Неудача в Мóлодце и Переулочках??? Здесь придется воззвать — к большинству голосов моего читательского меньшинства (+ мой голос: большой, большинство моих голосов, ибо я — не забывайте — довоенная Россия по составу народонаселения!).



Переулочки (Вы этого не знали?) — история последнего обольщения (душою: в просторечии: высотою).



Если Вы не любите этих вещей — Вы просто чужды русской народной стихии. Народной стихии. Стихии.



(С. Маковский (оцените эпоху: Аполлон, Золотое Руно, Весы,[1363] примат Петербурга) мне — обо мне, в 1924 г. — Это не всегда стихи, но это всегда — стихия!)



Русская стихия во мне обескровлена? обездушена?



NB! Стр<аница> 7.



О Мóлодце только один отзыв: — Живой огонь![1364] — Чтó это? Революция? Любовь? — так говорят самые неискушенные. Вы бы прочли отзыв Пастернака.[1365]



Мне Ваш отзыв просто смешон, как если бы мне сказали: — Такая брюнетка, как Вы.



До того — не по адресу!



________



А «греческим» Вы обольщены из-за Вашего тяжкомыслия, — думия (у Вас Schwerblut[1366] и, вообще, Geist der Schwere,[1367] это не плохо — я только отмечаю…)



Вам труднее понять непосредственное.



________



«Народный элемент»? Я сама народ, и никакого народа кроме себя — не знала, даже русской няни у меня не было (были — немки, француженки, и часть детства — к отрочеству — прошла за границей) — и в русской деревне я не жила — никогда. В русской природе — да. И отец — владимирский: из старого (непрерывного и нспрервавшегося) священнического рода: дремучего. Мы, по отцу с Бальмонтом — земляки.[1368]



________



Лучшая вещь Гронского — Белла-Донна. Вещь его 18–19—20-летия: когда дружил со мной. О его книге[1369] я бы написать не взялась: всё было дано в Белла-Донне, и всё дальнейшее — постепенное отбирание этого всего. «Муза Горных Стран» — просто скучна. После меня он впал в церковность, а от священников — какие стихи?? У Гронского одна вещь: Белла-Донна. (Впрочем, Спинозы[1370] — я не знаю. Есть кажется еще одна моя (т. е. сильная — и в мои времена) — о летчике.[1371] Отец мне читал отрывки. Но увидите, что Б<елла>-Д<онна> окажется — лучшей.)



Слух — без ушей, взгляд — без очей.[1372]



(Н. Г.)



________



Жатвы — без рук, клятвы — без губ.



(МЦ. — те самые Переулочки)



и еще, в 1 ч<асти> Тезея — Ариадне, — сейчас словами не помню, но то же самое.



Когда вещь сильна, она еще не переимчивость, а — преемственность.



В слабой вещи — о лесах севера[1373] — у Г<рон>ского явное подражание Блоку (кажется 1932 г. — т. е. давно — о — расставшись со мною).



Гронского в Белла-Донне я чувствую своим духовным сыном.



Он был собой — пока он был мной.



________



Поплавского не только последним певцом, но вообще поэтом — не считаю. У него была напевность, ничуть не лучше чем у Д. Ратгауза.[1374] Только Ратгауз брал у Фета, скажем, а Поплавский КРАЛ у раннего Блока и всегдашнего Пастернака.



ПЛАГИАТ.



Доказать — берусь.



________



Ну, вот. Устала. Возвращаю два купона. — Жаль негатива. — Повторяю: — молчите.



Простите, что перепутала страницы, но писала с зверской головной болью: отписывалась, зная, что если не сразу — то никогда.



МЦ.



Пример «дубасят…» (М<аяков>ский и Ц<ветае>ва «дубасят»)



Никто ничего не отнял!
Мне сладостно, что мы врозь!
Целую Вас — через сотни
Разъединяющих вёрст![1375]



Это, по-моему, называется — ПЕТЬ. И таких примеров — ТОМА.



Нет, голубчик, ни в какие Вы меня схемки не загоните!



Вам придется либо признать простое чудо, либо — сознательно его искажать — и, третье либо:



— отказаться.—



________



В Ваших стихах хороши строки:



И в потомстве ты не тот
И в раю — не тот, не ты[1376]



________



23-го ноября 1936 г., понедельник



Vanve (Seine)



65, Rue J. В. Potin



Милый Юрий Иваск,



Никакой статьи не получила — потому и задержала ответ, что каждый день я ее ждала, но очевидно она пропала в Совр<еменных> Записках или просто по дороге — если простое imprimé[1377] — так что не вините меня в небрежности. Очень жаль, что не прочту до печати (если появится!)[1378] но м. б. — для Вас—лучше, тàк Вы будете вполне самостоятельны в своей оценке: всё равно всей меня не дадите, дадите свою меня — и пусть будет так.



Вчера у меня был молодой поэт А. Штейгер,[1379] очень больной, хотя вид — здоровый — впервые в Париже после 11/2 года санатории — я спросила, что он делает, когда лежит (лежит — всегда) — ответ: — Составляю антологию русской поэзии, от самых ее истоков — для себя. — Тогда я подумала о Вас (эта антология — просто тетрадь его любимых стихов), знающем столько чудных старых, и дала ему Ваш адрес, чтобы послал Вам свои книги (он давно собирался, но никто из друзей (а по мне — «друзей») ему Вашего адр<еса> — по небрежности или другому чему — не давал, а я сама предложила, и он страшно обрадовался, и Вы наверно на днях получите от него письмо и книги. С ним стòит переписываться, и, во всяком случае, ему нужно ответить, он очень доброкачественен, несмотря на любовь к Поплавскому и дружбу с Адамовичем. И — не забудьте — трудно-больной.



_________



А нынче получила книжку Kamena[1380] с переводом моего Прохожего. По-моему — у меня — проще. Я бы нашла двусловный возглас (лейтмотив всей вещи) — Прохожий! Остановись. — Говорю, что нашла бы, п. ч. только и делаю, что ищу и нахожу, переводя на французский Пушкина (стихами, конечно, и правильными стихами). М. б. некоторые мои переводы появятся, тогда пришлю Вам, — это сейчас моя главная работа.



________



Итак, статья не дошла и очевидно пойдет без моего просмотра. В добрый час! Во всяком случае Вы — первый (за 25 лет печатания и добрых 30 серьезного непрерывного писания) который отнеслись ко мне всерьез. Сердечный привет я благодарность.



МЦ.



Р. S. Пришлите мне, пожалуйста, виды Печор[1381] — побольше, с природой. Я там никогда не была, но места — родные.



И нет ли там, у крестьян, старинных серебряных вещей, — я видела оттуда чудную огромную серебряную цепь, вроде как из серебряных рàкушек — привезла поэтесса 3. Шаховская — и на открытках с крестным ходом, у всех крестьянок — такие. И, кажется, у вас замечательный янтарь. Но искать нужно по домам, а не в антиквариате.



Узнайте и напишите мне цену (серебра и янтаря) — у меня за переводы могут быть деньги и хорошо было бы их превратить в такое, сказочное.



Переслать можно было бы с оказией.



________



Очень надеюсь на Вашу исполнительность — другого бы не просила.



18-го декабря 1936 г., пятница



Vanves (Seine)



65, Rue J. В. Potin



Милый Юрий Павлович,



— В Вашем отчестве я утвердилась после вчерашнего знакомства с Вильде.[1382] Вы его помните? Вы учились с ним во II или III к<лассе> гимназии — и Вас тогда звали Теленок. Все к Вам собираются летом:



Штейгер, Унбегауны (он и она), Зуров, Вильде — все кроме меня, которая ничего не знаю ни о лете ни о своих будущих летах.



Вы заинтересовались Штейгером — расскажу Вам о нем. Это — обратное Тройскому — м. б. я уже всё рассказала — и сказала. Я с ним дружила (письменно) всё лето, теперь встретилась, и мне с ним трудно потому что он ничего не любит и ни в чем не нуждается. Всё мое — лишнее. Но Вы всё-таки — попытайтесь, Вам — мужской дружбе — он м. б. и откроется (приоткроется). Живет он далеко загородом, в русском доме отдыха, адрес — если Вам нужно — 26, Avenue Chilperic Noisy-le-Grand (Seine). Сейчас он приблизительно-здоров, т. е. залèчен. А сестра его, Головина, совсем погибает от туберкулеза — недавно был в пользу ее большой вечер поэтов, но везти ее сейчас в Швейцарию нельзя — до того плоха. Оба они — существа городские.



— Ну, попытайтесь, м. б. и воскресите — не его (думаю, его тайна: Und wir sind von jenen Asren — Welche sterben wenn sie lieben,[1383] я его тайны не выдаю, она в каждой его напечатанной строке) — не его, а что-то — в нем, хотя бы интерес к самому себе, мне это не удалось, и я с этим интересом к нему — одна осталась. Если когда-нибудь встретимся — расскажу.



В воскресенье, 20-го, его вечер, два стиха прочтет сам, остальное — Смоленский и Одоевцева,[1384] самые непереносимые кривляки из всех здешних молодых поэтов. Еще — Адамович почитает: Ш<тейге>р — егò выкормыш



_______



Вчера, у Унбегаунов (Вы о нем наверное слышали: блестящий молодой ученый-филолог — получил премию — читает здесь и в Бельгии — русский немец вроде Даля[1385] — неустанный пешеход — мой большой друг) — много говорили о Вас, с моей помощью — целый вечер. Wilde рассказывал про теленка, Зуров про летнюю встречу с Вами и биографическое, я противуставляла Вас одного — всем молодым парижским (м. б. были и обиды…), цитировала: — «Хочу в Испанию, хочу в Россию, хочу в Германию… — но мне хорошо и здесь» — (А Штейгер не хочет ни в Испанию, ни в Россию, ни в Германию, ни ко мне в Ванв, ни, главное, к себе).



Дать можно только богатому и помочь можно только сильному — вот опыт всей моей жизни — и этого лета.



Но не слушайте меня, Юрий Павлович, — попытайтесь. М. б. Ваши дары (в меру) — и придутся.



<Приписка на полях:>



Спасибо за Германию. С нею — умру.



_______



Бальмонт совсем выздоровел, провела с ним недавно три часа в восхищенной им беседе, но продолжает жить в сумасшедшем доме, п. ч. там — больше чем за полгода — задолжал. (Так продолжают брать в кредит с отчаянья…)



Бунин то в Риме, то в Лондоне.



Зайцев потолстел, поважнел и всей душой предан Генералу Франко — так и ходит с поднятой рукою и даже — ручкой. («Merci, merci, merci…»)



О себе. Пишу Мой Пушкин (прозу) и жду у моря погоды с моими пушкинскими переводами, за устройство которых (с любовью) взялись Слоним и Вейдле, но о которых пока ни слуху ни духу.



Еще о себе: погибаю под золою трех дымящих печей qui me prennent le plus claire de mon temps[1386] (пол-утра сжирают!) — под грудами штопки — сын растет и рвет, а у меня нет Frau Aja, которая бы посылала, как — помните? — «Da — die neuen Hemde[1387] für den lieben Aug<u>st! Mag er sie gesund und fröhlich verwachsen und zerreissen…[1388]» и под грудами посуды — и под грудами стирки: нас четверо, а руки одни: мои.



Сначала 1917 г. — 1922 г. — зола России, потом: 1922 г. — 1937 г. — зола эмиграции, не иносказательная, а достоверная, я вся под нею — как Геркуланум[1389] — так и жизнь прошла.



Не жалейте!



МЦ.



<Приписка на полях:>



Что мне Вам подарить: вещь, а не книжки и фотографии. Летом будет оказия. Я серьёзно спрашиваю — подумайте. Вещь на каждый день и навсегда. У меня есть флорентийский портсигар — Вы курите?



25-го января 1937 г., понедельник



Vanves (Seine)



65, Rue J. В. Potin



Милый Юрий Иваск,



Наконец-то получила Вашу статью и, сразу скажу — разочарована.



Нужно было дать либо единство, либо путь (лучше оба, ибо есть — оба, и вопиюще — есть!) Вы же всё, т. е. двойную работу 20-ти лет, свалили в одну кучу, по мере надобности данного утверждения выхватывая то или другое, разделенное двадцатью годами жизни — не подтверждая строкой 1936 г. строку 1916 г. или, наоборот, одну другой не противуставляя — а смешивая. Тàк нельзя.



Общее впечатление, что Вы думали, что в писании выяснится, и не выяснилось ничего.



О таком живом, как я и мое, нужно писать живому. Вы же всё свое (в этой статье безысходное) умствование, весь свой мертвый груз приписали мне. Всё это ведь любящему мои стихи в голову не придет (и не приходило), вообще мои стихи не от головы и не для головы, здесь глас народа — голос Божий, и я скорее согласна с первым встречным, стихи любящим и сразу взволнованным — чем с Вами.



Чтобы Ваша статья вышла удачной. Вам нужно было бы взять из меня то, что Вы любите и знаете — и можете: то, что Вы называете архаикой, и в этом оставаться и работать, ибо тут и для головы — пища:



и замысел, и действие, и ошибка характеров и Ваш любимый язык.



Но называть декадентскими стихами такой детской простоты высказывания, такую живую жизнь:



Не думай….



У вас на живую жизнь — дара нет. Вы и здесь ищете «la petite bête»,[1390] а есть вещи — сплошные grandes bêtes,[1391] вне литературных теорий и названий, явления природы. На это Вас не хватило. На всякого мудреца довольно простоты.



________



О моей русской стихии — смеюсь. Но, помимо смеха, цитировать нужно правильно, иначе — недобросовестно.[1392]



Речка — зыбь,
Речка — рябь,
Руки рыбоньки
Не лапь.



Чтó это? ВЗДОР. И автор его — Вы.



Речка — зыбь,
Речка — рябь.
Рукой рыбоньки
Не лапь.



(Ты — своей рукой — меня, рыбоньки. А не то:)



Не то на кривь
Не то нà бок
Раю-радужный
Кораблик —



т. е. тронешь — всё кончится.



Ясно?



Нужно уметь читать. Прежде чем писать, нужно уметь читать.



В Переулочках Вы просто ничего не поняли — Keine Ahnung.[1393] Раскройте былины и найдете былину о Маринке, живущей в Игнатьевских переулочках и за пологом колдующей — обращающей добрых мòлодцев в туров. Задуряющей. У меня — словами, болтовней, под шумок которой всё и делается: уж полог не полог — а парус, а вот и речка, а вот и рыбка, и т. д. И лейтмотив один: соблазн, сначала «яблочками», потом речною радугою, потом—огненной бездной, потом — седьмыми небесами… Она — МОРÒКА и играет самым страшным.



А КОНЬ (голос коня) — его богатырство, зовущее и ржущее, пытающееся разрушить чары, и — как всегда — тщетно, ибо одолела — она:



Турий след у ворот[1394] — т. е. еще один тур — и дур.



________



Эту вещь из всех моих (Мòлодца тогда еще не было) больше всего любили в России, ее понимали, т. е. от нее обмирали — все, каждый полуграмотный курсант.



Но этого Вам — не дано.



________



Но — я должна бы это знать раньше.



Ваше увлечение Поплавским, сплошным плагиатом и подделкой. Ваше всерьез принимание Адамовича, которого просто нет (есть только в Последних Новостях).[1395]



Вы настоящего от подделки не отличаете, верней — подделки от настоящего, оттого и настоящего от подделки. У Вас нет чутья на жизнь, живое, рожденное. Нет чутья на самое простое. Вы всё ищете — как это сделано. А ларчик просто открывался — рождением.



________



И еще — какое мелкое, почти комическое деление на «Москву» и «Петербург». Если это было топографически-естественно в 1916 г.,[1396] — то до чего смешно — теперь! когда и Москвы-то нет, и Петербурга-то нет, и вода — не вода, и земля — не земля.



Тàк еще делят Адамовичи, у к<отор>ых за душой, кроме Петербурга, никогда ничего в не было: салонного Петербурга, без Петра!



________



Да, я в 1916 г. первая тàк сказала Москву. (И пока что последняя, кажется.) И этим счастлива и горда, ибо это была Москва — последнего часа и раза. На прощанье. «Там Иверское сердце — Червонное, горит».[1397] И будет гореть — вечно. Эти стихи были — пророческие. Перечтите их и не забудьте даты.



Но писала это не «москвичка», а бессмертный дух, который дышит где хочет, рождаясь в Москве или Петербурге — дышит где хочет.[1398]



Поэт есть бессмертный дух.



А «Москва», как темперамент — тоже мелко, не та мера. И, главное, сейчас, плачевно-провинциально: новинка с опозданием на 20 лет: нà целое поколение.



Этой статьей, в доброй ее половине. Вы попадаете в «сердце» Монпарнаса[1399] и соседство России не уберегло!



Жаль!



________



Со Штейгером я не общаюсь, всё, что в нем есть человеческого, уходит в его короткие стихи, на остальное не хватает: сразу — донышко блестит. Хватит, м. б., на чисто-литературную переписку — о москвичах и петербуржцах. Но на это я своего рабочего времени не отдаю. Всё, если нужна — вся, ничего, если нужны буквы: мне мои буквы — самой нужны: я ведь так трудно живу.