На базаре, сказала Иммакюле, Кагабо ждет на базаре. В это время дня торговля уже давно закончилась. Несколько тощих собак ссорились с воронами и грифами из-за скромных кучек отбросов. Вдруг из-за нагромождения заржавленных бидонов она услышала тихий голос: «Йеве, иди сюда». Она увидела Кагабо, он сидел на корточках рядом с вязанкой хвороста и насмешливо осмотрел ее.

– Больно уж новое у тебя покрывало, чтобы притворяться крестьянкой. Дай-ка сюда.

Он встал, взял покрывало, нещадно измял его, повалял в пыли и в разводах от вонючих ручейков, которыми была исчерчена земля.

– Вот так-то лучше. Теперь разуйся и подойди ближе.

Он взял лицо Вирджинии в свои красные от земли ладони, сильно потер ей щеки и протянул кусок грязной тряпки, чтобы она прикрыла волосы.

– Вот, теперь ты загримирована под настоящую крестьянку. Возьми эту вязанку, положи себе на голову и иди – медленно-медленно, как настоящая крестьянка. Опасаться особенно нечего, все кругом в страхе, не понимают, что происходит, не смеют выйти из дома, торговцы позакрывали лавки. И потом, ты под моей защитой, приближаться к колдуну – это ведь не к добру!



Войдя в закопченную хижину, Вирджиния разглядела только пляшущие тени и отблески огня в очаге. Из темного угла под сводом из плетеной соломы, куда не достигал свет очага, до нее донесся тихий голос:

– Вот и ты, Мутамуриза, я ждала тебя, подойди ближе.

Вирджиния шагнула в глубь хижины и различила наконец очертания старухи, завернутой с головой в коричневое одеяло, из которого торчало только морщинистое лицо, напомнившее Вирджинии мордочки обезьянок, которые дома, у матери, разоряли маисовые поля.

– Подойди, не бойся, я знала, что ты придешь, не думай, что это Кагабо предупредил меня о твоем приходе, я знала это раньше него и раньше той, что прислала его с просьбой принять тебя. Я знаю, кто посылает тебя мне, и только ради Нее соглашаюсь принять тебя.

– Ньямиронги, как мне благодарить тебя? Ты спасаешь мне жизнь, а мне нечего дать тебе взамен. Все, что у меня было, я оставила в лицее. Но Кагабо наверняка принес тебе то, что хотела заплатить за меня моя подруга.

– Да, он принес. Но я не захотела взять. Не ради твоей подруги я делаю это, поэтому ей не за что мне платить. Я принимаю к себе любимицу Той, которая находится по ту сторону тени, и я знаю, Она и мне окажет свою милость.

– Значит, ты провидишь мои сны?

– Я видела белую телку и Ту, которая подарила ее тебе, но я видела их не во сне, я видела их, когда духи перенесли меня по ту сторону тени. Ты – любимица теней, добро пожаловать к Ньямиронги.



Вирджиния поселилась у Ньямиронги. Каждое утро она готовила ей кашу из сорго. Ньямиронги, похоже, нравилось. Вирджиния отметила, что амбар за хижиной заполнен до отказа. Ньямиронги явно не испытывала недостатка в «клиентах». Когда темнело, она садилась на корточки у огня, вытягивала вперед правую руку, тыкала указательным пальцем с длинным-длинным ногтем во все четыре стороны, затем снова убирала ее под одеяло и лишь качала головой, бурча какие-то слова, которых Вирджиния не могла расслышать. Прошла неделя. Вирджинией все больше овладевало беспокойство. Что там в лицее? Что с Вероникой? А с остальными? Спасся ли кто-нибудь из них? Она заставляла себя в это верить. А Иммакюле? Неужели она про нее забыла? Или ее выдали? Целыми днями, спрятавшись за скалой, Вирджиния наблюдала за склоном, спускавшимся к лицею.

Но однажды вечером рука Ньямиронги и ее указательный палец с длинным ногтем начали дрожать, и, чтобы согнуть ее и убрать под одеяло, ей пришлось воспользоваться левой рукой. Она взглянула на Вирджинию, глаза ее блестели:

– Дождь сказал мне, что уходит, уступает место, как и положено, пыльным временам. А еще он сказал, что там внизу, в Руанде, поменялись человеческие времена. Но он говорит также, чтобы ты не слишком этому верила: те, кто поверит в наступление спокойных времен, будут поражены молнией. Они погибнут. Ты скоро покинешь меня. Завтра я тебе погадаю.



Ньямиронги разбудила Вирджинию до зари и разожгла огонь, подбросив на уголья маленькое поленце.

– Иди сюда, гадать надо, пока не рассвело. При солнце духи отвечать не будут.

Она взяла большое решето и мешочек из фикусовой ткани, вынула из него семь косточек.

– Баран дал нам свои кости, чтобы мы могли узнать судьбу. Не ешь баранину.

Она закрыла глаза и бросила кости на решето. Потом открыла глаза и долго смотрела, не говоря ни слова, на созвездие, начертанное расположением костей.

– Что ты видишь? – спросила Вирджиния, волнуясь.

– Ты уедешь очень далеко из Руанды. Ты научишься секретам белых. И у тебя будет сын. Ты назовешь его Нгарука – «Я вернусь».



– Смотри, – сказал Кагабо, – твоя подруга ждет тебя там, в машине.

Задняя дверца «Лендровера» открылась, и Вирджиния увидела Иммакюле, которая жестами приглашала ее сесть в машину:

– Иди сюда скорее. Мы уезжаем. Прятаться не надо, но все же постарайся, чтобы тебя не было видно.

– Я не понимаю, – сказала Вирджиния, – объясни, что происходит.

– Ньямиронги умеет говорить с тучами, но транзистора у нее все же нет. Произошел государственный переворот. Власть захватили военные. Бывший президент находится под домашним арестом. Узнав про это, активисты сразу залезли в свои микроавтобусы и на полной скорости укатили прочь. Сестра Гертруда все время слушает радио, она-то и сообщила эту новость. Где отец Глориозы, неизвестно: может, в бегах, может, в тюрьме. Все от Глориозы отвернулись и теперь ругают ее. Ведь это она все устроила: беспорядки, насилие… Из-за нее теперь могут не утвердить наши дипломы. Весь учебный год насмарку. И все из-за этой выскочки, отец которой сейчас, очень даже возможно, угодил в тюрьму. Горетти выступила с длинной речью и заставила Глориозу слушать: теперь истинным хуту, тем, кто взял власть, чтобы спасти страну, кто сопротивлялся всем видам колонизации – тутси, немецкой, бельгийской, – тем, кто перенял манеры тутси, лучше бы перейти на родной язык, настоящий киньяруанда, который сохранили те, кто живет у подножия вулканов. Все теперь без труда понимали Горетти, а некоторые даже пытались подражать ее речи. За Глориозой приехала военная машина, что с ней стало дальше – неизвестно. Но я не очень-то за нее переживаю, с такими-то амбициями у Глориозы – этой Ньирамасуки! – есть еще надежда на политическое будущее. Мы ее еще увидим. Она добьется своего. А потом мать-настоятельница объявила, что летние каникулы начнутся на неделю раньше, посольства отзывают своих сотрудников в столицу, лицей закрывается, она сообщила родителям, чтобы те приехали за своими дочерьми, и заказала микроавтобус для тех, за кем приехать не смогут. Отец Эрменегильд сказал, что установка новой статуи Богоматери Нильской переносится на начало нового учебного года, когда можно будет заодно отметить народное единство. Мне удалось сообщить отцу, он прислал своего шофера, так что давай, поехали.

– А остальные там, в лицее, что с ними стало? Им удалось спастись? Что?! Их убили?

– Не думаю. Не всех, во всяком случае. Знаешь, кроме Глориозы, никому особенно не хотелось убивать своими руками своих же одноклассниц. Выгнать из лицея – это да, все были согласны, что тутси там не место. Когда я вернулась во двор, отец Эрменегильд говорил активистам примерно то же самое: «Гоните этих тутси из лицея, но не стоит пачкать о них руки. Поймайте нескольких, как следует отлупите палкой, чтобы у них пропала охота учиться. Они сами сдохнут в горах от голода и холода или их сожрут бродячие собаки и дикие звери, а те, кто выживет и сумеет уйти за границу, будут торговать своим телом, которым так гордятся, продавать себя на базаре по цене помидорины. Позор хуже смерти. Предадим их на суд Божий». Мне кажется, многие спаслись, им помогли в миссиях старые белые миссионеры, которые еще помнят времена, когда тутси были их любимыми прихожанами. Или им повезло, и они повстречали священников тутси, изгнанных из своих приходов, и те помогли им: может быть, они вместе с ними ушли за границу. Да даже крестьяне не всегда готовы убивать образованных девушек из-за каких-то школьных дел, которые их не касаются. Они теперь в Бужумбуре, в Букаву или еще где-нибудь. Об убитых я не слышала, если бы они были среди лицеисток, Глориоза обязательно похвасталась бы этим. Но вот вас, тебя и Веронику, Глориоза и правда хотела убить: сама мысль, что на церемонии вручения дипломов вы будете стоять рядом с ней, была ей как нож острый.

– А Вероника, Вероника где? Что с Вероникой?

– Не знаю. Не спрашивай.

– Нет, знаешь.

– Я не хочу говорить.

– Ты скажешь. Ты должна.

– Мне стыдно рассказывать тебе такое, я боюсь, я теперь боюсь всех мужчин, я знаю, что внутри каждого человека прячется что-то ужасное. Я даже своего возлюбленного не хочу больше видеть. Он пишет, как гордится тем, что вел себя как настоящий активист, как бил тутси у себя в школе, он не знает, убил он кого-то или нет, но надеется, что после его ударов кое-кто останется инвалидом. Видеть его больше не желаю. Так ты все еще хочешь узнать, что стало с Вероникой? Тогда слушай, только не плачь тут при мне, ты – Мутамуриза, та, которая не плачет. Если ты заплачешь, мне это будет во вред.

Так вот, когда МРА выгнали всех тутси, Глориоза сказала им: «Двоих не хватает: где одна, я знаю, а другая наверняка прячется в лицее, ее надо найти, и я хочу, чтобы в этом случае вы довели работу до конца. Я хочу видеть, как она заливается слезами, эта Мутамуриза! Мы – студенты, пора нам начать принимать себя всерьез!» Они искали тебя везде, перевернули вверх дном весь лицей. Но ты была уже далеко. Глориоза пришла в бешенство и набросилась на Модесту, которая, как обычно, бегала за ней, как собачонка. Начала на нее орать: «Грязная полукровка! Это ты предупредила Вирджинию, велела ей бежать, это она твоя подруга, настоящая подруга, а за мной ты шпионила для нее, но я накажу тебя, паразитка ты этакая, присосалась ко мне, а сама обманывала все время. Да уж, ты точно – дочь своей матери. Ты сдала мне только половину иньензи, ну а я вычищу из тебя твою половину тутси, из-за которой ты меня предавала». Она позвала трех активистов. Те потащили Модесту в класс. Потом оттуда послышались плач, мольбы, крики, стоны. Это длилось довольно долго. Потом появилась Модеста, прикрывая окровавленное тело лохмотьями своего школьного платья, она потащилась в сторону часовни. Тогда Глориоза призвала к себе всех активистов и сказала: «Есть еще одна иньензи, настоящая, гораздо опаснее, чем эта, она считает себя королевой тутси. Я знаю, где она укрылась. Это недалеко. У белого старика. Вот эту упустить нельзя. Белый заодно с иньензи. Его кофейная плантация стала их логовом, базой для нападения на национальное большинство, он набирает молодых тутси, тренирует их как коммандос. А сам тем временем молится дьяволу, и из этой своей тутси – ее зовут Вероника – сделал дьяволицу. Вместе они совершают всякие мерзости, как королева Канжогера, которая (мне отец рассказывал) каждое утро убивала троих хуту: это ее возбуждало. Она пляшет перед дьяволом. Надо покончить с этими демонами. Давайте, быстро».

Два десятка МРА уехали на микроавтобусе, дорогу им показывал местный активист из Ньяминомбе. Вернулись они уже затемно. Все были в крайнем возбуждении и кричали: «Мы их сделали! Мы их сделали!» Они жадно набросились на бутылки «Примуса». Глориоза велела старшему рассказать об их подвигах. Долго упрашивать его не пришлось. Он сказал, что первым делом они ворвались на виллу. Там никого не было. Они разбили всю мебель. Потом пошли в сад и там увидели часовню дьявола. Вошли. На стене была нарисована целая процессия девушек тутси, совершенно голых, которые поклонялись изображенной на задней стене огромной дьяволице. Эта была настоящая тутси, в головном уборе с демонскими рогами. У ее ног стояло нечто вроде трона, а на троне лежал такой же убор с рогами дьяволицы. Тут за часовней послышался какой-то шум. Они побежали туда. Белый и тутси пытались спрятаться в бамбуковой рощице. У белого было ружье, но воспользоваться им он не успел. Они все набросились на него и уложили на месте. Потом взялись за Веронику. Оттащили ее в часовню. Старший активист сказал, что она была точь-в-точь как дьяволица, нарисованная на стене. Они раздели ее и стали избивать палками, заставляя плясать голой перед срисованным с нее идолом. Потом привязали ее к трону и надели ей на голову убор с рогами. Раздвинули ей ноги. Я не буду говорить тебе, что они делали своими палками и как они ее прикончили. Потом они пошли и спалили поселение тутси, которое этот сумасшедший старик устроил в своем имении. Иньензи, нанятых Фонтенайлем, они не нашли, те давно уже сбежали, но они перебили всех коров и тоже сожгли. Старший МРА размахивал головным убором с рогами. Он как будто взбесился. «Вот, – орал он, – корона королевы иньензи, дьявольская шапка, но теперь с ней покончено, ее настигла заслуженная кара, продолжение будет в аду. Жаль, что мы не поубивали всех остальных, но надеюсь, когда-нибудь мы найдем их всех».

На следующий день бургомистр с полицейскими и активистами поехал, чтобы арестовать Фонтенайля и вручить ему постановление о выдворении из страны. Они нашли его повешенным в часовне. Сказали, что он покончил собой. Если его и убили МРА, хвастаться этим они не стали. Убийство белого – всегда деликатный момент для правительства. Девочек трясло, когда они слушали рассказ старшего активиста, некоторые плакали, но всем им пришлось аплодировать. «Видите, – сказала Глориоза, – бог тутси – это сатана!» Лично я во все эти истории с дьявольщиной не верю, это очередные россказни Глориозы. То, что сотворили с Вероникой, – это ужас. Теперь я точно знаю, что внутри каждого человека дремлет чудовище: не знаю, кто его пробудил в Руанде. Но скажи, что делала Вероника у этого Фонтенайля? Они что, фильм снимали? Она так любила кино… Ты-то должна знать, Вирджиния, ты же была ее лучшей подругой, все знают, что она ничего от тебя не скрывала.

– Я не знаю. Не говори больше ничего, ничего меня не спрашивай, если не хочешь, чтобы я заплакала.

Они долго сидели молча. Дорога все петляла и петляла среди узких долин, карабкалась на склоны, густо поросшие банановыми деревьями, следовала вдоль хребтов, покрытых зарослями эвкалиптов, ныряла в новые долины, взбиралась на новые склоны. Вирджиния отчаянно пыталась справиться с собой, отогнать преследовавшие ее ужасные картины и удержать слезы.

– Иммакюле, я обязана тебе жизнью, но я по-прежнему не понимаю, почему ты все это для меня сделала. Я – тутси, и подругами с тобой мы по-настоящему не были.

– А я люблю делать все назло. Мне кажется, что я больше была увлечена мотоциклом, на котором терроризировала улицы Кигали, чем своим парнем. И к гориллам я полезла, потому что терпеть не могла Глориозу. А вас с Вероникой я хотела спасти, потому что остальные хотели вас убить. Вот и теперь я назло всем мужчинам уйду жить к гориллам.

– Ты будешь жить у горилл?!

– Я узнала, что та белая женщина, которая хочет спасти горилл, собирается нанять на работу руандийцев, чтобы обучить их и сделать своими помощниками. У меня есть все, чтобы она меня приняла к себе: я руандийка, с образованием, думаю, что я довольно красивая, мой отец – известный бизнесмен. Я буду для нее хорошей рекламой: она просто не может меня не взять. А ты, что ты думаешь делать? Ты же не бросишь свой диплом? Знаешь, военные сказали, что взяли власть, чтобы восстановить порядок в стране. Они успокоят тех, кого раньше накручивали. Впрочем, те уже получили то, чего хотели, – места, которые раньше занимали тутси. Если надо, я попрошу отца и он что-нибудь сделает. Я поняла, зачем он так любезно отвез меня к Горетти в Рухенгери: чтобы сказать Генеральному штабу, что он может рассчитывать на его деньги. Те ему теперь ни в чем не откажут, а он никогда ни в чем не отказывает своей дочери.

– Я не хочу больше этот диплом. Я поеду к родителям – попрощаться. А потом переберусь в Бурунди, в Заир, в Уганду, все равно – туда, где смогу перейти границу… В этой стране я не хочу оставаться. Руанда – страна смерти. Помнишь, что нам рассказывали на катехизисе: целый день Бог странствует по миру, а вечером возвращается к себе – в Руанду. Так вот, пока Бог странствовал, его место заняла Смерть, и когда он вернулся, она захлопнула у него перед носом дверь. В нашей бедной Руанде воцарилась смерть. У нее свои планы, и она полна решимости реализовать их полностью. Я вернусь, когда над Руандой снова будет светить солнце жизни. И надеюсь, что тогда мы увидимся с тобой.

– Конечно увидимся. Встретимся у горилл.