Вцепившись в подоконник так, что заломило в суставах, девушка продолжала вглядываться в темень улицы, словно спасение могло прийти лишь оттуда. «Мама, где же ты»? – мысленно закричала она. И вдруг почувствовала затылком чей-то жесткий, холодный взгляд. Илса непроизвольно вскинула глаза и… Боже, что это? В оконном стекле она увидела отражение… того, против кого мать ее предостерегала всю жизнь.

Сьюзан щелкнула накидным замком, разболтанным от многолетнего использования, и раскрыла отороченные металлом створки. Медленно опустила руку внутрь, все еще надеясь, что наткнется на обыкновенную ветошь, старые мамины вещи, мотки пряжи, рубашки отца, да что угодно, только бы ошибиться. Но рука, пройдя пустоту насквозь, не встретив преграды, уперлась в самое дно, где, нежно царапая кончики пальцев, перекатывались иссохшие без воды крупинки морского песка.

Страшный, светящийся красноватым внутренним светом, тяжелый взгляд из-под нависших бровей высокого лба, обвитого узором роговых наростов, и раскинутые за спиной огромные перепончатые крылья – вот что она увидела, прежде чем упасть без сознания.

В ту же минуту она услышала на лестнице шаги и голос матери, непривычно громкий, словно пропущенный через усилитель:

Демон, с хлопком сложив крылья, подошел ближе, но тут же отпрянул. Он обнаружил, что девушка закрыта таким мощным энергетическим коконом, что приближаться к ней было опасно. Тот, кто ставил шит, мог его почувствовать и поднять шум раньше времени.

– Сьюзан? Милая, кажется, пришло время поговорить.

* * *

Непрошеный гость внимательно посмотрел на миловидное юное лицо. Перевел взгляд ниже. Высокая грудь, стройные ноги… Хороша, ничего не скажешь, в людском понимании конечно. Ну так и служить она будет земному…

Начало записи.

* * *

Когда это все началось?

Начальству было доложено немедленно. Милиционеры больше не хотели рисковать и брать ответственность на себя. Начальство приказало взять сауну под наблюдение и ждать старшего следователя Малышева. Был также вызван московский СОБР.

Когда и где начался путь маленького мальчика, жизнерадостного, безудержно счастливого, влюбленного в солнечные лучи и их отблески на закате безбрежного океана, подобного которому еще не видели маленькие глаза?

Малышева известие об обнаружении Чернова весьма обрадовало. Появилась уважительная причина покинуть место бойни. От страшного запаха смерти ему было по-настоящему плохо, и только опасение, что кто-то из глазастых оперов заметит его слабость, удерживало следователя на месте трагедии.

Глотова он нашел внизу. Фээсбэшник сидел на лавочке и смотрел на звезды. Тоже мне время нашел.

Возможно, все началось в тот день, когда солнце, оступившись, чуть задержалось на лужайке, где играли двое. Самые обычные дети, лет двенадцати, не больше. Не так давно знакомые, но уже скованные одной несправедливостью, восставшие против враждебной вселенной, мальчик и девочка. Неразумные, но вполне взрослые для того, чтобы понять: в отвергнутости сила найдется лишь у тех, кто умеет сплотиться.

Возможно, именно тот день в Россес-Пойнт оказался чуть длиннее обычного, и эти двое смогли разглядеть в глазах друг друга свою собственную боль, и два маленьких сердца забились в одном ритме. Был ли ты счастлив, Вольфганг Майер, в тот день? Или в любой из тех дней, пока жил в Ирландии, в деревушке Россес-Пойнт, куда родители привезли тебя на каникулы, где снимали небольшой домик на лето. Наверняка ты считал дни до этих месяцев, наполненных беззаботной детской суетой, несложными задачами, короткими прогулками, длинные ты не переносил из-за своей хромоты. Наверняка ты ждал, когда придет утро и ты окажешься во дворе, где тебя встречала девочка, твоя преданная подруга и моя будущая мать, Астор Дауэл.

– Мечтаешь? – саркастически процедил следователь. – Ну конечно, грязную работу должны делать менты, а ФСБ, белая кость, подключится, лишь когда…

Да, именно тогда и начался твой путь, Питер Бергманн, теперь я могу это точно сказать. Ты думал, что океан стирает следы безвозвратно, но твои остались, хоть ты и пытался этого избежать. И все же они здесь, я ясно это вижу. Да, ты был безусловно счастлив в ту пору, это очевидно.

– Слышь, следак, кончай, – огрызнулся Глотов. – Хреново мне просто там стало. Ты там блевал, а я не решился, вот и убежал…

Моя мать несет в себе память о маленьком хромом мальчике, чей отец оказался нацистским преступником, эсэсовцем, и эта жестокая правда стала началом тягостной черной полосы, в которую оказалась выкрашена твоя жизнь.

– Да? – удивился Малышев. – Приятно слышать, что и супермены испытывают эмоции, бывают слабыми и чувствительными… А то все «старший брат» да «старший брат». Нашли Чернова… и опять упустили. Только подельники его остались. Я вызвал машину, сейчас поедем туда. Правда, собровцы поломали их там порядком. И, черти, говорят, что это не они, а Чернов тех избил. Комики, а то будто никто не знает, что после СОБРа остается. Ладно, на месте посмотрим. Да, забыл сказать, Порывайко поедет с нами.

Для тебя он был отцом, твоим миром, примером для подражания, опорой семьи. Отчего же люди так ненавидели его, нападали, оскорбляли – ты едва ли мог это понять. Они твердили о сотнях, нет, тысячах убитых его руками. Руками, которые гладили тебя по светловолосой головке, руками, которые приносили подарки и сладости, руками, которые обнимали твою мать. Ты не мог в это поверить. Война – это где-то далеко, и отец всегда казался тебе героем. По крайней мере именно так говорили там, где ты жил. В Германии, в стране, где каждому поступку находится строгое и очень точное объяснение, – твой отец был безусловным героем. Но война была проиграна, и в Ирландии все почему-то называли твоего отца палачом.

– Знаешь, вот сижу я тут и думаю, что мы в этом деле что-то упускаем, что-то недопонимаем, – заговорил Глотов, решивший не обращать внимания на подначки следователя прокуратуры. Он хорошо понимал, что Малышев испытал там, наверху, в квартире Сурковых, захотелось как-то его отвлечь. – Понимаешь, мы целый день только и делали, что слушали друзей Чернова… И никто… ни один из них… понимаешь, ни единый человек не сказал о нем ни одного плохого слова. Хорошо, допустим, обманул он всех, хотя, поверь, такого не бывает, гниль всегда вылезет… Но скажи, зачем ему было убивать Акопян? Парень видный, красивый, не пьет, да любая девушка сама к нему в постель прыгнет! Что, кстати, и подтвердили те, кто был на дне рождения. По их словам выходит, что скорее Акопян была готова изнасиловать Чернова, чем он ее…

Вам пришлось спешно уехать отсюда. Настолько спешно, что ты и моя мать, маленькая миловидная Астор, не успели сказать друг другу «прощай». Знали ли вы, что расстаетесь на долгие десятилетия и что, когда встретитесь вновь, ваши волосы цветом будут подобны пеплу с пожарищ отгремевших боев. Твоя семья очень торопилась с отъездом. Нельзя было медлить, не то руки палачей – уже тех, кто искал военных преступников, – дотянулись бы и до вас. Вы бежали, позорно бежали оттуда, где были счастливы. Где был счастлив ты, Питер Бергманн, Вольфганг Майер, несчастный с пляжа Россес-Пойнт.

– Да? – Малышев скривился. После рвоты у него был отвратительный вкус во рту, и он старался не поворачиваться к фээсбэшнику, боясь, что тот почувствует неприятный запах. – А почему ты не допускаешь, что Акопян просто продинамила Чернова? Поигралась, завела, а потом сказала «нет». Может такое быть? А? Тот со злости изнасиловал ее, а потом, чтобы скрыть преступление, убил.

– Слава, да я все допускаю! Все! Вот только скажи честно, ты веришь, что ваши опера не били парня? – Глотов давно хотел задать этот вопрос, да все не решался. – После того, как они увидели, что осталось от Акопян, после того, как Чернов оказал сопротивление… Да они просто так бы его били, по привычке, по неумению работать по-другому. Не говоря уже о том, что им пришлось увидеть… да и получить от него при задержании. Ну не могут ваши люди работать иными методами. Контингент не тот.

Ты покинул Ирландию, а моя мать осталась. Бедная малышка, с которой никто не хотел дружить, одинокий ребенок, страдающий от того же презрительного отношения, что и ты, шутка ли – дочь ирландского дезертира! Мама была несчастна. Ты и сам смог убедиться в этом, ты видел это лицо – эти всегда поджатые губы, печаль в уголках глаз. Ее неторопливые движения, не знающие радости встреченных рук. Она искала себя и нашла утешение в простом бытии. Вышла замуж, укрывшись за сильную спину моего отца, своего мужа. Доброго жителя моря, простого рыбака, который знал, как озарить улыбкой ее красивое лицо. Она, казалось, обрела себя снова, сумела возродиться, как отломленный кусочек коралла обрастает полипами вновь и вновь, формируя уже не себя, но не менее прекрасное подобие себя.

– Ну, это еще доказать нужно, – вступился за честь мундира Малышев. – Мало ли что говорят. Это у вас одни гении!

Моя мать была выносливой, и долгое время она считала, что выносливость ее родилась из одиночества. Ты уехал – единственный друг, несчастный мальчик, который понимал ее без слов. Вместо тебя остались бессердечные, жестокие дети, которым тоже нужно было взрослеть, и желательно за чужой счет.

– Слава, да не обвиняю я никого. Просто хочу, чтобы ты понял… Да, есть в этом парне что-то странное… Клинки, ножи, секиры… Хотя кто из нас не любит оружие? А еще эти рисунки… Нужно найти их и отдать эксперту. По словам Порывайко, они свидетельствуют о недюжинном таланте… ну не глупость взять и потерять их? Как потом объясняться с человеком будете? Их же возвращать придется.

Так прорастает сила.

– Кто потерял, тот пусть и возвращает, – пробурчал Малышев. Он машинально взял протянутую Глотовым пачку жевательной резинки и, достав пару подушечек, быстро сунул в рот. – Хочешь сказать, что Чернов не без странностей? – заговорил он снова. – Сомневаюсь я, что он такой уж невинный ангелочек, каким ты его расписываешь.

– Ну неужели ты не понимаешь, что, сидя в камере, он просто не мог организовать этот налет на отделение? Не подходит он на роль лидера террористической группировки. Или даже ее члена. Понимаешь, у меня такое ощущение… Попробуй себе представить, – гнул свое фээсбэшник, – что, пока мы бегаем за Черновым, которого кто-то очень удачно подставляет, этот «кто-то» готовит новое преступление. Это могут быть, к примеру, те, кто взорвал дома.

Ваши пути разошлись на долгие годы. Думал ли ты о ней, или твое собственное горе, вызванное чудовищной несправедливостью, – ибо нет справедливости там, где дети должны расплачиваться за грехи взрослых, – совсем сломило тебя? О нет, вы были сильны, как вместе, так и порознь. Как два растения одной породы, вы прорастали на разных землях, но цветы, распустившиеся на ваших стеблях, оказались одинаково прекрасны.

– Ну да, конечно! Злой гений и невинная овечка. Следователь усмехнулся. – Тогда уж лучше прямо скажи – чеченские боевики. Сейчас удобно на них все списывать.

– Не смейся, я думал и об этом. – Фээсбэшник был серьезен. – И склоняюсь к тому, что вариант с исламистской организацией тоже не исключен. Нет, не чеченской, им это и даром не нужно… А вот другие – вполне. Те же фашисты, националисты… даже сатанисты вполне могли использовать момент. Вдруг кто-то из них что-то подобное готовил? А тут такой удобный случай, маньяк объявился, на которого все можно списать. И не нужно недооценивать противника, теракты в Америке доказали это.

Когда ты стал задумываться об искуплении? Дети не должны расплачиваться за грехи родителей, но ты считал иначе. Неужели ты был так сроднен со своим отцом, что его грех стал твоим собственным и ты захотел покрыть пролитые им лужи крови искупляющими лепестками роз? Я неспроста упоминаю растения и цветы, они были твоей работой, ты любил их как проявление жизни, крепкую волю которой не могут сломить ни ветер, ни стужа, каждый цветок желает одного – показать свою красоту и силу. И твой тоже распустился.

– Ну, допустим, ты прав. – Малышев примирительно выставил вперед руку. – Но если художник ни при чем, тогда зачем понадобилось разносить именно это отделение милиции? Тем же террористам? Зачем? Единственное, что приходит в голову, – чтобы вытащить кого-то своего. А иначе цель нападения выбрана удивительно бестолково. Нашуметь? Показать себя? Да, получилось, но какой ценой? Затрат и риска море, эффект… есть, но не меньшего можно достичь гораздо более простыми средствами. Вон, взрывы домов это показали.

Следователь в ожидании возражений посмотрел на собеседника. Но тот и не собирался его прерывать.

В какой-то момент ты стал задумываться, что можно сделать. Чем загладить вину перед теми, кто в списке без национальностей, – война уравняла всех, и каждый получил непоправимый урон в этой мясорубке, в страшном чистилище, к которому был причастен твой отец.

– Продолжай, продолжай, – сказал он. – Я хочу понять ход твоих рассуждений.

– А что тут понимать? Мне и самому ничего не ясно. Вот, например… Ну ладно, допустим, ты прав.

Его в итоге нашли и хладнокровно казнили. Лишили жизни одного, тогда как он сгубил тысячи. Могла ли одна смерть покрыть их? Твое максималистское сердце не могло ответить утвердительно. Ты был немцем, а немцы любят счет. Ты хорошо умел считать, о да, будучи подростком, ты прикинул, что даже одной жизни, твоей собственной, будет мало для того, кто так обошелся со всем миром. И ты продолжал искать решение.

Следователь прокуратуры приготовился услышать возражения, но благожелательный тон Глотова несколько поубавил у него желания непременно настоять на своем, сделав более уступчивым. – Пусть будет по-твоему. Но тогда получается, что наш противник просто гений, ясновидящий какой-то. Ну вот смотри, если все так, как ты говоришь, то он должен был просчитать заранее наши действия в отношении Чернова. То есть сначала он уложил Акопян к парню в постель, сделал так, чтобы они кувыркались до самого утра, потом Чернов спит как убитый, а девушка вынуждена одна возвращаться домой. – Малышев помолчал. Заметив улыбку на лице собеседника, он торопливо заговорил снова:

Для плана, который ты разработал, нужны были деньги. Лишь ими можно было искупить ужасную несправедливость. Ведь деньги – это возможность на расстоянии поддержать, не протягивая руки, которую непременно брезгливо отвергнут. Сын нацистского преступника. Ты хотел бы смыть этот позор, ведь тень проклятия легла на всю семью. Твоя мать рано умерла, ты не знаешь, что было причиной ее болезни, лишь глубже и глубже залегали тени под ее глазами, а в один день они и не открылись вовсе.

– Нет, я не утверждаю, что так и было, я только моделирую твою версию, так сказать, пробую ее на зуб… И вот будущая жертва идет домой… Гений зла… назовем его классическим «профессором Мориарти» – следом за ней. Иначе как бы он просчитал время возвращения жертвы? Ждать ее внутри он не мог, следов взлома не обнаружено… Да и бабушка могла в любой момент вернуться. И вот наш Мориарти тащится за молодой Акопян, неся с собой и пряча ото всех свое весьма внушительное по размерам оружие… Просто непонятно, как он ухитрился при этом остаться незамеченным. Подъехал на машине? Но возле дома-то все равно он должен засветить клинок. Да еще нужно сделать так, чтобы девушка его к себе впустила. Тоже задачка. И все это лишь для того, чтобы вначале посадить, а потом вытащить кого-то из СИЗО? Да выкупить обошлось бы намного дешевле! А другой цели, кроме как освобождение кого-то из обитателей СИЗО, я вообще не вижу. И вот представь, какой точный должен быть план, какой дар предвидения…

Доспорить им не дали. Из подъезда выскочил Порывайко.

Ты остался один, а время все бежит. Ты надеешься, что благословенные годы умерят твою боль, но становится лишь хуже. Ты читаешь в газетах, как живут люди, потерявшие родных на войне, как множатся приюты, как растут обездоленные дети и как скудна и печальна их жизнь. Я тоже видела таких детей, скорбь одиночества никогда не покидает их лиц… Чем, чем можно помочь им?

– Машина на подходе, – сообщил он. – Да вот она едет.

– Виктор, скажи-ка нам одну вещь. – Глотов словно не слышал, что сказал Порывайко. Его голос был ровен и спокоен. – Хотел бы услышать твое мнение… Как ты думаешь, просматривается какая-нибудь связь между Черновым и погибшим Сурковым?

Наверное, именно тогда ты понял, что честным путем тебе не достигнуть цели. Будучи практичным человеком, ты исходил из того, что было в твоем распоряжении. Знания, доступ к медицинским клиникам, лучшим биологическим центрам. Ты прикрывался наукой, хотя нет, вероятно, ты любил свою профессию, но это было удобное оружие в твоей руке, ведь план уже созрел. Победителей не судят. Судят тех, кто проиграл. Тебе нельзя было сдать эту битву, ты мог идти только вперед.

– Конечно, – бодро ответил Порывайко. – Гена был его адвокатом.

Малышев и фээсбэшник переглянулись. Значит, все же есть…

– Странно, своих адвокатов преступники обычно не трогают, – пробормотал Малышев.

Ты был богат, но не деньгами, нет, ты был богат возможностями. Перед твоим авторитетом ученого открывались клиники, тебе жали руки лучшие умы научного света, высоколобые, но совсем не осторожные профессора и специалисты. В твоем обществе им легко было расслабиться, ты был одним из них. Они с радостью делились с тобой своими находками, считали тебя соратником, с радостью соглашались на совместные исследования. Ты мог получить доступ в любую лабораторию, почти в любой засекреченный кабинет. Ведь ты был женатым и надежным человеком, ученым, ты был везде своим. Этим ты и воспользовался.

– Да этот мерзавец уничтожает всех, на кого зуб имеет! – Глаза Порывайко горели праведным гневом. – Таких нужно сразу, на месте… Чтобы не таскать по судам и не кормить потом на пожизненном. Это какие же убытки государство несет! Его корми, одевай, охрану содержи…

Сначала это был маленький образец. Почти невесомый срез раневой меристемы[15], которая умела регенерировать собственные травмированные клетки, и описание нескольких потенциальных проектов с использованием этой способности. Многообещающее открытие ждало бы того, кто смог бы дать ход этим знаниям. Получить их было несложно. Сложнее было найти тех, кто согласился бы принять этот дар. Как говорят, несложно класть кирпичи, сложнее проложить дорогу.

– Я вот что думаю, – с задумчивым видом проговорил Глотов, не обращая внимания на гневную тираду Порывайко. – Если маньяк такой мстительный, то он должен и тебе, Виктор Емельянович, мстить. А? Как думаешь? – Он повернулся к Малышеву:

Именно здесь ваши пути с моей матерью пересеклись вновь.

– Вы случайно не приставили охрану к его жене?

Что она испытала, когда ты позвонил ей в первый раз? Наверняка она думала, что твой след затерялся в далеких странах, на другом континенте. Но нет, ты был совсем рядом, и всего несколько таможенных штампов в паспорте разделяло вас, когда-то столь близких детей, а позже – бесконечно далеких друг от друга взрослых. Она была рада услышать твой взрослый голос, в котором все равно угадывался мальчик с добрыми глазами.

– Мне? Мне?! Я…не подумал… – Порывайко заерзал на сиденье. – Товарищ Глотов, простите, у вас нет мобильного телефона?

– Есть! – Фээсбэшник с готовностью достал сотовый. – Вы хотите жене позвонить?

Ты изменился. Из-за хромоты у тебя стерлась часть верхней челюсти, и ты потерял один зуб, который твоя жена заменила на золотую коронку, не упомянув тебя ни в одной медицинской карте. Ты вылечил хромоту, пройдя несколько операций, и перенес инсульт – предтечу своих будущих страданий и посмертных злоключений. Но остался прежним, как каждый взрослый незримо несет в себе и старика, и ребенка, так же как и ребенок несет в себе все будущие этапы своей жизни.

– Конечно! Пусть запрется… – Порывайко осекся. Он вспомнил выбитую дверь квартиры Сурковых.

– Так, ты вот что, – вмешался в разговор Малышев. – Сейчас мы тебя высадим, бери такси – и домой. Жену в охапку – и к соседям, а еще лучше в деревню. Родня в деревне есть?

Встретились два человека, два сердца, скрепленные одной травмой, разбавленные одной горечью. Моя мать, дочь ирландского дезертира, дочь героя, которого не признавало собственное государство и родной народ. И, так же как ты нес тень отца, несла она свой груз дочери непризнанного победителя.

– Е-есть! – пролепетал Порывайко. – В Удельной… теща живет.

– Вот и давай туда. – Вячеслав повернулся к водителю. – Вон там, возле стоянки такси, останови.

Встретились два человека, две страны, два детства. Моя мать откликнулась на твой призыв, желая быть частью плана, – ведь то, что задумал ты, а затем поддержала она, казалось вам лучшим способом зарубцевать раны, которые нанесли вам события, случившиеся в истории ваших государств. И вы шли рука об руку, продолжая намеченное тобой движение.

Едва Порывайко вылетел из машины, как Глотов залился смехом:

– Ну вы, менты, и даете! Вот артисты!

– Ты чего? – не понял Малышев. – Нервы сдают?

Моя мать оказалась ценным сотрудником на государственной службе, где проработала много лет. Ее ежедневник лопался от номеров телефонов тех, кто мог быть вам полезен, но не к каждому из них она могла обратиться. Тогда же или позже, не знаю, в ее жизни появился мужчина, который тоже искал денег, но ему они нужны были для других целей. Он был азартным и жадным до впечатлений человеком, бог знает, что привлекло мою мать в нем. Что бы она ни разглядела, ее чутье безошибочно определило нужную вам пешку, которую легко можно было принять в свою игру. Едва ли в нем ее интересовало что-то кроме. Хотя он, кажется, сумел полюбить ее по-настоящему. Ее всегда было за что любить.

– Ага, – подтвердил Глотов. – Глядя на вас. Что-то вы сами себе не верите, ребята Если маньяк – Чернов, который бегает от вас как заяц по грядкам, что ж вы так с испугу обделались? Когда ему за своими жертвами охотиться, если самому передохнуть не дают? Или, может, все же допускаете, что гоняетесь за невиновным, а в это время маньяк делает свое дело? Похоже, так и есть…

* * *

Она вошла к нему в доверие и посулила прибыль, проверяя алчность и границы, которые он готов преступить, Это было безошибочное попадание. Он давно искал чего-то подобного и не мог не оценить потенциальный теневой заработок, ведь он был человеком предприимчивым, хоть и работал простым лаборантом в одном из исследовательских медицинских центров Слайго, одном из сотен, разбросанных по стране. Благодаря своей коммуникабельности и связям он сумел выстроить цепь для передачи нужным людям добытых вашими усилиями образцов.

Алла Рихардовна насторожилась. В подъезд кто-то входил. Это не могли быть оперативники, следившие за входом. Еще до того как войти в дом, она заметила огоньки сигарет в одной из машин, стоящих прямо перед подъездом, и погрузила обоих соглядатаев в глубокий сон, приказав им проснуться ровно в восемь утра в полной уверенности, что никого, кроме соседей Чернова, они не видели.

И побежал конвейер. Ты безнаказанно доставал в Германии данные, результаты исследований, обкрадывая и в конечном счете наказывая свою собственную страну, работая всегда в одиночку, не привлекая излишнего внимания. Тебе легко это удавалось, ведь ты был неприметен. Но такая неприметность – лишь обман зрения, ведь драгоценный камень тоже прячется за слоем невзрачной породы, оберегая собственную ценность.

Конечно, заходить в подъезд могли и другие, те же соседи, но Алла Рихардовна почувствовала, что это не так. Реставратор это или нет, но что-то подсказывало, что ее время пришло. Хорошо, если бы это действительно был Чернов…

Деньги потекли рекой, превосходя твои самые смелые ожидания. Оказалось, что информация, которая всегда была у тебя перед глазами, стоит баснословно дорого. Но ты держал себя в узде, не позволяя страсти взять верх. Ты мыслил трезво, а холодный рассудок и расчетливость позволили тебе незаметно проворачивать дела.

Алла Рихардовна осторожно встала, услышав, как загудел лифт. Надеясь, что это тот, из-за кого она среди ночи покинула свою дочь, Озолиня-старшая стала настраиваться на работу. Переход в состояние информационного сканирования пространства ей всегда давался легко, и, еще до того, как открылись двери кабины, Алла Рихардовна уже знала, что гость или гости поднимаются именно на ее этаж… Но ее ждало разочарование.

Все же, думаю, у тебя все получалось потому, что тобой руководила высшая цель. Ты не касался заработанных денег – сохранив анонимность, организовал регулярные и щедрые пожертвования в благотворительные организации, поддерживающие пострадавших от вооруженных конфликтов. Однако своим главным получателем ты избрал фонд поддержки детей войны, ты помогал уже другим детям, искупая вину, чужую вину.

На лестничную клетку вышли двое: молодой парень, рослый, крепкий, но все же не чета Чернову, и высокая молодая женщина… бесстыжая, юбчонка-то какая куцая. И что за мода такая, даже ягодицы не прикрывает. Алла Рихардовна еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. Безобразие! Раньше даже шлюхи себе такого не позволяли, а сейчас…

Великий поступок останется в истории, как и имя того, кто его совершил, но свой ты укрыл непроницаемым колпаком. Не поднимая головы, ты искал и находил, вновь искал, рискуя всем, ставя на кон свободу, репутацию компании и собственной семьи, которая даже не догадывалась об истинных причинах твоей скрытности.

Парочка застыла на месте, обнимаясь, что не помешало парню внимательно осмотреться, прежде чем он повел свою спутницу дальше. Алле Рихардовне даже пришлось чуть подкорректировать поле, чтобы сосед Олега ее не заметил. Этому она научилась давно, еще в детстве. Мама и не такими способностями владела, только скрывала, в те времена достаточно было косого взгляда или одного не в добрый час сказанного слова, чтобы тебя потом больше никто не увидел. Сейчас тоже ненамного лучше, но все же не так страшно, как тогда, при сухоруком.

Сосед Чернова – а по тому, как уверенно парень вел свою девицу, Алла Рихардовна поняла, что именно он здесь живет, а не она, – вдруг остановился и настороженно оглянулся. Наверное, Алла Рихардовна слишком неодобрительно посмотрела ему вслед и он почувствовал давление ее взгляда. Экстрасенс знала за собой такую силу и потому быстро опустила глаза, пусть себе идут, не они ей нужны. Знать бы, когда Олег вернется… Погоди-ка, это что же происходит?

Болезнь подкралась незаметно, ведь ты, занятый помощью другим, совсем позабыл о себе. Когда ты понял, что она зашла уже далеко, пришлось удвоить усилия, ведь теперь каждый день, каждый час был на счету, нельзя было медлить.

Парочка направилась прямиком… к двери квартиры Чернова. Алла Рихардовна чуть не закричала. Так вот кто греховодит в доме Олега? Вот почему от Чернова в тот день, когда она впервые увидела нового знакомого Илсы, пахло женщиной. А она-то хороша – набросилась на него как сумасшедшая, даже Идее что-то сказала нехорошее, сейчас уже и не вспомнить что.

За все это время ты ни разу не виделся с моей матерью. Вы довольствовались разговорами по телефону, во время которых делились новостями и подробностями о добытых материалах, которые ты отправлял на ее адрес. И уже она пристраивала их в нетерпеливые руки Дугласа Грига.

Погоди-ка, так, может, этот парень все и натворил, что Олегу приписывают? И вовсе не сосед он, а распутник, водит сюда девок, когда хозяина нет в доме, а потом их убивает. Господи, так вот же маньяк! Вот из-за кого Реставратор страдает.

Ты прилетел в Дерри из Берлина и в день приезда был на грани истощения – физического, морального. Ты уже будто не был собой – впрочем, формально так оно и было. Мать заранее послала тебе паспорт моего покойного отца, и ты прилетел в Ирдандию, будучи Вольфгангом Майером, но поехал на автобусе в Слайго уже под именем Маэдока Уолша. Ты поселился в городском отеле под вымышленным именем – ученого, которым ты восхищался, – не рискуя доставать поддельный документ из-за опасения, что моего отца кто-то мог знать и это бы выдало тебя. Ты назвал адрес в Вене – городе, в котором ты бывал, улицу и номер дома наугад, и там оказался пустырь, такой же пустырь, в который превратилась твоя душа после долгих мытарств и странствий. Паспорт лежал у тебя в кармане, но он и не понадобился. Твоя опрятная внешность и безобидный облик не вызвали подозрений у администратора гостиницы, и ты смог спокойно поселиться в Слайго – городе, где к тому времени уже жила моя мать, давно переехав из Россес-Пойнт, где вы вместе слишком рано повзрослели.

В один из дней ты попросил водителя такси отвести тебя на пляж Россес-Пойнт, пляж, который ты совсем позабыл и который словно уменьшился в размере с момента, когда ты в последний раз играл там. Ты не узнавал местность, и в то же время в твоей груди родилось позабытое чувство покоя – мирное время, когда на душе не было тревог.

Эта мысль пронеслась в голове Аллы Рихардовны… и тут же угасла. Нет, может, этот блудный кот и виновен в чем-то, но ауры убийцы на нем нет. Уж это-то она видит.

Узнал ли ты в моей матери ту маленькую девчушку, и как твое сердце отозвалось на те перемены, которые наложило на ее лицо время? И думал ли ты вообще об этом, ведь вы давно выросли, и все, что у вас осталось, – это сонм воспоминаний – о залитом солнцем дворике, пляже, где вы так беззаветно играли под шум прибоя, собирая ракушки, строя песчаные замки, опутанные водорослями. Слайго – ракушечное место[16]. Ваше детство оборвалось, и на лицах ваших навечно застыло выражение растерянности. Потерянное поколение – вы смогли выложить из старых обрывков новый путь.

Алла Рихардовна хотела было уйти – все равно теперь Чернов не вернется, наверняка свою квартиру товарищу уступил, – как вдруг какое-то предчувствие заставило ее остановиться Нет, пожалуй, уходить пока еще рано. Не зря ее интуиция сюда привела, не для того, чтобы она только посмотрела на распутника и ушла.

Вас никто не должен был видеть вместе, и нигде не могло остаться и следа ваших совместных действий. Будучи знакомой с расположением городских камер, моя мать назначала встречи лишь там, где нет видеонаблюдения. Ты лишь несколько раз использовал свой сотовый, общаясь с ней, не понимая, зачем так часто видеться, ты хотел отдать все образцы зараз. Тогда ты мог бы уехать домой, к семье, где и встретил бы свою смерть, которая, как ты уже ощущал, тянула к тебе леденящие пальцы.

Парень остановил свою подружку и, продолжая ее обнимать, полез в карман просторной черной куртки. Другой рукой он привлек девушку к себе, и та, словно только этого и ждала, ласково прильнула к спутнику. Было заметно, что она ничего не слышит и не видит вокруг себя. А надо бы, женская душа должна быть чуткой. А так безоглядно доверяться кому-то…

Но моя мать настаивала, и ты не мог отказать ей в этой просьбе – видеться чаще… Кажется, она ждала ваших встреч больше, чем ты сам. В итоге вы получили оплату, которую ты попросил переправить на счета благотворительных организаций. А затем ты пошел на почту и собственноручно отправил пять написанных ранее писем. Пять прощальных посланий – адресованных приютам, которым вы помогали. В них ты приносил извинения за то, что с этих пор пожертвования больше не будут приходить. Мы считали, что эти письма были адресованы жене или детям. Нет, мы ошиблись. Ты просто надеялся, что успеешь, сумеешь проститься с ними лично, ты торопился домой, ведь смерть подбиралась все ближе, забирая твои силы, лишая тебя привычной жизни, ты таял на глазах, и тяжелая печаль легла на твои плечи.

«Да они неплохие ребята, – пронеслось в голове пожилой женщины. – Просто влюблены друг в друга по уши, вот и ведут себя как два дурачка».

Ты был очень аккуратным – всегда и в последние дни твоей жизни особенно. Именно эта аккуратность и выдала тебя, привлекая столько внимания к твоей персоне. Смерть – рука хаоса, сметшая тебя с лица земли без должного почтения, и в противовес – аккуратность, которая была с тобой до самого конца. Две совершенно несовместимые стихии. Все это никак не укладывалось в моей голове. Словно дьявол вошел в обитель ангельского покоя, чтобы навести там свои порядки, перевернуть все вверх дном.

Между тем тревога в душе Аллы Рихардовны нарастала. Теперь она точно знала, что опасность, которую она все время предчувствовала, не пришла с бестолковой парочкой. Нет, она появилась совсем не оттуда… Господи, да она же… подстерегает их за дверями! Да-да, именно там, в квартире Чернова затаилось Зло! Надо закричать, предупредить молодежь. Да, но тогда она себя выдаст. Придется объяснять, как и почему она явилась сюда в такое время с другого конца Москвы. Нет, этого делать не хочется.

Вы встречались с моей матерью еще два дня, и каждый раз ты выносил из номера образцы, которые прежде нужно было привести в порядок: написать инструкции, снабдить подписями, указаниями. Выносил в самом обычном голубом пакете, который наверняка купил где-нибудь по дороге в Ирландию.

События тем временем шли своим чередом. Парень, пошарив по карманам, нашел ключи и, бросив быстрый взгляд на связку, выбрал нужный. Сгусток Зла почувствовал это и прильнул к двери с другой стороны. Алла Рихардовна кожей ощутила, какая страшная энергия клубится за тонкой преградой. Сейчас произойдет непоправимое!

Однако моя мать, предчувствуя, что теряет тебя, что ты уже готов отправиться куда-то вдаль, возможно, домой, не хотела отпускать тебя, опасаясь, что больше никогда не увидит дорогого ей человека. Ее сердце обливалось кровью, когда в одну из встреч ты признался ей, что неизлечимо болен, что тебе остались считаные дни. Она все поняла.

Парень сунул ключ в замочную скважину и впился губами в губы девушки, одновременно поворачивая ключ. Откуда ему было знать, что за дверью вместо радости и наслаждения их обоих ждет гибель. Еще мгновение – и будет поздно!

Ты и сам осознавал, что время неумолимо. Болезнь ужесточила свою хватку, опустошая тебя все больше, сгибая твои плечи все ниже. Ты отдал все образцы, тебе незачем было оставаться дольше, ты очень торопился покинуть Ирландию, чтобы успеть попрощаться с женой, дочерьми. Ты знал, что твое время на этой земле истекло.

– Стой! – закричала Алла Рихардовна. Кем бы ни были эти молодые люди, допустить их гибели она не могла. – Остановись, я приказываю тебе!

Да, ты умел уходить и был очень аккуратным, я уже сказала это.

Алла Рихардовна хотела присовокупить к своим словам силу внушения, но влюбленные были настолько поглощены друг другом, что полностью подчинить себе волю парня ей не удалось. Безвольно дернувшись, его рука все же завершила свой путь, и в наступившей тишине щелчок замка прозвучал оглушительно громко.

– Закрой! – приказала Алла Рихардовна. – Немедленно закрой дверь…

Ты поехал на вокзал, чтобы купить билет на автобус до Дерри, тебя видели там, но не знали причину твоего визита. Но вернувшись в отель, ты замешкался. Остановился перед стеной в номере, в котором жил, тогда сомнение коснулось твоего разума: а успеешь ли ты добраться до дома или усталость от дороги перейдет в усталость смертельную, которая накроет твои веки ледяной ладонью. Наверное, ты размышлял, как быть дальше, и именно в этот момент тебя и застала горничная. Когда ты остановился, думая о том, что ждет тебя впереди, она вошла в комнату, но, естественно, не сумела понять тех чувств, что обуревали тебя. Для нее ты был лишь постояльцем, застывшим перед стеной.

Но было поздно, Зло вырвалось на свободу. Игорь и его новая подружка Катя, а это были они, оторопело уставились на дверную ручку, которая вдруг сама собой стала поворачиваться.

– Бегите! – в отчаянии закричала Алла Рихардовна. – Быстрее, я постараюсь задержать его, но не знаю, как долго смогу это делать! Ну бегите же, не стойте!

Последний день твоей жизни.

Дверь медленно, с ужасным скрипом пошла вперед. Сама.

День кажется короче, если он один из сотен других. Но когда он последний, то кажется бесконечно долгим.

Игорь с ужасом посмотрел на дверь – он же ее не открывал, даже не дотронулся! Кто же тогда стоит за нею? И что кричит эта сумасшедшая старуха? Чего она раскомандовалась? И кто там, в квартире, кто открывает… Да это же Чернов. Елки-палки, кто же еще может там быть? Ну конечно же, Олежка и есть, а он-то уже бог знает что себе вообразил. Это все старуха виновата, накрутила себя и его тоже. Вот уж развелось придурков в последнее время!

Моя мать хочет увидеться с тобой на прощанье и просит о встрече на пляже, на закате. Тебе нужно дождаться вечера и убить целый день. Именно поэтому ты просишь администратора отеля о позднем выселении, чтобы тянуть, тянуть это время, что утекает у тебя прямо с руки, бегом секундной стрелки постоянно напоминая о себе. В конце концов ты едешь на пляж и бесцельно гуляешь там, размышляя о своей жизни, а может, о том, чего не успел. Быть может, ты вспоминаешь отца и мать, и годы своего детства, думаешь о том, как могло сложиться, если бы не… Но вряд ли, вряд ли в твоем сердце было место сожалениям, я чувствую это.

Алла Рихардовна с ужасом почувствовала, что с парнем контакт установить не удается. Он словно бы специально ищет беды… И она пришла! Зло устало ждать, и тот, кто был внутри квартиры, с силой ударил по двери. Она распахнулась так резко, что Смоленского сбило с ног. Он отлетел к противоположной стене, увлекая за собой свою спутницу, и упал Катя ударилась головой об стену, теряя сознание, сползла вниз и повалилась на Игоря. Тот, недоумевая, почему это вдруг Олег его так встретил, попытался встать. Неподвижное тело Кати, вдруг ставшее странно тяжелым, мешало, он повернулся, пытаясь ее отодвинуть, и… замер. Его взгляд упал на ноги вышедшего оттуда, куда он еще мгновение назад так спешил попасть…

Ты оставался там до заката, не подозревая, что моя мать фотографировала тебя на прощание, сохраняя в памяти камеры того, кого снова теряла, не успев обрести. Она наблюдала сквозь слезы, как бродит в полнейшем одиночестве тот, кто с детства был в ее сердце и кто совсем скоро покинет ее навсегда.

Это были… копыта. Да-да, копыта, переходящие в лохматые длинные голени. Дальше Игорь не видел, он не мог поднять голову, мешала Катя, но и того, что предстало перед его взором, хватило, чтобы сообразить, что у него что-то не то с головой. Лошадь в квартире Чернова… Нет, у лошади копыта толще, мощнее. Это скорее… осел. Да, пожалуй, ноги ослиные. Господи, да о чем он думает, нашел время-Игорь понимал, что нужно встать, что, видимо, у него сотрясение мозга и начались галлюцинации, но лежащая сверху Катя не давала подняться…

Приходит вечер, расходятся люди, пляж остается только вам одним. Ты садишься на остывший песок и долго смотришь на воду. Ощущал ли ты, что смерть уже стоит за твоим плечом и готова уложить тебя на мягкую постель из песка? Вдруг ты понял то, чего не заметил в суматохе последних дней, – твоя жизнь уже сделала выбор. Она привела тебя в место, прекраснее какого не сыскать на земле. Последнее прибежище, где вода – символ очищения – должна была сделать свой финальный штрих – забрать тебя. Ты знал, что скоро умрешь. Я знаю точно: ты предчувствовал свою смерть.

– Изыди! – услышал он гневный голос. – Изыди, Сатана!

Ты отдал моей матери сумки с вещами, которые наказал сжечь или выбросить, голубой пакет, теперь уже пустой, в котором она возложит цветы на твою могилу, когда мы все с тобой попрощаемся. Ты не мог этого знать, и ты прощался с нею, оставаясь в полном одиночестве, готовый к главной встрече своей жизни – встрече с вечностью. А она уже билась на твоей руке: часы – символ угасания, ты не мог выносить их вида, и ты снял их, положил в карман, туда, где еще оставалась часть денег, которые тебе так и не понадобились.

Господи, так, значит, эта худенькая пожилая женщина Игорю не привиделась? Значит… она существует? А он? Он-то на каком свете? Или все это ему снится? Тогда почему так тяжело поднять Катю, ведь во сне тяжести не бывает…

– Уйди, исчадие ада! – продолжала нежданная защитница. – Вернись туда, откуда пришел!

Если бы Игорь мог повернуться, то увидел бы, как хрупкая, беззащитная на вид женщина, мужественно выставив вперед руку с нательным серебряным крестиком, медленно наступает на огромного, выше ее почти вдвое, монстра. Его длинные руки, державшие каждая по кривому ятагану с черным лезвием, были опущены вниз, он не видел опасности ни в идущей к нему Алле Рихардовне, ни тем более в тех, кто лежал у его ног. Времени и сил расправиться со всеми было достаточно.

Ты помнил, что в Россес-Пойнт сильные приливы и отливы, и ты надеялся, что вода сделает за тебя всю работу – заберет твое тело. Но ты не знал, а может, и попросту забыл, что, когда в океане бушует шторм, вода ведет себя не так, как все привыкли. Приливы могут усиливаться либо быть совсем слабыми. Это и случилось в ту ночь. Когда твое сердце остановилось, замерло, заглушенное колоколом забвения, – ты упал на песок. Но вода не забрала тебя, милый странник. Словно сам океан решил, что ты не можешь уйти вот так, неузнанным.

Умные темные глаза холодно смотрели на Аллу Рихардовну, и все же ей на какую-то долю секунды показалось, что в них светится сожаление о том, что сейчас произойдет. Да, этот человек-осел или ишакочеловек явно обладал интеллектом и чувствами.

– Уйди, парень! – хрипло выкрикнула Алла Рихардовна. – Забирай свою девушку и уходи!

Игорь не сразу понял, что эти слова обращены к нему, а когда понял, почувствовал стыд: его защищает пожилая женщина. Мало того, он как бы прикрывается Катей.

Вода лишь приподняла твои одежды, покрывая их песком, скрывая от глаз любопытного рыбака, который утром видел пляж, но не видел тебя. Вода коснулась твоей аккуратно поставленной обуви, и этого касания – знакомства с тобой – ей было достаточно. Она ушла. А ты остался.

Игорь стал выкарабкиваться. Это конечно же не осталось незамечено монстром. Человек-осел занес копыто для удара. Он не торопился, видимо, не считал Игоря серьезным противником. Но сам Игорь думал иначе. Не зря же он брал уроки боевого самбо у самого Волк Хана. Освободившись, он мгновенно нанес каблуком удар в боковую часть колена опорной ноги ишакочеловека. Тот покачнулся, но равновесие удержал. Однако Игорь и не рассчитывал на быстрый успех. Перекатываясь, он завел одну ногу за копыто и ударил другой по травмированному колену монстра. Взмахнув ятаганами, этим грозным оружием янычар, казавшимся в руках человека-осла дирижерскими палочками, ослиноголовый упал.

А я, я стояла всего в нескольких метрах от тебя, и между нами был туман, который так и не рассеялся. Он был со мной все это время, пока я искала ответы на свои вопросы. Даже сейчас этот туман все еще здесь, словно мне мало рассказа матери, и жажда истины все еще обуревает меня.

Я не могу винить ее за то, что она оберегала твою память и в то же время помогала сохранить твое имя. Любовь пускает слишком глубокие корни, которые не выдернуть без следа. Ты не канул в темноту, ты вышел на свет, и я вижу его, я это чувствую.

Игорь вскочил, чтобы кинуться вперед – нужно было развивать успех, – но остановился, чуть не наткнувшись на ятаган. Нет, на легкую победу в этой схватке рассчитывать не приходилось.

На могилах великих людей пишут лишь имена. И только их. Теперь я знаю твое. Оно уже высечено на твоем могильном камне, и я могу точно сказать, что не забуду его никогда.

Заметив краем глаза, что Катя начинает приходить в себя, Игорь одним рывком поставил ее на ноги. Он даже не удивился, откуда в нем взялось столько сил. Впрочем, он слышал, что в момент смертельной опасности бывает и не такое. А сейчас именно он и был.

Вольфганг Майер.

Питер Бергманн.

– Беги! – услышал он приказ. На этот раз голос раздался прямо в его голове. – Бери свою девку и беги!

Странник, путешественник, человек.

Игорь толкнул Катю к лифту и, прикрывая ее спиной, развернулся лицом к противнику. Тот непостижимо быстро оказался на ногах. Его взгляд перебегал с одного врага на другого. Казалось, он выбирает, кто станет его первой жертвой… Монстр уже повернулся было к Игорю, решив, очевидно, что это более опасный соперник, но вдруг покачнулся и оперся рукой о стену. Игорь подумал, что это из-за его ударов – наверное, он повредил чудовищу ногу… но тот вдруг покачнулся снова.

…

– Уйди, ты мне мешаешь! – услышал Игорь голос женщины. – Ты же погубишь нас всех, уходи!

Конец записи.

Алла Рихардовна уже не кричала, она хрипела. Нанося энергетические удары, она пустила в ход всю свою энергию; возможно, умей она использовать свою силу во вред, результат был бы ощутимее, но, что поделаешь, Алла Рихардовна всю жизнь лечила, а не калечила. Теперь это обернулось против нее.

Стереть запись.

– Да уйдешь ты или нет? – сипло прокричала она. – У меня силы впустую уходят! Беги, заклинаю, бери девушку и беги!

Кто знает, как бы поступил Смоленский, но за него решила Катя. Она схватила его за руку и рывком втащила в кабину лифта, вызванного секундой раньше. Удар ятагана пришелся по косяку внешней двери шахты, но было поздно. Этих противников человек-осел упустил.

Шесть месяцев спустя

В слепой ярости он повернулся к той, кого он еще мог достать, и увидел… пустоту. То есть коридор, батареи отопления и закрытые двери монстр видел, а вот женщину – нет. Она словно сквозь землю провалилась. Злобно рыча, ишакочеловек кинулся вперед, размахивая ятаганами, но напрасно – клинки рубили один только воздух.

Празднично украшенный пирс Россес-Пойнт радовал глаз. Целые семьи пришли на побережье сегодня, и среди них – не только жители деревни, но и Слайго. Сьюзан удовлетворенно улыбнулась: день обещает быть по-настоящему торжественным. И даже погода не подвела – волны с легким шумом накатывают на песок, а на обещанный синоптиками дождь нет и намека.

Однако это длилось недолго. Он быстро сообразил, что таким образом ошибку ему не исправить, и побежал, стуча копытами, к пожарной лестнице. Расчет его был прост – он успеет перехватить противников внизу.

Возле статуи «Ждущей на берегу» для торжества установлена украшенная флагами и цветочными гирляндами трибуна. Великий день, к которому правительство Ирландии шло долгие десятилетия. Вопреки ожиданиям, интерес ее матери всколыхнул забытое море обид, и государство с готовностью отозвалось на клич, дав ход давно застоявшемуся делу. Как жаль, что время неумолимо и на торжество пришли лишь два десятка доживших до этого события солдат. Уже старики. Но все еще герои.

Алла Рихардовна, которая стояла в неглубокой нише в стене коридора, оставаясь невидимой, пропустила его мимо себя. Затем, когда монстр отбежал на некоторое расстояние, она вышла из своего убежища и последовала за ним на топот его копыт.

Сердце Сьюзан дрогнуло, когда она обвела взглядом помост со стульями и сидящих на них пожилых мужчин в военной форме, новой, будто война закончилась совсем недавно. Впрочем, форма действительно была новой, выданной по случаю, – символ перевернутой страницы истории, новой страницы жизни. Мистер О’Фаррелл держался молодцом, но все же то и дело промакивал платком глаза, не привыкший к вниманию, которым его окружили гости торжества.

Мужественная женщина, она всю жизнь спасала людей от смерти и теперь, столкнувшись с грозной неизвестностью, отважно бросилась на их защиту. Спасти молодежь и выяснить, кто эта тварь, что напала на них, казалось ей в эти мгновения не менее важным, чем возвращение Реставратора. Ведь вполне может оказаться, что разгадка гибели той девушки находится сейчас перед ее глазами. Вон бежит впереди, хвостом размахивает.

– Надеюсь, ветер будет меньше пяти узлов, – раздался над ухом Сьюзан бодрый голос. Обернувшись, она увидела Гаррета. Точнее, его великолепное тело в одних лишь плавках, густо натертое согревающим маслом, и играющие блеском на солнце литые мышцы, которые он разминал на ходу.

Алла Рихардовна, не удержавшись, с силой выбросила заряд злости в спину хвостатому чудищу. Хочешь крови, так получай, зараза такая!

– Ты в отличной форме, Гаррет, – отозвалась Сьюзан, стараясь смотреть только на его лицо. – Пусть все пройдет как надо.

– По-другому и быть не может, такая ответственность, нельзя подвести. Я очень надеялся, что сегодня к нам присоединишься и ты.

Сгусток энергии, промодулированный разрушительной информацией, которую вложила в него женщина, с силой врезался в монстра. Тот уже поворачивал в ответвление, ведущее к лестнице, но не успел. Ярко-оранжевый луч пронзил коридор, и заряд, на мгновение парализовав монстра, вошел в его незащищенный бок. Яркое пятно, вспыхнувшее в том месте, куда попала Алла Рихардовна, зигзагами коротких молний разбежалось подобно метастазам по всему телу человека-осла, и… спустя мгновение его не стало. Ни самого убийцы, ни грозных ятаганов.

– Я сразу сказала, что вода – не моя стихия. Но я благодарна тебе за веру в меня. Ты прав, сегодня Ирландия вступает в новую эпоху. Я всегда знала, что справедливость – это то, что движет нашу страну вперед, и рада, что не ошиблась. Он выглядит по-настоящему счастливым, – она улыбнулась, глядя на трибуну, где внучка мистера О’Фаррелла пыталась отвязать шарик от стула деда.

Изумленная победительница застыла на месте, не веря своим глазам. Что же она такое сделала? Нет, то, что она уничтожила монстра, – это правильно, иначе он мог столько бед натворить. Вопрос в другом – как ей это удалось сделать? И куда делось это чудовище? Труп же должен был остаться? Или хотя бы горстка пепла? Оружие, наконец.

– Ты тоже, Сьюзан. Ты тоже! – Гаррет подмигнул ей, увидев, как к ним приближается Ирвин.

Алла Рихардовна подошла к тому месту, где только что «сгорел» ослиноголовый… Ей даже не сразу удалось его определить. Если бы не следы копыт в пыли давно не подметаемого помещения, то вообще можно было бы подумать, что это все пригрезилось.

Мужчины обменялись рукопожатиями.

Неожиданно снизу донесся хлопок входной двери, потом загудел лифт…

«Чернов?» – пронеслось в голове Аллы Рихардовны.

– Ну что, все готово, можно начинать? – произнес сержант.

Вполне возможно, но просканировать пространство просто не оставалось сил. Кто бы там ни был, лишь бы не новый монстр, на борьбу с ним ее просто не хватит. О, да это спасенный ею парень! А этому что нужно?

– Сегодня я только зритель, – сказала Сьюзан, но все же махнула рукой, подавая сигнал стоящей у сцены матери с микрофоном.

Помогать пришел?! Молодец, она от него такого не ожидала!

– Астор очень гармонично смотрится на сцене, – произнес Ирвин.

– Чего явился? – проворчала Алла Рихардовна, почему-то решив не показывать вида, что поступок молодого человека ей понравился. – А девку где бросил?

Игорь достал из-за пазухи чекан.

Сьюзан согласно кивнула, разглядывая издалека строгий костюм, в нагрудном кармашке которого белел нежный лепесток – кружевной платочек, в котором она все же сумела соединить все элементы.

– Где… этот? – шепотом спросил он.

Астор ничто не может сломить. До последних дней своей жизни мама будет держать голову высоко и с уверенностью встречать новый день. Этим можно только восхищаться! Даже бедняга Дуглас при всем своем корыстолюбии остался предан ей до конца, сумев сберечь ее имя, не запятнать его.

– Кто – этот? – передразнила его Алла Рихардовна. А парень-то ничего, не робкого десятка.

Раздался гудок, и несколько десятков спортсменов подошли к кромке воды, неистово работая мышцами, лишь на первый взгляд хаотично, но в каждом движении улавливалась точность и выверенность, выработанная долгими годами тренировок. Толпа оживилась и вскоре, образуя полукруг, совсем скрыла спортсменов из виду, знаменуя начало торжественного заплыва.

– Ну… этот, с хвостом. – Игорь не знал, как назвать чудовище, которое хотело его убить.

– Ты могла бы быть среди них, – проговорил Ирвин, приобняв ее за плечи, когда они присоединились к остальным зрителям и глядели, как, вспенивая воду, работают десятки рук. Округлые цветные шапочки, словно головки английских булавок, воткнутых в темно-синее полотно, удалялись прочь, к указанной точке. За ними, следуя поодаль, двигался под мерный шум мотора спасательный катер, следящий за состоянием пловцов.

– Нет его, – отмахнулась Озолиня. – Испарился.

– Все-таки я не сумела переступить себя. Хотя теперь, видя их энтузиазм, я жалею.

Игорь недоверчиво посмотрел по сторонам. Как это испарился, отчего? С перепугу, что ли? И кто его так напугал? Бабулька? Ага, разве что ее крик.

– Ничего. Может, когда-нибудь…

– Но зато я могу вот что, – ответила Сьюзан и, закатив брючины, вошла в воду по самые колени.

– А серьезно? – Игорь не выпускал чекан из правой руки, левую держал чуть впереди: если выскочит монстр, не удастся отбить удар – как-никак ятаган, – по крайней мере останется пространство для маневра. – Куда он делся?

– Для тебя это уже большой подвиг!

– Не веришь? – Собеседница усмехнулась. – Ну поищи, поищи. Девку-то свою куда спрятал?

С губ Сьюзан уже готовы были слететь слова, но она запнулась. Ей пришлось бы перекрикивать гомон толпы, а то, что она хотела сказать, было не предназначено для чужих ушей. Ирвин, уловив ее порыв, пристально посмотрел на нее и, улыбнувшись, одними губами проговорил: «Я знаю».

– Я ее на такси отправил. Прямо у подъезда стояла машина… – негромко сообщил Смоленский. – Не хотела ехать одна, но вам было еще труднее…

Он правда знал? Неужели его сердце настолько великодушно, что он смог пойти против закона и не выдать ее мать, не назвать ее имя в качестве фигуранта по делу о промышленном шпионаже, которое вскрыло махинации более чем в десятке ирландских фармацевтических компаний? Неужели он и вправду сумел переступить через служебную выучку и рискнуть своей профессией, долгом, репутацией, в конце концов, и сохранить свободу Астор? Не потому, что мать – и ее посредник, Дуглас Григ, – лишь верхушка айсберга дела, в котором оказались замешаны люди куда менее порядочные и более высокопоставленные. А потому, что он решил сделать это ради нее. Как и дело Питера Бергманна, которое он тоже не бросил, хотя все вокруг подталкивало к этому. Дело, которым он, как и Сьюзан, занимался вечерами, после изматывающей службы, сопоставляя факты и засыпая от усталости. Все это и правда было ради нее?

Договаривать он не стал. И так все ясно.

Да, именно так, и блестевшее на ее руке, скрепляющее узы взаимного доверия кольцо было тому подтверждением.

– То, что вернулся, дурак… и молодец, – неожиданно сказала женщина. – Молодец, что старуху одну не бросил, и дурак, что жизнью своей молодой рисковал. Ну, порубил бы этот меня, ты-то что ему сделал бы? Лег бы рядом… Следом он бы спутницу твою… А людей бы кто предупредил? Кто народ бы поднял? Пока кто-то еще бы этого… лохматого увидел, сколько бы людей погибло. Это ты хоть понимаешь?

– Мисс Уолш? – услышала она женский голос и, обернувшись, увидела, как, отделившись от толпы, к ней приближается менеджер по персоналу радиостанции «Слайго-гоу». – Здравствуйте.

Игорь, все еще не веря, что опасность миновала, ежесекундно озирался. Мало ли откуда тварь ушастая выскочит? Если женщина права, то где же все-таки труп?

– Добрый день, Арин.

– Я так рада вас видеть! Все, что вы и ваша мать смогли организовать, так много значит для всех нас – амнистия, подумать только! – ее улыбка ширилась на глазах. – Наше руководство потрясено вашим неравнодушием и настойчивостью. Вы смогли довести до конца такое сложное дело в масштабах не города, но страны! Мы не можем припомнить ничего подобного.

– Ушастый этот… – наконец произнес он. – Его в милицию нужно. Пусть увидят, что Олег не виноват.

– Спасибо.

– А ты кто Чернову будешь? – подозрительно спросила Алла Рихардовна. – И почему к нему девок своих водишь?

– Наша вина, только наша, что мы не сумели до конца осознать ваш потенциал. Вы невероятная, Сьюзан, настоящий журналист, не сдались несмотря ни на что!

Игорь растерялся. Какое ей дело? И какое отношение она имеет к Олегу?

– Это было не так уж сложно.

– Да не смотри ты на меня так, – с усмешкой сказала Алла Рихардовна. – Меня ваши дела не интересуют… Мне Олега найти нужно. Спасать надо парня… Ты ему… друг, я правильно поняла?

– В общем, мы посовещались, – она хихикнула, – и решили, что сделаем вам предложение, от которого вы не сможете отказаться. Мы хотим предложить вам собственную программу, в которой вы будете освещать те события, которые интересны лично вам. Никаких рамок, медиапланов и ограничений. Только Сьюзан Уолш и ее истории. Истории, которые она сама захочет рассказать. Что думаете?

– Да. Со школы еще…

– Боюсь, что вынуждена отказаться. Я уже полгода работаю в городском отделении Гарда Шихана и вполне довольна своим статусом.

– А как тебя зовут?

– Надо же, нужно было обратиться к вам раньше, – теперь улыбка Арин проделывала обратный путь, меркла и съеживалась, пока совсем не схлопнулась.

– Игорь. А вы…

Сьюзан пожала плечами.

– Меня Аллой Рихардовной зовут, я ищу твоего друга, чтобы спасти его… Он в опасности.

– Мне жаль.

– Я тоже… ну, тоже хочу спасти Олега. – Игорь снова посмотрел по сторонам. – Если бы найти этого гада и представить его следователю… Там такой тупица сидит, Олега ненавидит так, как будто тот на самом деле преступник.

– Что ж, если передумаете…

– Беда, Игорек, не в милиции, беда в другом, – печально проговорила Алла Рихардовна. – В нем самом, в Олеге твоем, беда сидит. Твоего друга от самого себя спасать нужно.

Когда Арин отошла, с недоверием обернувшись напоследок, Ирвин, рассмеялся:

Игорь посмотрел на свою новую знакомую с недоумением. Заговаривается бабуля. С монстром управилась, теперь Олега от Олега спасать решила.

– Ну и лицо у нее было.

Алла Рихардовна почувствовала, что сейчас парень ее не поймет, даже если она примется ему объяснять. Да ей это и не нужно. Ей Чернов нужен, а все остальное не имеет значения.

– Она явно не любит отказов, – хмыкнула Сьюзан.

– Ладно, мне необходимо задержаться, а ты иди. Я должна кое-что посмотреть… в квартире Олега, – сказала она, – Езжай к своей девушке…

– Что ж, ей придется смириться с тем, что кое-кто был более расторопным, – он самодовольно покачал головой. – Если ты уйдешь теперь, наш участок вновь накроет хаос. Никто не сумеет так быстро и при этом тщательно оформлять документы и писать пресс-релизы.

– Ну уж нет, – перебил ее Игорь. – Никуда я не поеду. Я тоже хочу ему помочь. Потом, только поймите меня правильно, я вас не знаю, как я могу вас пустить в его квартиру одну?

– А я и не собираюсь уходить. Тем более теперь, когда мне пообещали свой собственный кабинет.

– Хорошо, посмотрим вместе, – согласилась Алла Рихардовна, – Может, что и найдем, люди не все одинаково видят, одним одно кажется, другим – другое…

– В котором будет так удобно уединяться, – подмигнул он. – Даже у меня его нет! А где Киллиан? Что-то я не вижу его.

* * *

– Он собирает вещи.

Виктор Порывайко едва дождался, пока лифт поднимет его на шестой этаж. Входя квартиру, он был уверен, что Инна спит, но она в коротенькой прозрачной ночной рубашке сидела перед зеркалом и красила ногти. Порывайко машинально бросил взгляд на часы: четвертый час ночи. Это что-то новенькое, до сих пор заставить ее бодрствовать в такое время было просто немыслимо.

– Уже?

– Инна, собирайся, мы уезжаем! – закричал Виктор с порога. – Возьми самое необходимое, времени в обрез.

– Да, хочет съездить, освоиться, привыкнуть к новому месту до того, как уедет.

– Витюш, ну что ты раскричался?! – Инна, не прерывая своего занятия, посмотрела на отражение мужа в зеркале. – Соседи же спят, разбудишь. Что у вас там такое срочное случилось? Вторые, нет, кажется, даже уже третьи сутки все носитесь, а толку-то…

– Дублин… Значит, там твой сын вступит во взрослую жизнь. Юриспруденция – наука сложная. Думаешь, он справится?

Виктор опешил. Он-то думал, жена сейчас переполошится, начнет суетиться. Ничего подобного, даже не повернулась.

– С Киллианом ни в чем нельзя быть уверенной, – фыркнула Сьюзан и посмотрела на часы. – Но, по крайней мере, он сумел отказаться от наркотиков, и мне кажется, это характеризует его как ответственного человека. Может, выпьем пока кофе? Пловцы вернутся только через полчаса, а потом мы сможем посмотреть концерт.

– Инна, ты что, не слышала? – удивленно проговорил Порывайко. – Мы уезжаем.

Молодая женщина вытянула ладонь и оценивающе посмотрела на свою работу. Кажется, понравилось. Она повернулась на вращающемся пуфике. Длинные мускулистые ноги аппетитно белели в полутьме комнаты. Виктор не к месту вспомнил, что давно уже не уделял жене должного внимания. Все работа да работа, будь она неладна. А у него такая жена… Как будто помолодела в последнее время. Может, сейчас… Черт, о чем он думает? Спасаться нужно.

– Отличная идея.

– Инна, я не шучу. – Виктор никак не мог оторвать глаз от соблазнительно скрещенных ног. Он сглотнул слюну. – Нам нужно ехать… Срочно.

Они выбрали полосатую палатку из десятка похожих и взяли себе по капучино и паре овсяных печений. Присев за пластиковый столик, едва держащийся ровно на мягком песке, они принялись рассматривать публику. Сьюзан приметила несколько человек из клуба Питера Бергманна, все они толпились вокруг Аманды, раздававшей очередные указания.

Неожиданный порыв ветра обдал его пылающее лицо. Странно, откуда в квартире ветер? Сквозняк? Виктор огляделся. Кажется, форточки закрыты… Ну да ладно, откуда бы он ни взялся, все равно хорошо.

– Знаешь, в детстве я очень боялась этой статуи, – произнесла Сьюзан с набитым печеньем ртом, глядя в сторону массивного монумента с каменным основанием.

– Инна, понимаешь… – Виктор осекся. Жена смотрела куда-то за его спину и шевелила губами, словно что-то шептала.

– Статуи «Ждущей»? – хмыкнул Ирвин. – Почему?

Виктор резко повернулся, но никого не увидел. Как и следовало ожидать. Он столкнулся взглядом с женой. В ее глазах стоял страх. Может, до нее наконец дошло, что он ей сказал?

– Это сейчас она светлая, днем, а если посмотреть на нее ночью, то она будет совершенно черная. Жуть. Меня пугали ее руки, казалось, что они хотят сорвать небо и бросить его оземь.

– И что бы тогда случилось?

Между тем Инна с ужасом и благоговением смотрела на крылатого монстра. Материализовавшись неизвестно откуда, словно из тени, сгустившейся в плохо освещенном дальнем углу комнаты, ее новый друг взмахнул крыльями и легко сел на край кровати. Он закинул ногу на ногу, сверху положил украшенный кисточкой хвост и с хитрой улыбкой посмотрел на свою новую рабыню.

– Что оказалось бы под небом, ты имеешь в виду? Не знаю, наверное, пустота. Еще в детстве я боялась небытия. Смерти, как оказалось со временем. Я боялась смерти. Ничто – это так необъяснимо, так тревожно. Разве у тебя никогда не было подобных мыслей?

Вид рогатого чудовища оживил в памяти восторг, который Инна испытала благодаря ему, и краска возбуждения, слегка приправленного стыдом, прилила к ее щекам. И тут же Инну окатила волна тревоги – сейчас муж обернется и…

Ирвин отрицательно покачал головой.

– Не бойся, – раздалось у нее в голове. – Он меня не видит.

– Мне очень нравится стихотворение, которое там написано, у ее подножия.

– Как это? – удивилась женщина. – Я же вижу.

Тем, кто сгинул в пучине, сгинул во тьме,Жизнь отдал без страха высокой волне.Мы ждем тебя вечно, ты вечно любим,И в сердце пребудешь ты – Богом храним[17].

– Не шевели губами, – приказал Властелин. – Я слышу твои мысли. Я читаю мысли всех, кто мне принадлежит.

– Да, красивые строчки, – согласился Ирвин.

– А муж?

– Наверное, поэтому я так стремилась узнать настоящее имя Питера Бергманна, я боялась отпустить его в пустоту, в неизведанность. Туда, где уже находится мой отец.

– Зачем он мне?

– А мне? – спросила Инна и удивилась. Что с ней? Еще вечером она не могла представить себе жизнь без Вити, а сейчас… – Мне он тоже не нужен.