, и через месяц Энди стала обладательницей единственного известного экземпляра «Девушки из Гленлейка».
Как и ожидалось, рукопись содержала тонко завуалированные, но не менее охренительные заявления о его любви к юной особе:
Были высказаны и на редкость проницательные, даже прозорливые замечания о недостатках и потенциальных опасностях существования школ-интернатов:
Но, кроме нескольких выразительных отсылок к скалам над озером Лумис, в стихах не встречалось никаких упоминаний о бюсте Огастеса Коупленда или особого описания особняка директора Дэрроу. Не встретилось даже восприятия Далласом своего коттеджа.
О жизни, любви и о красоте свежего осеннего дня он мог писать где угодно.
Слово bloom встречалось в каждом третьем стихотворении. Даллас Уокер был очаровательным, талантливым социопатом, способным оставить после себя наследие, полное терзаний и тайн. Но заслуживал ли он того, чтобы заплатить самую высокую цену за свой бесшабашный подход к искусству и жизни?
И чего заслуживала она за то, что поддалась его чарам?
В некотором смысле Йен, читавший эту рукопись с полудня в своем кабинете, страдал больше всех.
Энди не знала, чего ожидать, когда сообщила мужу, что не только нашла рукопись, но приобрела права на нее. Она прочитала каждое стихотворение десятки раз, прежде чем поделиться своей идеей о публикации этой книги.
Жить с открывшимся знанием, пояснила она, будет во многом сложнее, чем с тем секретом, который она планировала унести с собой в могилу. Энди приняла реальность того, что попалась в расставленные Далласом силки, но, как и Кэссиди, не могла принять несправедливость его приговора. Выпуск книги в мир мог стать ее жестом против соучастия.
Кроме того, стихи были хорошими.
Энди ожидала, что Йен будет возражать, доказывая, что она подвергает себя риску разоблачения, не говоря уже о его родителях, их детях и в конечном итоге самом Гленлейке. И разве не по тем же причинам в первую очередь у них не было иного выбора, кроме как хранить молчание?
Появившись перед самым ужином, Йен сразу подошел к бару и налил себе бурбона.
— Очевидно, книга не может называться «Девушка из Гленлейка».
— Естественно, — согласилась она. — Но ты одобряешь саму идею публикации?
— Ты понимаешь, что кто-то свяжет это с Гленлейком?
— Понимаю. Но только так я смогу жить с правдой, которую мы вынуждены похоронить.
— С другой стороны, — помолчав, спросил Йен, — много ли народу вообще читает поэтические сборники?
— Надеюсь, достаточно, чтобы покрыть расходы на издание.
— Твое издательство, тебе и решать.
Энди забрала у него стакан виски, поставила на стол и заключила мужа в объятия.
— Кстати, я запомнил строчку, которая могла бы стать хорошим названием, — добавил Йен.
— Какую?
— «Утонуть с другими…»