– Это имя моего отца.

Спиной почувствовал чей-то взгляд, и, ещё не оборачиваясь, понял, — чей.

– Сочувствую тебе, деточка. Раз дочь у него такая складная, то и сам он был не из дурачков, верно говорю? Верно. Порой такие шутки отпускает, хоть записывай!

Под ближней елью лежала серебристая, огромная, как медведь, волчица. Она зевнула черно-алой пастью. Потом поднялась, встряхнулась. И неторопливо пошла прямо к Штадену.

Лошадь всхрапнула, задрожала. Штаден удерживал её обеими руками, во все глаза глядя на волчицу.

– Он любил пошутить, вы это верно подметили. – Сьюзан смотрела, как женщина, вытащив тряпку, принялась обмахивать надгробие. – Буквы, гляди, совсем потемнели. Редко ходите, ну да ничего, я не в обиду. Мне-то что, мое дело маленькое, да вот они обижаются. Да ты потрогай, сама поймешь – она схватила руку Сьюзан и припечатала ее к могильному надгробию. Сьюзан ощутила липкость мха и одновременно прохладу. – Эти ж камни – они как проводники. Чувствуешь? Вот ничего подобного не знаю, а коснешься его, и сразу тебе все открывается.

Но волчица всё так же неторопливо прошла мимо. Отойдя немного, оглянулась на ходу. И снова пошла.

Сьюзан убрала руку и вытерла о джинсы.

«А! Дорогу показывает!» — догадался Штаден.

– Вы говорите, что общаетесь с ними. Мой отец тоже с вами говорил?

И уже с легким сердцем пошел следом за ней, зная, что теперь он не один, и никто не сможет его обидеть — ни царь, ни его верные палачи-слуги.

И еще он знал: у него в жизни произошел очень важный, решительный перелом. Может быть, ему повезло. Может быть, ему, единственному из всех живущих на земле, выпала такая странная честь: стать настоящим Воданом. Великим Воданом. Охотником за звездами и душами людей.

– Дай подумать, – она принялась дергать себя за волосы, то с одной, то с другой стороны. Это было похоже на работу с архивом, когда вытаскиваешь папку, а потом ставишь на место, потому что оказалась не тем, что ты искал. – Да нет же, не это… Не могу вспомнить, прости меня, моя хорошая, – женщина виновато улыбнулась.

Черемошники

– Ничего, все в порядке.

Человек с белым бритым лицом, изборожденным морщинами, стоял у окна, глядел на черную ночь и хлопья снега, белого от лунного света. Очки сияли, отражая свет, и казалось, что человек этот — слепец.

– Да ну как же, вижу, глаза на мокром месте. Поплачь, если легче станет. Сядь вот тут и скажи ему все, что хочется. Он же там, внизу, никуда не делся. Не ответит сразу, так подожди. Главное, не бойся, они этого не любят.

Переулок, казалось, вымер, хотя было еще не поздно. Шли редкие прохожие, где-то играла музыка. Не было только одного — собачьего лая.

– Вы ошиблись, Брай, – безжизненным голосом ответила Сьюзан. – Могила моего отца пуста. Здесь нет его тела, и никто не мог говорить с вами. Все, что находится в гробу, – лишь его рыбацкий плащ и удочка.

Собаки никуда не делись, — сидели по конурам, прятались от снегопада. Но молчали, словно вступили в заговор.

Человек отошел от окна, растворившись во тьме. А через минуту во дворе его дома появилась огромная белая собака. Она понюхала снег, подышала с открытой пастью; снежинки приятно щекотали язык.

– Вспомнила! – выкрикнула женщина и вцепилась в руку Сьюзан, да так резко, что та пошатнулась. – Вспомнила, – повторила Брай свистящим шепотом, и Сьюзан почувствовала, как влажный запах от ее плаща окутал их двоих. – Еще думаю, слово-то какое было заковыристое, потому и не всплыло сразу. А сейчас гляжу на твои волосы, как нимб, – солнце в них запуталась, ух, красота. Богиня-воительница будто. И как кипятком ошпарило – «Морриган»![10]

Потом легко и бесшумно перемахнула через забор и побежала по переулку.

– Что вы сказали?

Собаки словно проснулись: то там, то здесь раздавались робкий, или злобный лай, рычание, повизгивание.

– «Морриган», точно. Вот то слово, что и повторял мне твой отец. Это было именно оно.

Белая не обращала на них внимания.

Она выбежала из переулка, пересекла железнодорожную линию, и побежала по обочине, не обращая внимания на проносившиеся мимо машины.

– Так называлась лодка, на которой он плавал. Но откуда вы… Нет, это простое совпадение. Вы не можете этого знать… Кто вы?

Полигон бытовых отходов

– Я же сказала. Дар у меня, деточка, – Брай не спеша, растягивая каждую букву, отошла на пару шагов и самовлюбленно огладила свой плащ. А потом, сложив руки на груди, почти с родительской жалостью оглядела Сьюзан и повторила: – Говорю же, дар.

На мусорной свалке, — ПТБО, — царила тишина. Наконец-то всё вернулось к обычному порядку вещей. Днем мусоровозы привозили кучи мусора, бульдозеры нагребали из них новые холмы и горы, бомжи выходили и подсобить, и поживиться.

Ночью наступала тишина. Двое охранников спали в вагончике, дежурная дремала в своей сторожке.

XIX

Ночь приближалась к середине, к самому глухому времени суток. Со стороны дороги к полигону быстро бежала белая собака. Она миновала собачник, — теперь, как обычно, полупустой, — лишь несколько собак, объевшись, дрыхли без задних ног. Перепрыгнула через сетчатый забор и приблизилась к сторожке.

Вот уже полчаса, не двигаясь, она сидела и смотрела на будущие кружева. Точнее, на пряжу, которая должна была ими стать. В памяти всплыли уютные зимние вечера. Когда были вымыты тарелки, остатки ужина отданы собакам, а вечер напитывался ароматами дома, каждый садился на свое место и занимался любимым делом. Отец смотрел телевизор, громко комментируя новости и никогда не ожидая ответов на свои придирки. Мать читала книгу или листала модный журнал, задумчиво и спокойно, как любая женщина, в доме которой все идет по заведенному порядку. А Сьюзан сидела у стола, упоенно накидывая воздушные петли над разрисованной узорами выкройкой.

Поднявшись на задние лапы, заглянула в окно.

Откуда в ней было столько терпения? Ведь она была подростком, а мало кто из ее сверстников считал в порядке вещей проводить вечера дома в обществе родителей. Таким ее одноклассники не хвастались. Подобные занятия были скорее повинностью, чем удовольствием. Но для Сьюзан, она понимала это лишь теперь, это были моменты настоящей радости, в которые, даже спустя годы, можно было унестись мыслями, найти умиротворение.

На кожаной кушетке лежала женщина в телогрейке и оранжевом жилете. Маленький телевизор, стоявший в углу на табуретке, работал, но программы закончились, и по экрану бежала рябь.

На столе лежали гроссбухи, остатки ужина, прикрытые кухонным полотенцем, чайник. Возле кушетки стоял масляный радиатор.

Узоры ирландских кружев были для нее волшебным миром, который сужался до размера заостренного инструмента, до тонких сказочных мотивов. Замысловатые комбинации, которые она подсматривала в тех же модных журналах, с легкостью давались ей, унося в мир грез и фантазий.

Белая ударила лапой по стеклу: раздался скрип когтей.

Но теперь все изменилось. Детство осталось в прошлом. И все, что было связано с ним, должно тоже там остаться. Едва ли можно, лишь потянув за хлопковую нить, воссоздать те же ощущения, тот же мир и, самое главное, людей, с которыми ты делил его.

Женщина на кушетке пошевелилась.

Белая снова ударила, царапнула.

Женщина повернулась к окну, приподняла голову. Что-то сказала — слов не было слышно.

Сьюзан снова с тоской обвела взглядом белую, местами пожелтевшую россыпь мотков. Что ж, откладывать дальше некуда, не то мать разобидится, оскорбленная в своих лучших побуждениях. Она задумчиво покрутила в руках крючок с деревянной потертой ручкой. Без выкройки нет смысла начинать, но какой узор ей хотелось бы воссоздать? «Наверное, стоит для начала размять пальцы», – подумала Сьюзан и проворно набрала цепочку из нескольких воздушных петель, а затем замкнула в кольцо. Все это ее пальцы проделали на автомате, и вот уже в ее руках упругий столбик. Начало положено. Не думая об узоре, Сьюзан принялась вводить крючок в кольцо, накидывая петлю за петлей, быстрее и быстрее, обвязывая колечко за колечком, почти не глядя на результат. В этот момент она ощущала себя героиней древнего предания. Того и гляди, Кат Ши[11] вкрадчиво вплывет в комнату и усядется рядом. Хотя нет, не нужно, ее душа еще не готова отправиться на тот свет[12].

Белая отскочила от окна. Шерсть её поднялась дыбом, так, что показалось, будто собака мгновенно превратилась в чудовище. Прыжок!

Ее почти медитативное состояние прервал возглас Киллиана, донесшийся из-за закрытой двери. Она вздрогнула и, отложив вязание, вышла в коридор. Посмотрела вниз с лестницы и в первое мгновение подумала, что у нее помутнело в глазах. Серый дым заполнил первый этаж, прихожую и поглотил половину ступенек, входа в кухню не было видно. Сын замер посреди коридора второго этажа и в испуге уставился на нее. Она вновь заглянула через перила, не вполне осознавая, что видит дым, самый настоящий дым, который поднимается по ступенькам раскосыми волнами, смертоносные клубы ползут прямо к ним. Откуда здесь дым? «Пожар!» – вспыхнула мысль. В ее доме случился пожар! Но почему не сработали датчики? Ах, черт, она же их так и не проверила!

Треск рамы, струящийся звон стекла.

А дальше — выставленные вперёд руки женщины и её перекошенное от ужаса лицо.

И следом – самой себе отданный приказ: не думать ни о чем, кроме дальнейших действий. Самое главное – не паниковать, двигаться спокойно, но уверенно. Нужно спасаться, выводить Киллиана. Покинуть дом любым способом. Но сперва определить, где произошло возгорание. Если на кухне, то огонь в считаные минуты может перекрыть доступ к выходу, и тогда придется прыгать со второго этажа на задний двор. Огня пока видно не было, но что-то однозначно загорелось на первом этаже.

Настольная лампа упала со стола, разбилась. Почему-то замигали и лампы дневного света на потолке.

Сьюзан метнулась обратно в комнату, разогнав ползущие призрачные пальцы, стелящиеся по полу, и схватила тяжелый плед. Как щитом, она укрыла себя и Киллиана, готовая к спасительному рывку до входной двери. Но до нее еще нужно добраться. «Несколько шагов по лестнице, – прикинула она, – и еще пара до двери, а там свежий воздух». Самое главное – не сделать вдох, ядовитые пары уносят больше всего жизней при пожаре. Нет времени вызвать службу спасения, медлить нельзя, можно только понадеяться, что за нее звонок сделали соседи.

Белая одним движением перекусила руку, освободила пасть и рывком достала горло.

И мгновенно, развернувшись в мягком кошачьем прыжке, выскочила в окно. Отбежала за сугроб. Бока её ходили ходуном, с морды капала черная кровь.

– Задержи дыхание, – приказала она сыну, и они, обнявшись, нырнули в непроглядную дымную завесу, двигаясь на ощупь, ощущая лишь тела друг друга, напряженные, нацеленные на одно – выход. Не видя ничего перед собой, Сьюзан нашла рукой дверь и покрутила замок. К счастью, сделав лишь один оборот, он безо всяких усилий открылся. Вперед, вперед, подальше от дома, от опасности, туда, где улица, соседи и пожарная сирена пронзает спящий воздух, как разряды тока, разрывая мирную ночь, превращая ее в священнодействие, в неудавшееся жертвоприношение.

В вагончике охранников раздался шум. Минуту спустя распахнулась дверь и пожилой охранник в камуфляже высунулся во тьму. Стоял, присматриваясь и прислушиваясь.

— Ну, чего там, Егорыч? — спросил сонный молодой голос. — Закрой дверь — холоду напустил.

Сьюзан почувствовала, как чьи-то руки ощупывают их, сбрасывают одеяло, словно нарождение на свет – они спасены, и Киллиан рядом, напуганный, дрожит от волнения, не отрывая глаз смотрит на нее, благодарит. Она обняла его, и пропитанные дымом слезы застили глаза, не позволяя отчетливо увидеть, как, охваченные огнем, полыхают, словно прямоугольные цирковые обручи, два наружных окна.

— Пойду посмотрю. Что-то вроде почудилось…

* * *

Пожилой вышел, закрыл за собой дверь. Подошел к сторожке — и оцепенел, увидев не разбитое — а просто вынесенное вместе с рамой окно.

– Это был поджог. В этом нет никаких сомнений, – уверенный голос Ирвина вывел ее из оцепенения. – Сьюзан, ты слышишь? Это уже не шутки. Кто-то настойчив в своем стремлении напугать тебя и заставить остановиться. Ты знаешь, о чем я говорю.

Егорыч подбежал, глянул в окно, холодея от ужаса.

– Я ничего плохого не делаю. – Сьюзан сидела на собственной кровати, укутавшись одеялом. В гостиную идти не было смысла, так как весь первый этаж провонял дымом.

В комнате все было в порядке. Шипел и рябил телевизор. Горел свет.

– Возможно, у человека, желающего тебе зла, другие взгляды на этот счет.

Но на кушетке лежала женщина с вывернутой головой: вместо горла у неё была огромная зияющая рана, в которой еще хлюпало и журчало. Лужа крови натекала под радиатор. И в этой луже отражался экран телевизора и мигающие лампы дневного света.

Теперь, когда стихли звуки сирен и дым окончательно рассеялся, дом пах так, словно сгорело несколько блюд одновременно. Пожар не тронул внутренности помещения, лишь объел наружные рамы и кусок забора. Сьюзан все еще дрожала, пока сержант Дэли тщетно пытался достучаться до нее. А она только и знала, что огрызалась:

Егорыч, вцепившись руками в остатки рамы, стоял, не в силах отвести глаз от этого дикого, нелепого зрелища.

– Ты пользуешься тем, что я напугана. В таком состоянии человек готов слушать все, что ему скажут. Но я уверена, что это просто случайность. Киллиан покуривает. Он мог выбросить окурок наружу, и тот загорелся.

И напрасно.

Потому, что эта картина была последней, которую он увидел в своей жизни и которую унес с собой в вечность.

– Ты веришь в это? Сьюзан, ваши окна облили керосином и подожгли. Преступник взял канистру с вашего заднего двора. Этот человек знает, что находится у тебя в доме, он был здесь, как ты не поймешь. Он хотел причинить тебе и Киллиану вред. Что, если бы вы спали? Ты можешь быть уверенной, что не случилась бы трагедия?

Сзади ему на спину длинным стремительным прыжком упала гигантская тварь и сомкнула волчьи челюсти на заплывшей, в складках и седой поросли, шее.



Сьюзан помотала головой.

Молодой охранник вышел, услышав вскрик. У него был служебный «макаров», и его-то он и пытался достать из кобуры, когда бежал к распростертому на снегу Егорычу.

– Но ничего же не случилось.

– Ты играешь с огнем, – покачал головой Ирвин. – Буквально.

Егорыч лежал, раскинув руки, в белом круге фонарного света. Кровь под ним казалась совершенно черной, и черным делался снег. Но с виду Егорыч был совсем как живой, только испуганный. И — ни одной царапины на лице.

Их разговор прервала Астор. Она вошла в комнату, оценив тяжелым взглядом напряженные фигуры дочери и сержанта. Кивнула Ирвину и, присев на кровать, крепко обняла Сьюзан. Мать была в домашней сорочке и наскоро наброшенной куртке.

— Ты чо, Егорыч? — крикнул молодой, вытащив, наконец, «макарова», механически снимая пистолет с предохранителя. — Ты чего упал-то?

Молодой проследил за взглядом Егорыча. Задрал голову: получалось, что Егорыч с ужасом рассматривал звездное небо. Но на небе не было ничего необычного.

– Не спрашиваю, в порядке ли ты. После такого это невозможно. Спасибо вам, – она взглянула на сержанта. – Ирвин, верно? Я Астор, мама Сьюзан. Она говорила о вас. Спасибо, что приехали. Кто мог это сделать? – этот вопрос, обращенный ко всем сразу, так и застыл в воздухе.

— Во, блин! — растерянно сказал молодой, озираясь.

– Хулиганы, наверное, – беспечно отозвался Ирвин, и Сьюзан вскинула на него глаза.

Он озирался, поворачиваясь на месте, вместе с пистолетом. И палец судорожно прилип к спусковому крючку. Он озирался, и в таком состоянии, казалось, не мог ни о чем думать. Но на самом деле в голове у него проносились картины одна за другой: с неба слетел Бэтмен. На полигоне приземлилась летающая «тарелка», и шустрые зелёные человечки с непомерно огромными головами и страшным оружием в руках прикончили не успевшего ничего понять Егорыча и мгновенно улетели. Среди обитавших на полигоне бомжей появился маньяк. Какой-нибудь новенький из города, выдающий себя за бездомного: решил спрятаться здесь от правосудия, но не стерпел искушения. И… И… И что дальше?

– Еще минуту назад ты считал иначе. Ирвин говорил, что это был умышленный поджог, – обратилась она к матери.

Он снова невольно поднял голову. И на этот раз — показалось — увидел. Какие-то быстрые тени мелькнули над ним, заслоняя звезды. И далекий, гаснущий в ночи лай послышался на краю небес.

– Ну, вероятно, у него есть основания так полагать, – та пожала плечами. – Киллиан у себя? Я зайду к нему, мальчик, вероятно, очень напуган. Вы будете ночевать здесь, сержант? – вопрос прозвучал не то упреком, не то приглашением.

И тут краем глаза возле здания собачника охранник заметил быструю тень.

– Э-э, нет, в этом нет необходимости. Мы все урегулировали. Я помог Сьюзан составить заявление, постараемся найти виновного в поджоге. Кроме того, возникла проблема с браслетом Киллиана из-за того, что он покинул дом: сработал датчик, и сигнал поступил на пульт. Но, разумеется, в таких обстоятельствах это не считается нарушением. И еще, Сьюзан, по всей видимости, придется поменять оконные рамы. Думаю, что на днях заеду в магазин, куплю доски и краску.

Он мгновенно повернулся. Но всё было тихо и пусто, и никто не бродил вокруг собачника с окровавленной лопатой в руке, и никто не прятался в тени.

– Понимаю, что это не входит в ваши должностные обязанности, сержант, – многозначительно кивнула Астор. – Мы вам будем очень признательны.

Молодой сделал несколько шагов. Поднял «макарова», подошел к дверям собачника, прислушался. Собаки, кажется, тоже беспокоились. Порыкивали — наверное, во сне.

– Ну и самое главное, пожалуй, – это внушить вашей дочери, чтобы она наконец вняла доводам логики и здравого смысла, – сержант покосился на укутанную до макушки Сьюзан и не смог сдержать улыбки. – А в остальном она у вас молодец.

Всё-таки надо заглянуть, — решил молодой. Откинул крючок, распахнул дверь. И прямо перед собой увидел желтые янтарные глаза, смеющиеся и благожелательные. Глаза, которые не обещали ничего дурного. Но в следующий момент глаза вспыхнули неистовой злобой, и охранник, падая на спину, начал стрелять. Он палил во что-то мягкое, тяжелое, что придавило его к бетонному полу. Он палил и пытался вывернуться, сбросить с себя непомерную тяжесть.

– Я знаю, – кивнула Астор. – Она вся в отца.

Потом раздался хруст, — боли он почти не почувствовал. И глаза, сиявшие над ним, снова стали благожелательными, как знаменитый ленинский прищур.

Когда сержант покинул дом, женщины остались в спальне вдвоем. Сьюзан порывалась было устроить сына к себе в комнату на ночь, но Астор категорически этому воспротивилась.

Он уже умер, когда рука сама сделала последний выстрел. Но, как и прежние, выстрел прозвучал глухо, словно из-под подушки, и пуля увязла в чем-то невероятно плотном и вязком.

– Испытания делают мужчин сильнее, ты разве не знаешь?

Когда охранник перестал биться, Белая подняла голову и, стоя над трупом, оглядела сбившихся в кучку собак.

– Некоторые их губят, – возразила Сьюзан и осеклась, увидев выражение лица матери. – Прости, я случайно.

Они поняли её безмолвный приказ. Скуля, прижимаясь животами к бетону, поползли к трупу. И по очереди, страшась и восторгаясь, ткнулись мордами в горячую пахучую кровь.

– Мне нравится Ирвин. В нем действительно есть что-то земное, настоящее. Истинно ирландское, если ты понимаешь, что я имею в виду. С таким не страшно.

– Э-э… Да, наверное… – смущенно хмыкнула Сьюзан. – Он и на похороны Питера Бергманна приехал. Хотя мог бы и отказаться.

Кладбище Бактин

– Ах вот как? Достойный поступок.

Лавров очнулся. Вокруг была какая-то полумгла, и он не мог понять, где он, и что с ним произошло. Он только чувствовал в груди холод и непомерную, щемящую тоску.

– Пришло мало людей поначалу, а потом подтянулась группа… В общем, я не к тому. После того как все закончилось, я пошла к отцу на могилу. И там встретила женщину, которая, по ее словам, умеет говорить с мертвыми. Она слушает их, или что-то подобное, мне показалось, что она немного не в себе. Но я все равно не сдержалась и спросила ее, слышала ли она, что говорит мой отец.

Лавров встал на четвереньки, поднял голову.

– И что она ответила?

– Только одно слово: «Морриган».

Прямо перед ним была витая чугунная ограда, а за ней — высокий трехступенчатый монумент. У подножия монумента, полузанесенные снегом, стояли и лежали голые обручи с остатками бумажных цветов.

– Название его лодки?

С сумрачного неба летел легкий снежок. Царила полная тишина, а вокруг, насколько хватало глаз, высились разнообразные каменные плиты, чугунные кресты, и монументы, похожие на пирамиды.

– Да, именно, она не могла знать его, не зная отца, ведь так?

Лавров начал что-то медленно соображать — словно свет забрезжил в темной голове.

— Ну, здравствуй, переживший смерть, — сказал кто-то не голосом, а мыслью.

– Не обижайся, но ты слишком доверчива. Крушение лодки и пропажа твоего отца было довольно громким делом тех лет. Вполне вероятно, эта женщина где-то читала о том случае, а возможно, она профессиональная мошенница, которая выманивает деньги у родственников умерших.

Лавров вгляделся. У подножия монумента лежала огромная серебристая — то ли от снега, то ли от седины, — собака. Она лежала спокойно, вытянув передние лапы, гордо подняв могучую красивую голову. Ее глаза сияли мягким светом.

– Она не просила денег. Но ты права, мне тоже показалось, что здесь что-то нечисто, – выдохнула Сьюзан с облегчением.

— Кто ты? — глухо спросил Лавров. — Где я?

– Кстати, благодаря твоему Питеру Бергманну я продвинулась в своей группе по фотографии. Наш куратор хочет выставить тот снимок на пляже в Дублинской фотогалерее, представляешь?

— Ты — Ка, возвращенный на землю из подземного Кинополя, собачьего ада, — ответил спокойный голос. — И ты в некрополе. Там, где продолжится и закончится Великая Война.

– Я рада слышать, что хоть кому-то его смерть принесла радость.

Лавров опустил голову, пытаясь понять то, что понять было невозможно.

– Ну что ты, я не это имела в виду. Тем более все уже закончилось, ты сделала все, что могла.

— Ты неустрашимое и бессмертное существо, обреченное на муки непонимания, — добавил голос. — Но пока не трудись понять то, что смертные понять не могут. Понимание придет к тебе постепенно. И ты узнаешь всё, что знают духи.

— Зачем? — почему-то спросил Лавров, имея в виду: «зачем всё это?».

– Нет, не все, далеко не все. С момента, когда я стала интересоваться этим делом, у меня все чаще возникает чувство, что я делаю нечто очень существенное, по-настоящему важное. И чем дальше я продвигаюсь, тем сильнее это ощущение. Теперь, когда я ушла с радиостанции, я поняла, как много было у меня возможностей помочь людям, реально помочь, но я всегда оставалась лишь их слушателем, в лучшем случае – собеседником.

Но лежащая серебряная собака всё поняла правильно.

– Это называется профессионализм, дочка.

— Чтобы найти покой. Чтобы вернуть свою человеческую сущность — Ах. Её может вернуть тебе лишь владыка Расетау. Он возложит на тебя руки, и ты обретешь покой и бессмертие человеческой души.

– Нет, это называется бездействие. Равнодушие, – решительно возразила Сьюзан. – Не жалею, что ушла оттуда. Я снова стала слышать себя и других и понимаю, что слишком долго была глуха к тому, что важно.

— Когда?

– В таком случае я за тебя рада.

— Правильный вопрос, и очень мудрый, — собака прижмурила лучистые глаза. — Тогда, когда найдешь деву, избранную черным мохнатым существом, которое люди называют Собачьим богом.

– Хорошо, что ты приехала. Может, останешься ночевать? Ляжем вдвоем, поболтаем.

— Богом? — растерянно повторил Лавров.

– Думаю, это хорошая идея. К тому же у меня с собой те фотографии отца. Уже пару дней вожу в сумке. Можем посмотреть.

Собака рассмеялась, чуть оскалив светящуюся пасть.

Астор полезла в сумочку и извлекла оттуда стопку. Сьюзан с трепетом приняла их у матери и стала рассматривать черно-белые снимки. Отец с гитарой; в модной черной куртке в окружении друзей; на пирсе в смешной мятой шляпе и длинным спиннингом в руках, молодой и счастливый.

— Он давно уже не бог. В нем слишком много человеческой крови. И для продолжения рода ему требуется земная женщина, немху. Такая, которую не принимают окружающие. Считают сумасшедшей, или просто больной. С каждым поколением человеческой крови в нем все больше. А ведь когда-то он был бессмертным, как и я. Но по какой-то причине отказался от бессмертия и ушел к людям, став немху. Сейчас он живет один, прячась по лесам, по заброшенным домам, забытый всеми — и собаками, и людьми. Часть магической силы у него осталась, и мне неизвестно, что он еще может. Сейчас этому бывшему богу, насколько я помню, сто пятьдесят два года, или даже чуть больше. Это — предел. Теперь он начал быстро дряхлеть и терять даже ту силу, которую имел. Ему нужна женщина, она родит его снова, — нового выродка, который тоже, может быть, проживет лет сто.

– Глаза совсем не изменились, – с грустью произнесла Сьюзан, продолжая листать фотографии. – И волосы такие густые и кудрявые! Смотри, а тут он с дедушкой у нас в прежнем доме. Здесь они так похожи, – она провела пальцем по лицам, застывшим на пленке. – Я почти не помню дедушку, и ты совсем о нем не рассказывала…

— Я должен убить его?

— Нет. — Голос внезапно потемнел, и потемнели лучистые глаза собаки. — Ты должен найти деву. Это все, что от тебя требуется. Остальное боги сделают сами.

– Моей вины в этом нет. Он сам не был любителем говорить о себе. Видимо, и меня приучил. У него сложилось особое отношение к прошлому, к событиям, которые с ним происходили. Он считал, что если прошлое и способно влиять на будущее, то только лишь когда его тревожат.

Лавров, кряхтя, поднялся на ноги. Теперь он видел тысячи, десятки тысяч могил, с протоптанными вокруг них дорожками, с крестами и каменными памятниками, увешанными и обложенными бумажными венками, побитыми ветрами и морозами.

– Мужчины в нашей семье умели выразить свои мысли.

— Некрополь, — кивнула Белая. — Там, где закончится Битва.

Лавров перевел взгляд на неё.

– Это так. Но в нем говорила обида. Не уверена, что имею право рассказывать об этом. Твой дед строго-настрого запретил когда-либо поднимать эту тему. Но столько лет прошло, думаю, вето уже может быть снято. Мой отец был дезертиром во время Второй мировой. Запретная тема, принесшая много боли нашей семье.

— Кто ты?

— Я — Хентиаменти. Священная собака древних, Страж некрополей. Божество, если хочешь.

– Мой дедушка тоже был ирландским дезертиром?

Лавров подумал, кивнул.

– Тоже?

— Куда мне идти? Где искать эту женщину?

– Совсем недавно я говорила об этом в эфире…

— Где искать — я не знаю. Но знаю, что к ней бежит одинокий старый тощий пес. Ищи одинокого бегущего пса. Он бежит прямо к ней. Пойдешь за ним — найдешь и ее. А найдешь, — убей. И помни: только тогда Анубис совершит над тобой магический обряд и ты обретешь свою Ах, потерянную сущность.

И собака внезапно исчезла. Нет, это просто снег повалил так густо, что некрополь мгновенно потонул во мгле и даже ближних могил уже нельзя было различить. Словно с неба упал белый занавес.

– Сейчас неохотно об этом вспоминают… Не то время, да и стыд. Правительство признало свои ошибки, хоть и неофициально. Да, ирландские дезертиры – так их называли во всем мире, подразумевая несправедливость, с которой столкнулись тысячи наших солдат, смельчаков, сбежавших из Ирландии сражаться с нацистами на стороне англичан. И только в нашей стране они были просто дезертирами. Их сочли предателями и оставили жить с этим осознанием. Хорошо, если бы только это. Но отцу не давали работать, мы жили впроголодь. Когда появилась ты, он запретил маме и мне поднимать эту тему, вообще касаться ее. Ты не должна была знать об этом.

Лавров потоптался, вздохнул. Перешагнул через оградку, хотя рядом была маленькая калитка, и направился к трехступенчатому монументу.

– Так вот почему ты так мало о нем рассказывала.

Собаки не было. Не осталось даже следа: там, где она лежала, камень был ровно засыпан снегом.

– Начав говорить, я непременно выдала бы его тайну, потому что она наложила отпечаток на все стороны его жизни. Он будто помешался. Ходил днями, стучась во все двери, доказывая, что последовал зову сердца, что у них не было и в мыслях предавать свою страну. Он требовал амнистии. Ну, сначала требовал. Потом просил, а потом старался сделать все, чтобы об этом забыли. Он хотел стереть эти годы из памяти – своей, нашей, окружающих, но отовсюду на него лилось лишь презрение. С нами боялись общаться соседи, со мной никто не дружил, только один хромой мальчик был ко мне добр, да и то потому, что был приезжим и другие ребята не желали играть с ним. Нашей семье приходилось выпрашивать у соседей еду, одежду, деньги.

Лавров постоял, нагнув голову набок. А потом повернулся и двинулся через оградки, могилы, кресты, словно не замечая ничего вокруг.

– Это ужасно, мама, мне так жаль это слышать.

Он и не замечал, погруженный в мысли о потерянной сущности Ах, и о проклятой людьми и богами деве.

– Это сделало всех нас сильнее.

– Мистер О’Фаррелл, один из моих радиослушателей, тоже носит этот статус до сих пор.

– Он герой, дочка. Ты должна выразить ему свое уважение при первой же возможности. К сожалению, дедушка до этого не дожил. Отказываясь говорить об этом, он не давал людям, ну тем, которые на самом деле понимали, что к чему, даже возможности поблагодарить его за свой поступок.

Черемошники

– Дедушке нечего было стыдиться. Как жаль, что он умер не героем. Хотя о чем это я? Он и есть герой.

Соседка пощупала Аленке пульс, покачала головой. Аленка лежала без движения, глядя невидящими глазами в потолок, и даже на расстоянии чувствовалась, какая она горячая.

– Только не официально, – с горечью подвела итог Астор.

— Надо «скорую» вызывать, — сказала соседка.

– Я дала слово мистеру О’Фарреллу, что постараюсь как-то сдвинуть это дело с мертвой точки. Но из-за последних событий совсем закрутилась, и это вылетело у меня из головы. К тому же я даже не знаю, с чего можно начать.

– Что ты хочешь сделать?

– Вернуть им статус героев, тот статус, которого они по-настоящему заслуживают. Пока остались в живых те, кто до сих пор числится дезертирами.

– Хочешь изменить то, что оставалось неприкосновенным несколько десятилетий?

— Ой, ой… Может, как-нибудь обойдется, — сказала баба. — Я вот ей травку заварила, лед в тряпке на лоб кладу.

– Ты сказала, что я должна выразить ему свое уважение. По-моему, нет лучше способа, чем восстановить справедливость. Разве ты не согласна? Хочешь сказать, что никогда не думала об этом?

Валька махнула рукой. Еще раз поглядела на Аленку, поманила бабу в кухню. Сказала шепотом:

– Думала, разумеется. Но что я могу одна против устоявшихся правил!

— В городе бешеные собаки объявились. У нас в больнице койки готовят. Уже есть покусанные.

– Ты можешь поднять старые контакты, у тебя же остались связи в мэрии, с министерством, есть выходы в Дублин, в конце концов.

— У неё что — бешенство? — испуганно спросила баба.

– Хорошо, я постараюсь. А ты должна кое-что пообещать взамен.

— Не знаю. Она с собаками возилась?

Сьюзан метнула на мать испепеляющий взгляд.

— Возилась. А как же. Всю зиму со своим женихом, Андреем.

– Оставить Питера Бергманна в покое? Не проси. Это неравнозначные просьбы.

— Ну-у, во-от, — протянула Валька. — Я могу, конечно, сыворотку принести, укол сделать. Но лучше вызвать «скорую». Они сразу определят, что за болезнь, и всё, что нужно, сделают.

– Даже после поджога? Сьюзан Уолш, ты такая же упрямая, как и твой отец. Ответь хотя бы, почему?

— Баба! — послышался слабый голос.

– Потому что моя просьба, по крайней мере, выполнима.

Обе склонились над Алёнкой.

* * *

— Не вызывай «скорую», баба. Она меня в больницу увезёт.

— Да ну, «увезёт»! Может, еще не увезёт. Может, укол сделают, и всё. Да я бы и не вызывала, да как не вызывать, когда не знаешь, чем тебя лечить!

— Пусть тетя Валя сыворотку принесет.

Губы у Алёнки потрескавшиеся, сухие. Ей трудно было говорить, она шептала, с трудом разлепляя запекшиеся губы.

– Здравствуй, Слайго! Меня зовут Сьюзан Уолш, и это новый выпуск подкаста, посвященного неизвестному человеку, найденному на пляже Россес-Пойнт.

— Принесу, детка, — сказала Валька. — Но болезнь эта опасная. Врачи лучше знают, что за болезнь, и чем её лечить. А я же не врач. Принесу сыворотку от одной болезни, а у тебя окажется просто грипп.

Несколько дней назад мой дом подожгли. Неизвестный или неизвестные хотели напугать меня, заставить остановить поиск правды. Что ж, с таким же успехом они могли бы попытаться остановить катящийся со скалы валун. И если тот человек, кто совершил это, кто поставил под угрозу жизнь моего сына и мою собственную, если он слышит меня сейчас, то я хочу, чтобы он запомнил одну вещь. Я ирландка. И если ты хоть немного знаешь о том, что стоит за этим словом, то без труда поймешь, что нет на свете большей радости для ирландца, чем гордость, честность и справедливость.

Алёнка прикрыла глаза.

Да, поначалу мой интерес к делу Питера Бергманна был вызван любопытством. Потом я позволила себе поверить, что занимаюсь поиском истины. Но теперь, когда я понимаю, что мне противостоят некие люди, мой долг – не просто найти правду, но восстановить справедливость. На этом я и буду стоять до конца.

Валька, нашушукавшись с бабой на кухне всласть, — рассказывала, как её мужик, пьяный, чуть в бане не угорел, — ушла. Баба принялась жарить картошку. Масло горело, и глаза слезились от чада: она промокала слезы краем фартука.

— Баба! — вдруг сказала Алёнка. — Вытащи из порога иголки.

В самом начале расследования этого дела, когда я общалась с сержантом Дэли, то случайно оговорилась и назвала происшедшее убийством. Помню, как удивился Ирвин, он воскликнул: «Нет никаких оснований полагать, что это убийство!» А я не могла понять, почему так решила, – видимо, это было лишь интуитивное соображение, высказанное вслух. Но теперь, когда я вижу, как кто-то сознательно пытается остановить мое расследование, я предполагаю, что, возможно, сама того не зная, озвучила версию, которую не берет в расчет полиция.

Сейчас Питер Бергманн – или, если быть точной, мужчина, называвшийся этим именем, – обрел покой. Его тело погребено на городском кладбище Слайго, и его могила не покинута. Она засыпана цветами добрых людей, которые сочли своим долгом посетить церемонию погребения, принести знаки уважения. Но во мне нет того же самого покоя.

Баба выронила ложку, повернулась, как ужаленная.

Я не делаю громкого заявления о том, что Питера Бергманна убили. Но я хочу, чтобы эту версию не сбрасывали со счетов. Тихая смерть, о которой так много мне твердили, оказалась не столь уж тихой. Кое-кто хочет спрятать все концы в воду, сделать так, чтобы об этом деле побыстрее забыли. И это явно не сам почивший, упокой Господь его душу. Нет, за этим стоит кто-то другой. Кто? Обещаю, что выясню это, чего бы это мне ни стоило.

— Каки-таки иголки? А? Ты что выдумываешь?

— Я не выдумываю. Я видела, как ты их втыкала.

XX

— А может, тебе это приснилось! Я гвоздь кривой на пороге правила.

— Гвоздь… — повторила Алёнка и снова надолго замолчала.

Обдумывая приглашение в клуб Питера Бергманна, Сьюзан сомневалась. Не только потому, что чрезмерная увлеченность, граничащая с фанатизмом, собирает своеобразную публику, важнее другое – они могли сбить ее с пути. Большое скопление незнакомцев пугало ее, ведь они непременно окружат свою гостью, жаждая узнать подробности из первых уст. Она осознавала, что была лакомым кусочком для подобных собраний. Но в то же время Сьюзан понимала, что люди, собравшиеся в такую команду единомышленников, – также ценный источник сведений, которые, возможно, прошли мимо нее. Ей нужны были сливки с этой информации, собранные кем-то другим. Ведь она физически не смогла бы осилить тот поток домыслов и спекуляций, которыми обросло в сети дело Питера Бергманна. Всевозможные версии произошедшего, от самых невообразимых – про путешественника во времени – до вполне логичных, о потере памяти, ширились чатами, форумами, переписками, фотографиями людей, похожих на Питера Бергман-на. Но при всем богатстве информации в ней не было по-настоящему ценных зацепок, которые заставили бы сердце Сьюзан екнуть, а ее саму подумать: «Да, вот оно! Вот нить, за которую стоит тянуть».

Смеркалось. Картошка была готова. Баба, пригорюнившись, сидела за кухонным столом, глядела в окно, за которым были синие снега и черные заборы; вздыхала.

Вместо этого она чуть ли не физически ощущала, как монотонные пересказывания, игры с фактами, притягивание удобных и отсеивание неудобных затягивали ее, словно в трясину, в дебри фантазий незнакомцев из сети.

— Вытащи иголки, баба! — севшим, чуть слышным голосом сказала Алёнка. — А то я умру.

И вот сейчас она размышляла, стоит ли ей отправляться на встречу, которая является олицетворением активности фанатов, не утешившихся обычной ролью диванного эксперта, но вышедших за пределы сети и создавших группу неравнодушных. Были ли они спекулянтами на фактах или же в этот клуб вступали обычные люди, которые, так же как она, просто желали докопаться до правды? Был только один способ это проверить.



Встреча клуба проходила в полузаброшенном лофте на окраине города. У заросшей травой асфальтированной площадки располагались несколько гаражей, два проржавевших контейнера и странное здание, увенчанное стеклянной не то комнатой, не то верандой. Единственным украшением была яркая гирлянда огоньков, призывно мерцающих в сумерках. Они словно служили ориентиром для Сьюзан, когда она, выйдя из машины, нерешительно остановилась перед строением. Вверху, за матовым стеклом, угадывались движущиеся фигуры и приглушенный свет. Словно в ответ на ее сомнения, одно из окон распахнулось, и мужчина с бородой крикнул ей. Кажется, его звали Джошуа.

Присев на пороге, вооружившись клещами, плоскогубцами, молотком, баба, подслеповато щурясь, вытаскивала иголки. Некоторые ломались — она их вбивала поглубже.

Сьюзан на всякий случай щелкнула сигнализацией на машине, поднялась по дрожащей железной лестнице и оказалась внутри. Первым, что ощутила Сьюзан, был холод. По всей видимости, постройка была рассчитана на летнее время, а никак не на осень. Отопления не было, тонкие стены и оконные рамы с легкостью пропускали уличную прохладу. Посередине комнаты – длинный стол и стулья, а на стенах пара картин. Два цветка по углам и подобие барной стойки с пустыми полками – больше ничего из обстановки в комнате не наблюдалось.

Отдыхала, потирая спину. Тихонько откладывала инструменты, семенила в спальню, глядела на Алёнку. В комнату падал свет из кухни, и лицо Алёнки было спокойным: она спала.

Стоило Сьюзан войти, как головы присутствующих повернулись к ней.

Баба, вполголоса бормоча молитвы, похожие на ругательства, снова вернулась к порогу.

– Сьюзан, мы так рады! – Аманда, все в той же длинной цветастой юбке, приблизилась к девушке и повела за собой. – Ваше место будет здесь, во главе стола, если не возражаете. Сегодня вы – наш почетный гость.

— Вот выдумает же, а? Иголки ей помешали!

– Спасибо, мне неловко, надеюсь, я не помешала своим присутствием?

Она загнала последнюю иглу в широкий деревянный порог, перевела дух. Собрала инструменты, открыла дверь и включила свет в маленьком закутке в сенях: там хранились все инструменты, стояло множество пустых стеклянных банок, на полках громоздились какие-то непонятные железяки — дедово хозяйство.

– Помешали? Вы вдохнули в наш клуб новую жизнь! Джастин, неси пиво для леди, чего стоишь? – через секунду в руках Сьюзан оказалась банка пива, и это словно послужило сигналом для остальных. Задвигались стулья, зазвенели стаканы, и через две минуты все присутствующие заняли свои места. Аманда, сидящая по правую сторону от Сьюзан, взяла слово.

Сзади послышался шорох. Баба проворно обернулась: в сенях был полумрак, но ей показалось — чья-то огромная мохнатая тень метнулась в самый темный угол.

— Ох, — шепнула баба и перекрестилась, не выпуская молотка из рук.

– Сегодня у нас праздник. Нашу скромную обитель посетил выдающийся человек. Сьюзан Уолш – ведущая на радио «Слайго-гоу», а теперь счастливая обладательница собственного подкаста о деле Питера Бергманна. Деле, которое собрало нас всех, сблизило и открыло возможности для роста. Да-да, – она усиленно закивала, – это не преувеличение. Питер Бергманн, покинувший этот мир, сумел повлиять на каждого из нас. В ком-то он открыл детективные способности, кому-то помог приобрести друзей, а кому-то и найти новую любовь, – она кивнула в сторону Мэри, девушки, принесшей цветы к могиле. – Сьюзан, я понимаю, что вам, должно быть, некомфортно среди нас, пока мы еще не знакомы, поэтому мы не будем мучить вас, а огласим протокол собрания и список вопросов, которые будем обсуждать сегодня. Алан, просим тебя зачитать повестку дня.

Осторожно выглянула из-за перегородки. Еще раз перекрестилась, хотя уже увидела, что никого в сенях нет.

– Повестку дня? Вы очень серьезно подошли к делу, – рассмеялась Сьюзан.

Вздохнула с облегчением:

– Я надеюсь, вы не предполагали, что здесь собрались одни алкоголики, – рассмеялась в ответ Аманда, приподняв свою бутылку для наглядности. – Я говорила вам, все мы серьезные люди. Алан, например, писатель, он уже начал работу над книгой, посвященной без вести пропавшим. Он планирует посвятить несколько глав Питеру Бергманну.

— Тьфу ты, пропасть. Своей тени уже испугалась.

– Отрадно слышать, – улыбнулась Сьюзан молодому мужчине с густыми бровями и пристальным взглядом.

Поскорей забежала в избу, прихлопнула тугую дверь.

Подумала — и набросила крючок, чего раньше не делала: все равно дверь из сеней на улицу запиралась на замок.

– А остальных я сейчас представлю. Джошуа, его ты уже встречала на кладбище, – Сьюзан кивнула бородачу. – Мэри тоже. Рядом с ней Кент – студент института технологий. Один Бог знает, как его сюда занесло, – засмеялась Аманда. – Это Тони, Сирша, Патрик, Карлин, Дженнифер… Не пытайтесь запомнить их всех, главное, что мы знаем ваше имя! Итак, прошу, Алан. – Аманда села на свое место, и взгляды зрителей устремились на молодого писателя, который из-за высокого роста почти уперся в потолок.

Потом зашла в спальню, послушала, как мирно посапывает Алёнка. Потрогала лоб: жар, кажется, спадал.

– Да, здравствуйте, все присутствующие! Сьюзан, спасибо, что пришла. Итак, повестка дня. Первым вопросом предлагаю обсудить сумки Питера Бергманна. Как мы знаем, он заезжал в отель с тремя сумками, включая голубой пакет, и покинул отель он с ними же. Но ни одна так и не была найдена, и если насчет пакета мы можем хотя бы предположить, что Бергманн его выкинул, то остается неясна судьба двух сумок – дорожной и наплечной, для ноутбука. Предлагаю обсудить версии того, куда они могли деться. Второй вопрос, который я хочу осветить, – медицинская и зубная карты Питера Бергманна. Золотой зуб – о, что это за улика – невероятная удача, казалось бы. Но нет! Полиция не смогла пойти по этому следу. А также осмотр коронера – Кент сумел раздобыть копию официального заключения и настаивает на том, чтобы мы все с ней ознакомились. Думаю, это хорошая идея, в свете того, что с нами сегодня Сьюзан, которая, как мы все знаем, сотрудничает с полицией и лично с сержантом Дэли.

Баба еще раз перевела дух, — на этот раз с облегчением, — вернулась в кухню, присела к столу. Дотянулась до висевшего на стенке старенького проводного радиоприемника. Прибавила звук.

– А как же версия с грабителями? – раздался выкрик из-за стола.

— Я еще раз утверждаю, — донесся спокойный, уверенный голос, — что никаких оснований для общественных протестов нет. Отлов собак в районе Черемошников производился в соответствии с планом и по просьбам жителей. Есть, в конце концов, заявление почтальонки о нападении на неё бродячих собак…

– Карлин, умерь свое нетерпение, я еще не закончил, – ласково пожурил он девушку, и Сьюзан уловила игривую нотку в этой фразе. Похоже, что девушка лишь хотела привлечь к себе внимание Алана. – Позвольте продолжить. Да, Карлин, специально для тебя – мы вернемся к версии о грабителях, хотя нам всем и известно, что на теле покойного не нашли ран и ссадин, полученных при самообороне. Но мы обязательно обсудим ее. Снова. – Раздался смех, и Сьюзан тоже улыбнулась. – И, в общем-то, последний пункт на сегодня – его я добавил буквально только что. Это версия об убийстве Питера Бергманна, которую озвучила Сьюзан в последнем выпуске своего подкаста. Версия, которую мы с вами так настойчиво избегали, кстати, почему, кто-нибудь ответит? – он обвел взглядом присутствующих. – Ну, стыдитесь теперь. А вот Сьюзан не побоялась поднять эту тему, несмотря на то что ее саму чуть не убили.

— Еще один вопрос, который волнует наших радиослушателей, да и всех жителей города, — сказал неестественно душевный голос диктора. — Это слух об эпидемии бешенства…

– О чем вы говорите? – вскинулась Сьюзан.

– Ну как же, а пожар в вашем доме?

— Да, я уже в курсе. Слухи дошли и до меня. Я ведь не на луне живу. Так вот. Скажу со всей ответственностью: ни о какой эпидемии бешенства речи нет. Есть некоторые факты: бродячие собаки в последнее время ведут себя все агрессивнее, нападают на одиноких прохожих, в особенности в старых, окраинных районах. В связи с этим Госсанэпиднадзором была начата проверка. Инкубационный период от укуса до возникновения у человека симптомов водобоязни, составляет несколько месяцев. До года, если мне не изменяет память. Так что, даже если и есть отдельные случаи заболевания, то проведенный массовый отлов не имеет к ним ровным счетом никакого отношения. Вот передо мной справка из санэпиднадзора: в городе в последние несколько лет случаев бешенства не зафиксировано. Единственно — были подозрения. Но они ни разу не подтвердились. Собаки, вызывавшие подозрения, отлавливались, за ними проводились наблюдения. Как, кстати, ведутся они и за теми, которые были отловлены на Черемошниках. Пока никаких признаков болезни нет. К тому же все радиослушатели знают, что после любого укуса — собаки ли, кошки, — человеку в обязательном порядке делается профилактическая инъекция. Возможно, все это и возбуждает нездоровые разговоры среди определенной части населения. Я имею в виду жителей частного сектора, а также людей с низким культурным уровнем…

– Но откуда вы знаете о нем?

— Хорошо! — почувствовав нехорошее, бодро прервала ведущая. — Думаю, вы детально ответили на вопросы радиослушателей, и не оставили места для сомнений. Напоминаю, уважаемые радиослушатели, что у нас в гостях сегодня был мэр города Томска Александр Сергеевич Ильин.

– Как откуда, да из вашего же подкаста, – развел руками Алан. – Возвращаясь к утерянной мысли. Да, итак, версия об убийстве. Как бы неприятно нам ни было, но мы должны ее рассмотреть, и очень надеемся, что Сьюзан выскажет свои соображения на этот счет. И если у всех налито, тогда мы приступаем!

Баба удовлетворенно взглянула на приемник:

Алану не хватало только гонга, в который он мог бы ударить. Присутствующие, которых Сьюзан насчитала тринадцать, не считая ее самой, заговорили все разом, кто обращаясь ко всем сразу, кто – к сидящему рядом, кто – к Сьюзан. Это была лавина слов, невысказанных версий, которые оглушили ее сразу же. Она только и могла, что слушать, пытаясь ухватить то одну, то другую фразу. Но первый всплеск энтузиазма быстро стих, и за столом остался лишь один оратор. Это была Аманда, чей авторитет оставался непоколебим, и даже Сьюзан это почувствовала.

— Ну вот. И бешенства никакого нету. А то выдумала — «бешенство! Койки в больнице готовим!..».

– Друзья, потише, не то мы напугаем нашу гостью. Давайте я начну, а потом все желающие по очереди добавят то, что посчитают нужным. Итак, к первому вопросу, Алан, если ты не возражаешь. Сумки Питера Бергманна. Для начала еще раз на них посмотрим. Алан, раздай, пожалуйста, всем копии.

Писатель кивнул и, обойдя вокруг стола, положил перед каждым присутствующим лист бумаги с черно-белыми фотографиями. Это были увеличенные в размерах изображения сумок, которые Сьюзан уже несколько раз видела в документах у Ирвина. А Аманда тем временем продолжала: