– Монетки. В подвалах, – повторил дед с ехидцей.

— Ты что, тоже веришь?

– Да правда же! – вякнул Яшка, краснея.

Кекмет отвернул голову и уставился на поблескивающую кромку воды.

– Ладно, ладно. Еще есть что-нибудь похожее?

— За свою жизнь я повидал немало странного, — произнес он, и голос его неожиданно смягчился. — Особенно в море. Порой в воде я замечал нечто такое... В общем, не хотелось бы мне, чтобы оно попало в мои сети. Да и в небе тоже... Иногда кажется, за тучами словно кто-то скрывается. — Кекмет пожал плечами. — Я сам не знаю, чему верить, а чему нет. Да и не так важно, где здесь правда, где ложь. Бару сказал то, что взбрело ему в голову, и люди ему поверили.

Пельмень извлек из кармана еще пару монет. Старик снова вставил штуку в глаз, повертел-обнюхал, чуть ли не на зуб попробовал, пробормотал:

— И что мне теперь делать?

– Однако… – Потом, убрав инструмент, произнес: – Вижу, вы детки сообразительные и жизнью ученые. Скажу как на духу: очень вам повезло, что вы с этими вот монетками попались, когда я поблизости был.

— Ты можешь остаться здесь и ждать. Надеяться, что вскоре все эти разговоры забудутся. А можешь уйти.

– Почему так, дедушка? – полюбопытствовал Яшка.

— Куда?

– Да потому, голубь ты мой, что за монеточки эти легко можно к стенке прислониться, – прямо пояснил старик.

— Куда хочешь. — Кекмет пристально взглянул на Зелима. — Если ты спрашиваешь моего совета, отвечу так: вам с Бару не ужиться в одной деревне.

– Что, фальшивые? – прошептал Анчутка, делая большие глаза.

– Самые что ни на есть настоящие. Только не советские. А некоторые даже и не царские. Разумеешь?

На этом разговор окончился. Кекмет, кивнув головой на прощание, ушел, оставив Зелима выбирать, какая из двух возможностей кажется ему предпочтительнее. Честно говоря, ни тот, ни другой путь не манил юношу. Если он останется в деревне, Бару, несомненно, продолжит натравливать на него односельчан, и жизнь Зелима станет невыносимой. Но покинуть родной дом, который он не покидал никогда, оставить этот песчаный берег, скалы и дома, сбившиеся в беспорядочную кучу, и ринуться в огромный мир, о котором он не имел ни малейшего понятия, — для столь решительного поступка требовалось мужества больше, чем было у Зелима. Он вспоминал рассказы отца обо всех трудностях и испытаниях, которые тот претерпел по дороге в Самарканд, о кошмарах пустыни, бандитских шайках и коварных джиннах. Нет, Зелим был не готов к встрече с такими опасностями, душой его владел страх.

Андрюха сглотнул. Яшка вхолостую работал челюстями, не заметив, что огурец во рту кончился.



Так прошел месяц. Зелиму удалось убедить себя, что односельчане стали относиться к нему дружелюбнее. Как-то раз он даже различил подобие улыбки на лице одной из женщин. Так что все складывалось не так плохо, как полагал старый Кекмет. Пройдет еще немного времени, и жители деревни убедятся в нелепости собственных подозрений. Ему лишь следует быть осмотрительнее и не давать повода для новых слухов.



Так рассуждал Зелим. Но он забыл о судьбе, которая подчас смешивает все людские расчеты.

Не желая лишний раз общаться с живыми людьми и справедливо полагая, что покойники, что бы ни случилось, орать и драться не будут, мальцы давно уже обосновались у старого кладбища. Не на самом, конечно, кладбище, а в подвале разбомбленной то ли лесопилки, то ли склада, к которому от платформы и главной железнодорожной линии вела когда-то особая, ныне заброшенная и заросшая узкоколейная ветка, километров четырнадцать. Кладбище было старое-престарое, даты на крестах, каменных гробах и обелисках были давние, свежих могилок не наблюдалось, а живые сюда и не заглядывали. Делать тут им было нечего: на могилки ходить некому, на дрова ничего не осталось, даже кирпичи, какие можно было, и те уже растащили.

А произошло вот что. После встречи на берегу Зелим был вынужден выходить в море в одиночестве, никто не желал делить с ним лодку. Неизбежным следствием этого был ничтожный улов, которым ему теперь приходилось довольствоваться. Обходясь без товарищей, он уже не мог забросить сеть так далеко, как прежде. Но в тот день, хотя он, как всегда, рыбачил один, ему улыбнулась удача. Вытащив сеть, Зелим с радостью увидел, что она полна рыбы; веселый и довольный, он направился к берегу. На берегу несколько рыбаков уже выгружали добычу, и у воды собралось немало жителей деревни, так что, когда Зелим причалил и вытащил из лодки сеть, на него устремилось множество любопытных глаз.

Так что живи спокойно и не тревожься. А что до не особо приятного соседства – Яшка при всей своей головастости, например, не слишком покойничков жаловал, – то никто и не просит в глухие часы бродить среди могил в одиночку. А вдвоем и у черта не страшно.

В тот день в сеть Зелима попались и лангусты, и камбала, и даже небольшой осетр. А внизу трепыхалась диковинная рыба, Зелим никогда прежде такой не видел — она все еще билась так отчаянно, словно обладала неиссякаемым запасом жизненных сил. Она была крупнее прочих, и плавники ее отливали не серебром, а пурпуром. Странная добыча сразу привлекла внимание. Одна из женщин, стоявших на берегу, во всеуслышанье заявила — это не что иное, как рыба-демон.

К тому же располагалось это место на берегу большого красивого озера – продолговатого, с причудливыми изгибами, в центре которого имелся насыпной, надо полагать, остров. Берег у озера со стороны кладбища был песчаный – и искупаться можно, и рыбу половить. Отличный лещ шел на червя.

— Взгляните только, как эта тварь на нас смотрит! — закричала она, и голос ее задрожал от испуга. — О Господи, спаси, как она на нас смотрит!

Над входом в их обиталище – туда, под землю – вели пять ступенек, нависала плита, образовывая козырек, так что ни капли не попадало ни внутрь, ни даже на лестницу. Барское парадное вело в не менее барские хоромы, не слишком просторные, поскольку большая часть помещения была засыпана, зато теплые и сухие. А тут еще неугомонный и хозяйственный Яшка, выбирая из отвала кирпичи, чтобы сложить топчаны, наткнулся на остатки каких-то ящиков, из которых в его жадные и плохо отмытые ручки высыпалось немало разнообразных монет.

Зелим ничего не ответил, ибо взгляд неведомой рыбы тревожил его не меньше, чем женщину. Ему казалось, что она пристально наблюдает за людьми своими раскосыми глазами, словно хочет сказать: рано или поздно вы все умрете, как сейчас умираю я, рано или поздно все вы будете биться в последней агонии и отчаянно хватать ртом воздух.

Знамо дело, пацаны видели, что монеты странные, но голод не тетка, потому и рискнули попробовать всучить их на толкучке. Тратили аккуратно – покупали только у одной конкретной бабки, подслеповатой и придурковатой, да и то после того, как попробовали и убедились, что ей категорически все равно, что суют в руки.

Паника, охватившая женщину, передалась всем собравшимся на берегу. Дети подняли плач, и взрослые приказали им бежать прочь и ни в коем случае не оглядываться на рыбину и на Зелима, который осмелился притащить эту тварь на берег.

Выслушав пацанов и уточнив название платформы, старик предложил:

— Я тут ни при чем, — пытался оправдаться юноша. — Она просто попала в мою сеть.

– Вот и добре. Давайте знакомиться. Меня можно величать дед Лука, если угодно – Ильич. Не угодно – не обижусь. С кем честь имею?

— Но почему она попала именно в твою сеть? — пропищал Бару, проталкиваясь между наиболее храбрыми односельчанами, оставшимися на берегу. — Я скажу тебе, почему! — изрек он, указывая пухлым пальцем на Зелима. — Она хочет быть с тобой.

Они назвались.

— Рыба хочет быть со мной? — переспросил Зелим. Слова Бару показались ему такими нелепыми, что он рассмеялся, но смеялся он один. Остальные же не сводили глаз с обвинителя и с жуткой улики — рыба все еще трепыхалась, хотя все прочие ее товарки по несчастью давно затихли.

– Яков и Андрий. Хорошо. Вот что, коли прямо сейчас не заняты, смотаемся до обители вашей, а по дороге покалякаем и поразмыслим, как и чем помочь друг дружке.

— Это всего лишь рыба, — вновь воззвал Зелим к разуму односельчан.

Сказано это было так, что Анчутка с Пельменем поняли: их согласия никто не спрашивает. Поэтому, кивнув, они послушно отправились вслед за новым знакомым на электричку.

— Клянусь, никогда прежде я не видел подобной рыбы, — заявил Бару. Он обвел взглядом толпу, охваченную предвкушением скандала. — Где Кекмет?

Погрузились в вагон, где при публике дед Лука ни о чем особом толковать не собирался. Поспрашивал о житье-бытье, есть ли кто из родных, откуда сами, давно ли на вольных хлебах и всякое прочее. Предложил проехать лишнюю станцию, чтобы, как прямо заявил, «не светиться».

— Я здесь, — раздался голос старого рыбака. Он стоял за спинами односельчан, и Бару сделал ему знак подойти. Кекмет неохотно приблизился к сети. Он прекрасно понимал, что замышляет хитрый толстяк.

Сделали по его слову. Пешком возвращались по опушке, вдоль насыпи, потом углубились в лес. Так дошли до озера, обогнув которое как раз попали на кладбище, аккурат к своим развалинам.

— Как давно ты рыбачишь здесь? — громогласно осведомился Бару.

— Почти всю свою жизнь, — ответил Кекмет. — Но я знаю, о чем ты спросишь сейчас. И отвечаю сразу — мне ни разу не попадалась рыба вроде этой. — Старик взглянул на Зелима. — Однако, Бару, это вовсе не значит, что это рыба-демон. Это значит лишь... что это редкая рыба, вот и все.

12

Лицо Бару исказила коварная ухмылка.

Несмотря на кривизну и впечатление общей немощи, как только они отошли от людных мест, дед моментом перестал охать и отдуваться. Поспешал довольно резво, только по сторонам зыркал и одобрительно кивал, как если бы все шло так, как следовало. Похвалил озеро:

— Значит, это всего лишь редкая рыба. Так, может, ты согласен съесть ее?

– Красивое. Никогда сюда не добирался. Ишь ты, нападало деревьев, видать, двойное дно у него, а то и тройное, щуки да сомы, жирные раки.

— А что еще делать с рыбой? — попытался вмешаться Зелим. — Неужели отпустить?

– Жирные, – подтвердил Пельмень, – прямо на берег выползают.

— Бару не с тобой разговаривает, — оборвала его одна из женщин. Она была известна характером не менее вздорным, чем у Бару, хотя ее узкое бледное лицо было полной противоположностью его красной роже. — Отвечай, Кекмет! Отвечай! Скажи нам, решился бы ты засунуть себе в брюхо хоть кусочек этой твари.

Яшка поежился. Андрюха с ума сходил от раков, а он с трудом переваривал эту снедь. Как-то раз, когда совсем приперло, все-таки отведал и следующие сутки запомнил надолго: редко так бывает, когда попеременно тошнит и несет.

И женщина опасливо взглянула вниз, на рыбу. К несчастью, именно в тот момент рыба как-то по-особому закатила свой желтый глаз, и женщине показалось, будто та пристально смотрит на нее. Женщина вздрогнула, выхватила из рук Кекмета палку и стала что есть мочи колотить рыбу — она ударила ее не раз и не два, а не менее тридцати, так что рыба превратилась в месиво. Наконец женщина отбросила палку на песок и с ехидной усмешкой, обнажившей ее гнилые зубы, вновь обратилась к Кекмету:

– Могилки-покойнички, – приветливо, как хорошо знакомых, поприветствовал старик кладбищенских, – ну а это, видать, ваше обиталище?

— Ну как? Готов ты ее съесть?

– Вход тут, – пояснил Пельмень, – пять ступенек вниз. Пойдете?

Кекмет покачал головой.

– А чего ж не пойти? Мы же сюда затем и прибыли. Веди.

— Вы можете верить в любые бредни, — произнес он. — Я не способен вас переубедить. Возможно, ты прав, Бару. Возможно, все мы прокляты. Мне все равно. Я слишком стар, чтобы о чем-либо тревожиться.

Не кряхтя, не скрипя коленками, он легко и быстро спустился по ступенькам вслед за Андрюхой. Яшка остался наверху, поскольку для троих в «доме» места уже было маловато.

С этими словами он оперся на плечо стоявшего рядом ребенка, словно теперь, когда у него отняли палку, он не мог обходиться без поддержки. Затем, легонько подталкивая мальчика, он захромал вдоль по берегу, прочь от толпы.

Дед оглядел пристанище бродяг и их добро: керосиновая лампа, топчаны из кирпичей с парой матрасов, недавно заботливо перенабитых удачно подтибренным сеном, котелок и чайник, установленные на самодельном столике, который Яшка, любитель комфорта, сварганил из двух кирпичей и найденной таблички.

— Ты приносишь нам слишком много вреда, — изрек Бару, обращаясь к опустившему голову Зелиму. — Ты должен уйти.

– Чистенько живете, граждане, – похвалил он, – столик какой. А ну-ка…

Зачем-то сняв утварь, перевернул табличку, пальцем поковырял, пробормотал:

Зелим счел за благо не вступать в спор. Он понимал, что в словах нет проку. Юноша подошел к своей лодке, взял лежавший там нож для потрошения рыбы и побрел в сторону деревни. Оказавшись дома, он собрал свои нехитрые пожитки, для этого ему не потребовалось и часа. Когда же Зелим вышел на улицу, она была пуста, соседи — из стыда ли, из страха ли — предпочли укрыться в своих домах. Но юноша чувствовал, как они провожают его глазами; в эту минуту он почти желал, чтобы обвинения Бару оказались правдой, он хотел обладать способностью налагать порчу, чтобы назавтра всех жителей деревни поразила слепота.

– Столик прямо княжеский. Да, так я и говорю: молодцы. Хоть в скудости, да не в грязи. Где, говоришь, монетки-то отыскали?

Пельмень показал на отвал – кучу битого кирпича, щебенки, из которого виднелся угол ящика, найденного Яшкой.

Глава IV

– Это лишь половина подвала, вторая завалена, – то ли предположил, то ли сообщил дед Лука, – видать, бомба угодила.

А теперь позвольте мне поведать о том, что случилось с Зелимом после того, как он покинул Атву.

– Надо думать.

– Ковырялись?

Полный решимости доказать — хотя бы самому себе, — что лес, из которого вышли чудесные странники, не так уж и опасен, он отважно углубился в гущу деревьев. В лесу было холодно и сыро, и не раз юноша подавлял в себе желание вернуться на залитый солнечным светом берег, но со временем эти мысли, а вместе с ними и страхи развеялись. Сколько он ни шел, вокруг не было ничего, что могло бы причинить ему вред. Правда, частенько ему на голову падало чье-то дерьмо, но всякий раз злоумышленниками оказывались самые обыкновенные птицы, а не пожиратели детей, о которых он слышал столько жутких историй. Порой до него доносились шуршание или треск сучьев, и, вглядевшись в заросли, он различал блеск глаз притаившегося там существа, но то были не странствующие джинны, а всего лишь кабан или дикая собака.

– Немножко совсем.

Вместе со страхами исчезла и настороженность, теперь Зелим шагал уверенно и, к собственному удивлению, ощущал, что на душе у него становится все легче. Он даже стал напевать. И то была не рыбачья песня, полная неизбывной тоски или же грязных непристойностей, но одна из тех, что Зелим помнил еще с детства. Простые слова, пробуждающие счастливые воспоминания.

– Ну и?

– Вот этот ящик и нашли.

Зелим не страдал ни от голода, ни от жажды, в лесу в изобилии росли ягоды, а пил он из прозрачных ручьев, петляющих между деревьями. Дважды он находил в кустах птичьи гнезда и лакомился сырыми яйцами. И лишь ночью, когда юноша устроился на отдых (он ориентировался по солнцу и в темноте мог заблудиться), его охватила тревога. Ему нечем было развести огонь, и он до самого рассвета сидел под деревом и молил Бога, чтобы тот уберег его от медведей и волков, вышедших на поиски добычи.

– А дальше что?

Через четыре дня и четыре ночи Зелим пересек лес и выбрался на открытую местность. За это время он так привык к царившему в чаще полумраку, что от яркого солнечного света у него разболелась голова. Решив продолжить путь немного позднее, когда зной спадет, он опустился в высокую траву на опушке и задремал, сморенный жарой и усталостью. Проспал он до самых сумерек. Разбудил его то стихающий, то набирающий силу хор голосов молившихся людей. Зелим сел и осмотрелся по сторонам. Поблизости от места, где он спал, юноша увидел каменистую гряду, напоминавшую спинной хребет мертвого чудовища, а по узкой тропинке, что вилась меж валунов, шли несколько монахов, распевавших молитву. Некоторые из них несли светильники, в отблесках которых Зелим разглядел лица путников — взлохмаченные длинные бороды, сурово нахмуренные брови, выгоревшие на солнце волосы. Юноша подумал, что эти люди немало пострадали за свою веру.

– Не стали. Плотно слежалось, нож не войдет.

Вскочив на ноги, он бросился вслед за путниками, окликая их на бегу, дабы не испугать незнакомцев своим внезапным появлением. Увидев Зелима, монахи остановились, несколько пар глаз с подозрением уставились на юношу.

…Вылезши наружу и присев на кирпичи, дед повел следующий разговор:

— Я устал и умираю от голода, — обратился к ним Зелим. — И хотел бы попросить у вас немного хлеба. А если вам нечем поделиться со мной, может, вы подскажете мне, где я могу найти приют на ночь.

– Так, Яков с Андрием, други мои. Такого рода предложение: попробуем в отвале вашем еще покопаться.

Старший из монахов, плотный крепкий мужчина, передал светильник товарищу и сделал Зелиму знак приблизиться.

– Слежалось плотно, дедушка, – повторил Пельмень.

— Откуда ты идешь? — осведомился он.

– Вы ломиком, ломиком, да и докопаетесь до истины. Суть в чем, голуби мои? Суть в том, что мы с вами можем там найти интересные вещички… навроде ваших монеток – вряд ли, такая счастливая удача редко выпадает. Но что найдем, то можем выгодно пристроить. Вы мне – вещички, я вам – чистоганом. Как вам такое предложение?

— Я пришел с другой стороны этого леса, — сообщил Зелим.

Подумав, Яшка прямо спросил:

— Разве ты не знаешь, что это опасная дорога? — удивился монах. Никогда прежде Зелим не встречал человека с таким зловонным дыханием.

– А ну как посадят?

Старик удивился:

— Здесь орудуют разбойники, — продолжал монах. — Многие путники нашли здесь свою смерть. — Внезапно монах схватил Зелима за руку, притянул к себе, выхватил откуда-то огромный нож и приставил к горлу юноши. — Зови своих! — прорычал он.

– Кого? Вас? Нужны вы! Ну а до меня вам никакого дела, голубь ты мой. Деньжат же получите немало. Разумеете?

Ошарашенный Зелим не понимал, что происходит.

Они кивнули.

— Кого звать? — пробормотал он.

– Во-о-от. Нашли вы, скажем, какую-нибудь бляшку или там досочку размалеванную, облезшую – по-вашему, грош ей цена, только на растопку. Или пустите на растопку, а?

— Своих дружков разбойников, кого же еще! Скажи им, если они попробуют нас тронуть, я перережу тебе глотку.

Они развели руками: темнота, мол, каемся.

— Уверяю, вы ошибаетесь. Я вовсе не разбойник.

– Я же эдак гляну – и сразу смекну, кому и за сколько ее продать. Про досочку эту никто и знать не знает, а вам – барыш. Ясно?

— Заткнись! — монах так сильно нажал на нож, что на шее Зелима выступила кровь. — Зови свою шайку!

– Это как старье которые скупают? – уточнил Андрюха.

— Мне некого звать. Я путешествую один, — лепетал Зелим. — Клянусь вам. Клянусь глазами своей матери, я не разбойник.

– Нет, – терпеливо пояснил дед, – оне барахло на переработку отвозят. Из старья новье делают. Тут другое, многие люди любят разные древности, ищут приобрести, а мы им и предоставим.

— Да прикончи ты его, Назар, — посоветовал один из монахов, стоявших поодаль.

Яшка все-таки сомневался:

— Прошу вас, не делайте этого! — взмолился Зелим. — Я ни в чем не виноват!

– А это не мародерство?

Соображал он быстро и вполне усек, о чем толкует занятный дед, но надо было выяснить все заранее, как говорится, на берегу. Поэтому, по своему обыкновению, по сотому разу спрашивал одно и то же, но с разных сторон.

— Здесь не осталось невинных людей, — сказал Назар, монах, державший Зелима. — Этот мир катится к своему концу, и все живущие в нем служат вместилищем порока и разврата.

Пельмень, который в делах умственных вполне полагался на приятеля, молчал и слушал. Дед по-прежнему терпеливо и обстоятельно пояснил:

– У кого же ты что мародеришь? Ты гробы вскрываешь? Или по разбомбленным хатам лазишь? Этим развалинам сколько лет, а?

Зелим решил, что эта философская мудрость доступна лишь монахам.

Яшка плечами пожал.

— Вам виднее, — согласился он. — Наверное, так оно и есть. Но я-то что сделал? Говорю вам, я не вор и не разбойник. Я простой рыбак.

– Так я тебе скажу, – дед снова снял чайник и котелок, перевернул «столешницу», показал:

— Что-то ты забрел слишком далеко от моря, рыбак, — заметил маленький монах, похожий на крысу, которому Назар передал свой светильник. Он подошел поближе, чтобы лучше разглядеть Зелима, и, подняв фонарь, осветил его лицо. — Как ты оказался здесь, вдали от моря и рыбы?

– Сам смотри, грамотный?

– Тут не по-нашему написано.

— У нас в деревне меня невзлюбили. Вот я и решил уйти, — сообщил Зелим, решивший, что монахам лучше говорить правду.

– По-нашему, только по-старому. Написано тут, что построено здание сие аж триста годков тому назад. Понятно?

— И по какой же причине тебя невзлюбили, позволь спросить?

– Ух ты, – подал голос Пельмень, – триста лет простояло, а фашисты разбомбили.

– Ну и сколько лет людским духом тут не пахло? – дед обвел рукой окрестности. – Никому, вишь, и не интересно, что тут. Даже вон чугунку забросили. Не сегодня завтра, может, послезавтра, кладбище в дорогу закатают, а мусор этот, – он похлопал ладонью по доске, – разберут. А что нароется, шабашники себе подтибрят и сами пристроят. Так?

Зелим пожал плечами. Излишняя искренность явно не пойдет ему на пользу, подумал он.

– Вроде так, – согласился Яшка.

— Просто невзлюбили, и все, — вздохнул он.

– Вы тут все равно копошитесь без толку. Чем крохоборничать да бабок на толкучках дурить, возьмете по лопате и честно заработаете на хлеб с маслицем. Так?

Похожий на крысу монах еще некоторое время пристально разглядывал пленника, а потом обратился к старшему:

– Вроде так, – согласился в свою очередь Пельмень, – и все-таки…

— Знаешь, Назар, по-моему, он говорит правду. — Зелим ощутил, как лезвие, впившееся ему в шею, слегка отодвинулось. — Мы думали, что ты из разбойничьей шайки, — обратился монах к Зелиму, — и твои дружки послали тебя вперед, чтобы задержать нас. Думали, ты приманка.

– …и имейте в виду, – прервал дед, – я без обмана плачу. Коли сработаемся да сами начнете искать места злачные, так буду все у вас принимать и, сколько положено, оплачивать. Вы-то, я чай, в развалинах собаку съели за эти годы. Так?

И вновь Зелим не понял, о чем идет речь.

– Так, – кивнул Яшка.

— Какая приманка? Вы думали, разбойники набросятся на вас, пока вы будете говорить со мной?

– Раз так, то говорите толком: согласны аль нет?

— Никто не собирается с тобой говорить, — буркнул Назар, и нож его, соскользнув с шеи Зелима, уперся в грудь юноши, разорвав и без того ветхую рубашку. Рука монаха скользнула под рубашку вслед за ножом, быстро ощупала тело Зелима и юркнула ниже, в его рваные штаны.

– Да, – не сговариваясь, ответили они хором.

— Для меня он слишком стар, Назар, — сообщил крысоподобный монах и, повернувшись к Зелиму спиной, уселся на камень. — Я предпочитаю маленьких мальчиков.

– Вот и славно, – похвалил дед. Он залез во внутренний карман пиджака, извлек пару радужных бумажек: – Пока нате вам за ваши монетки.

— Значит, он мой? — уточнил главарь.

Пельмень чуть не подавился языком, Яшкины глаза вылезли из орбит: за россыпь никчемных стертых монеток старик выдал им по червонцу.

Вместо ответа еще три монаха приблизились к Зелиму, глядя на него жадными, как у голодных собак, глазами. Юноша все понял. Он катался по земле, разрывая в клочья остатки одежды. Но ни его жалобные крики, ни мольбы о пощаде не остановили монахов. Они заставили юношу лизать свои ступни и ягодицы, засовывали ему в рот сначала свои сальные бороды, потом соски, потом возбужденные члены. А после они поочередно овладели юношей, не обращая внимания на то, что Зелим истекает кровью.

Напарник запрокинул голову на подголовник и прикрыл глаза, пьяно улыбаясь.

– Я так понимаю, договорились, – подвел черту дед Лука. – Пойдем инструмент вам выдадим. Только осмотрюсь тут.

Тем временем прочие монахи, устроившись между камней, читали, попивали вино и просто лежали, любуясь звездами. Один из них даже молился. Зелим видел все это, так как из последних сил отворачивался от своих мучителей, решив ни за что не дать им увидеть свои глаза, полные ужаса. Столь же твердо он решил сдерживать слезы. Стиснув зубы, Зелим наблюдал за отдыхающими монахами и ждал, пока их товарищи кончат его насиловать.

Он разогнулся легко, но, тотчас спохватившись, разохался и, хватаясь за поясницу, пошаркал, обходя развалины.

Зелим не сомневался, что монахи, удовлетворив свою похоть, убьют его. Но вышло иначе. Они развлекались с ним всю ночь, воплощая свои самые извращенные желания, а под утро бросили истерзанного юношу между скал и продолжили свой путь.

Друзья устроили быстрый военный совет:

– Спокойной ночи, Лу, – сказал он, нащупал кнопку поднятия стекла и закрыл окно.



– Слышь, – шепнул Пельмень, – видать, дед откуда-то из здешних краев.



– Ага, – согласился Яшка.

Взошло солнце, но Зелим лишь плотнее сомкнул веки, чтобы не видеть его лучей. Мучимый стыдом, он хотел спрятаться от солнечного света. Он долго лежал ничком, но в полдень нестерпимый жар заставил его подняться на четвереньки и отползти в тень скал. Там, к своему удивлению, он обнаружил, что один из монахов — возможно, тот, что молился, пока товарищи его бесчинствовали, — оставил флягу с вином, немного хлеба и сушеных фруктов. Монах позаботился о нем.

Из полицейского участка Никки ехала длинным путем и максимально медленно. Домой возвращаться не хотелось, но куда еще податься, она не представляла. Выехав на шоссе 10, она покатила вдоль побережья, даже не глядя на море. В голове крутились разные воспоминания, связанные с Дугласом и Треем.

– Что ж дурака-то валяет: никогда тут не был, то да се?

И лишь теперь юноша дал волю слезам, он плакал навзрыд, но не из-за страданий, которые он пережил, а тронутый добротой этого незнакомого человека.

– Так, может, и не был. Тебе-то не все равно? Главное, чтобы деньжат давал, а там хоть трава не расти.

Андрюха успел кивнуть, глядь – а дед Лука уже обошел вокруг стен и направляется к ним.

Успокоившись, Зелим утолил голод и жажду. Может быть, благодаря вину к Зелиму вернулись силы, и, кое-как прикрыв наготу лохмотьями одежды, он покинул прохладную нишу меж скал и двинулся по тропе. Тело его все еще терзала боль, но кровотечение остановилось, и даже ночью он не стал ложиться, а продолжал свой путь в свете луны и звезд. В какой-то момент за ним увязалась тощая бродячая собака; юноше нечего было дать ей, но она, как видно, нуждалась в человеческом обществе и упорно брела за ним вслед. Зелим не гнал ее, так как тоже нуждался в обществе. Через некоторое время собака настолько осмелела, что приблизилась к Зелиму вплотную, и, обнаружив, что новый хозяин не собирается дать ей пинка, затрусила рядом, словно они с Зелимом были неразлучными друзьями.

– Я готов. Пойдемте, други, – он глянул на солнце, мелькающее за листвой, – как раз дотемна успеем вернуться. Коли желание будет, можете хоть сегодня начать. Фонарями снабдить могу.



«Эй, Никки, смотри, кто со мной приехал. Это Трейвон. Он очень способный. Я верю, что он с легкостью дойдет до третьей ступени».

Предположения Пельменя оказались верными: хибарка, к которой в итоге они пришли, находилась именно в пределах района, пусть и на отшибе. Был барак, так же как и остальные строения, невелик и перекошен. Выходов было два: одна дверь заперта на висячий замок, и окно заколочено крест-накрест, дверь вторая недавно выкрашена, и оконце было занавешено.

Как ни странно, встреча с голодной псиной повлекла за собой неожиданный поворот в судьбе Зелима. Через несколько часов он оказался в деревне, по размерам многократно превосходившей Атву. В центре Зелим увидел толпу и решил, что в деревне праздник. На улицах было полно людей, они кричали, распевали песни, приплясывали и, судя по всему, пребывали в превосходном настроении.

Трей дошел до третьей ступени, а затем и вовсе смог избавиться от зависимости. Его появление наполнило жизнь супругов особым смыслом. Они боролись за него вместе. Этот парнишка связал их воедино и сделал настоящей командой.

— Сегодня что, церковный праздник? — спросил Зелим у юноши, который потягивал вино, устроившись на пороге своего дома.

Старик подвел их к нежилому входу, быстро оглядевшись по сторонам, отпер замок, пригласил внутрь. Они оказались в темной комнате, в которой, помимо ожиданий, пахло не кислой капустой, не паленым комбижиром и прогорелым керосином, а чем-то особенным – тонким, нежным и в то же время пронизывающим, освежающим, и лишь совсем немного – пылью. И не той серой мерзостью, которая нахально оккупирует самые уютные и теплые места, стоит людям их покинуть, а той, что в детстве пляшет в первых утренних лучах. Чуть попахивало свеженанесенным кузбасслаком для борьбы с гнилью. Старый дом требовал внимания.

Никки вспоминала, как они с Дугласом приехали на выпускной Трея – тот закончил среднюю школу. Дуглас улыбался, а она чувствовала себя по-настоящему счастливой и была горда успехами мужа: его чутье и вера в Трея подарили парнишке новую жизнь.

Но тот рассмеялся ему в ответ.

Дед засветил керосинку.

Но все это осталось в прошлом. Трей больше никогда звонко не рассмеется, сверкая белыми зубами. Он мертв.

— Нет, сегодня не церковный праздник.

– Вот так! – Видать, бедствовать ему не приходилось, и керосин, и фильтр отменные, не воняют, не коптят, и колба целая, без трещин.

Как и Лиза.

— Тогда чему все так радуются?

«Вот же старый лис – “дневное пропитание отдал”», – подумал Яшка, но немедленно отвлекся на другое.



— Сегодня несколько ублюдков будут повешены, — сообщил юноша с ленивой ухмылкой.

Диковинная это была комната. Она была заставлена, но не тем хламом, который обычно скапливается в халупах такого рода. Самыми обыкновенными тут были диван, добротный, обитый кожей, со сложенным покрывалом, и два грубо сколоченных табурета.

Гибель Дугласа стала для Никки настоящим шоком. Сердце невыносимо ныло изо дня в день, словно кто-то тянул из него невидимые ниточки, распуская, как клубочек. Порой ей казалось, что она не переживет свое горе. Но Никки выжила и даже научилась жить с этим горем.

— А... понятно, — пробормотал Зелим.

Все прочее удивляло. На одних гладко оструганных полках, застеленных газетами, были расставлены и разложены различные предметы: подсвечники, котелки, чайники, сосуды необычной формы, рамки с камушками и без них, бляшки, пряжки. На других стояли деревянные ящики различных размеров.

И вот новая беда.

— Хочешь посмотреть?

На третьих располагались картины. Некоторые без почтения размещались на манер книг в библиотеке, так что были видны только рамки – какие пороскошнее, какие попроще. Другие, напротив, были повернуты лицом, как на выставке.

Никки знала, что должна позвонить матери Трея, но не могла собраться с силами.

— Да нет. Не особенно.

И каких только картин тут не было! Ребята аж засмотрелись. Вот зимний пейзаж с белыми кружевными деревьями и таким ослепительным солнцем, что захотелось зажмуриться и поежиться, точь-в-точь как во время настоящей стужи. Вот красный вечер, набросанный такими нервными мазками, что ощущается, какой сильный наутро будет ветер.

Подъехав к дому, Никки заперла машину и подошла ко входной двери.

Юноша оглядел Зелима.

– Гляди, вода блестит, – шепнул Пельмень, указывая на одну из картин.

Дверь была распахнута. Ноги Никки словно вросли в землю.

— Похоже, тебе нужно поесть — заметил он. — И не только поесть. Тебе явно нужны штаны и еще много чего. Что с тобой случилось?

На картине, как в окне, открывался сырой лес и поляна. Яшка поежился, по коже аж мурашки побежали, хотя в комнате было тепло. Ему же самому очень понравилась картина с рассветом в лесу, где вдали голубели из-за тумана деревья и синел воздух, а на вершинах светлых сосен полыхало солнце. День, похоже, занимается жаркий.

— Я не хочу об этом вспоминать.

Сегодня понедельник. По понедельникам приходила домработница Рита, но время было поздним. Быть может, она забыла закрыть за собой дверь? Однако прежде Рита никогда не проявляла подобной рассеянности, а ведь она работала у Никки уже шесть лет.

– Что, нравится? – спросил дед Лука. Оказывается, он уже успел куда-то сходить и вернуться, держа в руках две лопаты и лом, – тогда столкуемся. Вот вам инструмент, фонари и керосина бутыль. Работайте потихоньку, не рвитесь. Ко мне лишний раз не ходите, мне тут быть не положено. Сам буду наведываться. Покамест пожалуйте аванс.

— Вижу, ты попал в скверный переплет. Значит, тебе непременно надо пойти посмотреть на казнь. Мой отец уже там. Он всегда говорит: приятно увидеть людей, которым повезло еще меньше, чем тебе. Он считает, это полезно для души. Учит быть благодарным судьбе.

Он вручил им еще по червонцу, указал на Яшкин ботинок, стянутый проволокой:

Неужели дверь взломали?

– Тебе вот чеботы нужны, на той же толкучке можно взять. Только, голуби, осторожненько. Оно, конечно, после долгого поста грех не разговеться, но благосостоянием не светите. Отъехали подальше – пожалуйста, хоть на головах ходите, а тут не надо. И вот вам, перекусить.

Зелим согласился с тем, что подобная точка зрения не лишена мудрости. Вместе с новым знакомым он и его собака направились на рыночную площадь. Однако пробиться сквозь густую толпу оказалось куда труднее, чем полагал их провожатый, и к тому времени, когда они оказались наконец в первых рядах зевак, все осужденные, за исключением одного, уже болтались на виселице. Зелим сразу узнал казненных: всколоченные бороды, выжженные солнцем макушки. Это были странствующие монахи, сотворившие над ним насилие. Перед тем как петли затянулись на их шеях, они претерпели немало мучений — у некоторых были отрублены руки, у других на месте глаз зияли кровавые дыры, третьи, судя по потокам крови, струящимся из их чресел, перед смертью лишились своего мужского достоинства.

Сердце тяжело ухнуло вниз.

Он протянул узелок, который они с благодарностью приняли.

В живых оставался только Назар, дожидавшийся своей очереди. Он не мог стоять, и двое селян поддерживали его, а третий надевал ему петлю на шею. Гнилые зубы монаха были выбиты, а тело покрыто ранами и кровоподтеками. Вид его страданий явно доставлял толпе огромную радость. Конвульсии и судорожные вздохи умирающего встречались ликующими воплями. Глядя на последние содрогания монаха, собравшиеся во весь голос перечисляли его преступления. То и дело раздавались выкрики: «Убийца! Вор! Содомит!»

А если вор еще внутри?

Уже в дверях дед Лука, как бы спохватившись, поднял палец:

— Это еще не все, что натворил этот мерзавец, — сообщил Зелиму юноша. — Мой отец говорит, в нем столько зла, что, когда он сдохнет, мы, может, увидим дьявола. Душа этого негодяя выскочит изо рта, а дьявол подойдет и схватит ее!

Самым разумным было сесть в машину, отъехать от дома и вызвать полицию. Однако гнев заглушил голос разума.

– Да, и вот еще что, голуби. Найдете чего – не скрывайте. Во-первых, нехорошо, я все равно узнаю. Во-вторых, с такими находками лучше никуда не соваться, если за решетку не хотите. Понятно?

Зелим вздрогнул, пораженный ужасной мыслью. Если отец парня прав и монах-насильник действительно является грязным отродьем сатаны, возможно, порок вошел в тело Зелима вместе с семенем и слюной этого нечестивца. Пусть против воли, но он совокупился с этим исчадьем зла, а значит, когда придет его час, гореть ему адским пламенем.

Пацаны заверили, что все понимают, не маленькие, и отправились в обратный путь.

Это же ее дом! Ее прибежище! Никки отказывалась поддаваться страху.

Меж тем петля затянулась вокруг шеи Назара, и он, пытаясь продлить последние мгновения, поднялся на цыпочки. Люди, поддерживающие его, отошли, чтобы помочь затянуть веревку еще туже. Но прежде чем дыхание его пресеклось навеки, Назар заговорил. Даже не заговорил, закричал, напрягая последние силы своего истерзанного тела.

То ли сила искусства так подействовала на них, то ли вдохновили картины светлого и сытого будущего, но летели они как на крыльях и, не сговариваясь, приняли решение начать работу прямо сейчас.

— Да, Богу плевать на вас! — возвестил он.

Переступив порог, нащупала выключатель и зажгла свет.

Добравшись до места и торопливо умяв то, что дал им с собой дед – две краюхи хлеба и консервы, – они взялись за инструменты.

Толпа ответила шквалом проклятий и ругани. В него полетели камни. Но если Назар и ощутил боль, ни один мускул на его лице не дрогнул. Он продолжал кричать:

– Кто здесь? – крикнула она и принялась ходить из комнаты в комнату, громко топая, двигая предметы, включая везде освещение, словно надеялась отпугнуть этим воров. – Немедленно убирайтесь, кем бы вы ни были!

Все было по-старому, разве что Пельменю показалось, что его матрас чуток сдвинут с прежнего места, а Яшка приметил, что котелок, стоявший у входа, в котором уже достаточно набралось дождевой воды, почему-то снова сухой. Однако времени долго удивляться не было: засветив фонари, ребята принялись за работу.

— Господь видел, как мы мучаем невинных, и не счел нужным помешать нам! Ему плевать! И вы можете делать со мной все, что угодно, потому что...

Минут через пять стало ясно, что в доме никого нет, все вещи лежали на своих местах. Дом выглядел безупречно прибранным.

С нахрапа она не заладилась: расширить лаз невозможно, получилось лишь освободить остатки ящика, из которого повыпадали монетки. Дальше шел плотный, сплошной отвал битого кирпича и щебня.

Тут веревка сдавила его горло, но Назар все кричал и кричал, извергая вместе со словами потоки крови:

Должно быть, все же Рита забыла закрыть дверь.

– Прямое попадание было, пробило и крышу, и пол. Все обвалилось, – обреченно констатировал Пельмень.

— Нет никакого ада! Нет никакого рая! Нет никакого...

Вздохнув, Никки прошла в гостиную, налила себе виски и с чувством гордости, что не поддалась страхам, отправилась в спальню.

– Неужто дальше не прокопаться? – переживал Яшка, безуспешно ковыряясь лопатой. Она лишь горестно позвякивала, отскакивая от камней.

Он не успел закончить, захрипел и смолк навеки, болтаясь в воздухе, точно тряпичная кукла. Но Зелим знал, какое слово повешенный так и не произнес: Бог. Он хотел сказать напоследок: «Нет никакого Бога».

Андрюха твердо заявил:

Лишь устроившись среди одеял и подушек, она заметила пропажу.

Толпа пришла в исступление, глумясь над повешенным, люди осыпали его насмешками и плевали на него. Агония Назара не была долгой. К великому неудовольствию толпы, душа быстро оставила измученное тело, и он повис на веревке безжизненным мешком; трудно было поверить, что совсем недавно он говорил и двигался. Новый знакомый Зелима был откровенно разочарован:

– Главное – не спешить. Харч есть, время есть, будем разбирать. А вообще вылезти осмотреться надо, глядишь, с другой стороны есть маза прокопаться. Пока давай приберем что есть, нечего тут валяться.

Свадебная фотографии в серебряной рамке, на которой ее обнимал счастливый Дуглас и которую она хранила вопреки всей боли, исчезла.

— Что-то я не видел никакого сатаны. А ты?

Они выгребли из ящика все до последней монетки, пересчитали – оказалось их более сотни. Они были разные: иные идеально круглые, другие с неровными краями, с дырками и без, совсем потертые и лишь чуть-чуть, на некоторых просматривались изображения – бородачи в коронах, толстые тетки и мужики с усами в профиль, непонятные письмена, всадники на конях.

Зелим отрицательно покачал головой. В глубине души он подозревал, что встреча с сатаной все же состоялась, что сатана всего лишь человек, такой же, как он сам. А может, сатана — это людская толпа. Или все человечество.

Все это ребята бережно сложили в пустую консервную банку, задвинули под столик, наскоро попили чаю с оставшейся снедью и завалились спать.

Он окинул взглядом повешенных, пытаясь отыскать того, кто молился, пока прочие монахи тешили свою похоть, того, кто оставил ему вино и пищу. Может, это он убедил своих товарищей сохранить жертве жизнь. Зелиму уже никогда не узнать, что случилось на самом деле. Но произошло нечто удивительное. Смерть сделала этих людей похожими друг на друга, как две капли воды. Все, что некогда отличало их друг от друга, исчезло, лишенные выражения лица казались одинаковыми, словно брошенные дома, владельцы которых забрали с собой все свои пожитки. Зелим уже не мог понять, кто из монахов предавался молитве среди скал, а кто терзал его с извращенной жестокостью. Он не знал, кто из них кусал его, точно взбесившийся пес, кто мочился ему в лицо, когда он терял сознание, не знал, кто осыпал его грязными ругательствами, овладевая им с бесстыдством животного. Смерть уравняла их.

Мышцы приятно ныли, в сонных головах блуждали самые радужные мысли и надежды, а тут еще и теплый летний дождь подкрался, уютно зашелестел по листьям. Уставшие, они почивали мирно и спокойно, потому и не слышали, как в ночи кто-то, осторожно приблизившись, заглянул в их обиталище, а потом так же беззвучно удалился, как лесной зверь.

Глава 15

— Теперь им отрежут головы, наденут на пики и выставят на улице, — сообщил Зелиму юноша. — В назидание прочим разбойникам.

Лана

13

— И монахам, — добавил Зелим.

Лана Грей тряхнула волосами и, презрительно дернув плечом, искоса посмотрела на Антона Уайлдерса.

Она очень любила эту работу – кропотливую, мешкотную, требующую максимального сосредоточения и терпения. Поначалу было непросто заставить себя даже прикоснуться к сокровищам, попадающим в руки, без малейшего благоговения переданным хозяевами за сахар, хлеб, керосин.

— Они не были монахами, — возразил юноша.

– Потому что я так сказала, Рокко.

Слова эти услышала женщина, проходившая мимо.

Много их побывало на этом столе, постепенно успокоились нервы и приутихли чувства, в голове все стало на свои места. Главное: всегда держать в уме цель, то есть мысль о том, что все это во благо, во спасение, что кажущаяся сейчас гибель шедевра – это не гибель вовсе, а лишь сокрытие до времени. К тому же, утешала она себя, кто же, кроме меня, спасет все это от забвения и гибели. Некому. Такую деликатную работу, даже по распилу, нельзя передавать в грубые мужские руки.

Она чуть наклонилась к режиссеру, отчего ее полные груди едва не выскочили из декольте платья от Виктории Бэкхем.

— Нет, были, — заявила она. — Назар, их предводитель, был монахом в Самарканде. Он прочел слишком много книг, которых ему не следовало читать. Поэтому и стал тем, кем стал.

В дверь постучали.

– Да. Потому что. Я. Так. Сказала.

— Каких книг? — поинтересовался Зелим.

Наталья быстро накрыла работу футляром от швейной машинки, на столе расположила опостылевшие эскизы для текстиля. Спросила, откашлявшись: