— Семена, кофейные зерна, ладан, могильная земля, молотые человеческие кости, — ответил он, улыбаясь. — Это типично для Луизианы — такие талисманы обычно делают люди, которые тебя любят. Все зависит от цели.
— Цели?
— Защитить или навредить. Но, думаю, насчет второго ты можешь быть спокойна: он уже доказал свою силу как отличный защитник.
— Если он защитил сердце Дюпри, что будет, если тот перестанет его носить?
— В том-то и дело. — Шарбу пожал плечами.
Амайя посмотрела на мешочек и сунула его под рубашку.
— Я не верю в амулеты.
— Тогда зачем носишь?
— Затем же, зачем и дракончика, подаренного Джейкобом: я верю в веру, в силу убеждений других. Благодаря вере создавались и разрушались империи. В некотором смысле парень, которого мы преследуем, — человек с твердыми убеждениями. Его убеждения безумны, но от этого не менее тверды.
Шарбу посмотрел на нее задумчиво:
— Ты очень умна, заместитель инспектора Саласар.
— Значит, я снова заместитель инспектора Саласар? Я считала, что похвалы моему интеллекту были частью «метода Шарбу».
Он приложил руку к сердцу, притворяясь обиженным.
— Метод Шарбу? Это то, чем я, по-твоему, здесь занимаюсь?
— Хозяйка гостиницы в первый же день вывела тебя на чистую воду. Она назвала тебя «любвеобильным парнем».
— Возможно, раньше так и было, но теперь я думаю, что правы сестры Джейкоба. Я слышал, что они тебе говорили. — Билл обнял ее за талию, любуясь тем, как красиво сочетаются их тела. — Ты не думаешь, что мы хорошая пара?
Амайя не ответила.
— Я честен: говорю тебе только то, что думаю. Но это тебе, должно быть, и так известно: ты наделена загадочной силой, помогающей угадывать мысли и намерения других людей.
— Это не сила. — Амайя улыбнулась, вспоминая слова Дюпри о том, что отличает ее от других.
— Тогда откуда ты знаешь, что наш человек все еще в Ноле? Откуда тебе известно, что он еще не ушел?
Она села на кровать и задумалась.
— Потому что терпеливое ожидание для него так же важно, как и действие. С тех пор как он узнал, что у жены будет еще один ребенок, он ждал восемь месяцев. Какое-то время надеялся, что будет выкидыш, что что-то не заладится, что последует некий удар судьбы, что Бог его пощадит. Он отрабатывал свое преступление, убивая другие семьи, которые, как и его собственная, заслуживали спасения. Но он не будет спешить — для него важно, чтобы все предписания были выполнены, все правила соблюдены. В противном случае это будет обычным убийством.
— Значит, то, что он совершает, — не убийства?
— Нет, он же психопат; для него семья — это лабораторный эксперимент, который пошел наперекосяк; он выбросит его в раковину и начнет все с чистого листа. Обычный хрестоматийный психопат, но у него есть вера, и это делает его фанатиком. Вот почему нельзя недооценивать силу того, во что верят другие. Скорее всего, Ленкс все еще здесь: этот город — шведский стол для серийного убийцы, со множеством домов и множеством семей, пострадавших от урагана. Здесь несложно найти семью, которая соответствует его пожеланиям, чтобы продолжать свою отработку. Время подходит к концу, приближается момент истины; я думаю, что по какой-то причине его нервирует собственная семья. Он терпеливо дожидается конца, потому что не хочет быть там, когда родится ребенок. Он вернется, чтобы его прикончить. Следуя ритуалу. Для собственного дома ему не понадобится ни торнадо, ни ураган; он сам все устроит так, чтобы от этого святилища камня на камне не осталось.
Амайя встала и застегнула штаны; тон ее голоса изменился.
— А потом снова исчезнет, как и восемнадцать лет назад.
— Ты невероятный человек, — произнес Шарбу.
Она улыбнулась.
— Почему?
— Потому что я думаю, что ты станешь очень хорошим копом, одним из знаменитых охотников за психами. Люди будут тебя обожать, а твои коллеги — ненавидеть. Чертов звездный коп.
— Я никогда такой не буду, — возразила она, бросая ему подушку.
— Как будто этого можно избежать, — ответил Билл.
* * *
Хозяйки отеля по-прежнему бросали взгляды на Шарбу и подмигивали Амайе, провожая их до дверей. Они попрощались, вышли из отеля и отправились пешком на восток, желая добраться до «Супердоума», пока не станет по-настоящему жарко. По официальным каналам передавали, что в течение ночи Красный Крест, МЧС, департамент социальных служб и военные перевезли около двадцати трех тысяч граждан из «Супердоума» на стадион «Астродоум» в Техасе. Все утро туда выезжали автобусы. В этот день президент собирался посетить город. И почти одновременно с ним прибыл первый грузовик с помощью из-за пределов штата, с водой, едой и лекарствами.
Глава 74
Нана. Смириться с концом
Окрестности стадиона «Супердоум»,
Новый Орлеан
Вокруг Наны слышалось гудение тысяч голосов. Как потревоженный осиный рой, который на мгновение взмывает в воздух, а затем спускается с шепотом убегающей волны. Только металлический скрежет мегафонов нарушал болезненный ропот отчаявшихся душ. Она открыла глаза, увидела яркое солнце, которое быстро поднималось над горизонтом, и две слезинки от нестерпимо яркого света скользнули по ее лицу. Ночь Нана провела без сна, сидя на цементном полу у железных перил. Страдание было острым, живым, как разъяренное животное, которое кусает за колени, бедра, лодыжки, спину… малейшее движение вызывало сильнейшие, мучительные страдания, которые продолжались в течение нескольких минут. Только абсолютный покой притуплял жало боли, поэтому Нана сосредоточилась на дыхании и неподвижности. Всю ночь она наблюдала, как люди по команде солдат с мегафонами строились в очереди, чтобы сесть в автобусы, которые отправились от эспланады. Мужчины и женщины всех возрастов перетаскивали пожитки в разноцветных мешках для мусора, поверх которых дремали измученные дети, а прозрачный пластик позволял видеть их жалкое содержимое. Солдаты, как овчарки, пасущие овец, направляли их в нужное место, заставляя тащить вещи туда или сюда. Они резко подавляли любые попытки протеста, и люди слушались их, как покорное стадо. Но Нана не хотела никуда уезжать, она хотела вернуться домой. Она готова была терпеть дискомфорт, пока через несколько дней не восстановят освещение; за это время она бы расчистила грязь и вычерпала воду. В те дни Нана слышала всевозможные истории о том, как ураган обрушился на город и что происходило в разных кварталах. Но Треме был солидным кварталом с хорошими домами, которые выдержали не одну бурю. Нет, она не собиралась уезжать — она ждала кого-нибудь, кто мог бы сказать ей, что она уже может вернуться домой. Измученная, не в силах подняться на ноги, она сунула в рот две последние обезболивающие таблетки; они прилипли к небу, растворяясь и выпуская горечь; она не могла протолкнуть их в глотку воспаленным от жажды языком, настолько сухим, что он едва шевелился.
Подошел молодой человек с нашивкой Красного Креста.
— Мэм, вы одна?
Нана попыталась ответить, но вместо слов вырвался плач. Она плакала, как последняя дура. Она плакала всю ночь. Да и сейчас чувствовала себя не лучше. Разум все время пытался осознать ситуацию, а решимость выжить оставалась такой же непоколебимой, как и всегда, но Нана так устала, что не могла реагировать. Она в сотый раз повторяла себе, что превратилась в выжившую из ума старуху, у которой нет больше ни сил, ни слов. Молодой человек протянул ей бутылку с водой и, поскольку она ее не взяла, чуть отвинтил пробку и оставил у нее на коленях, продолжив раздачу. Когда ей удалось унять слезы, она взяла бутылку и попила, стараясь сделать всего несколько глотков. Ей сразу стало лучше. Черт, у нее самое настоящее обезвоживание, а она даже не заметила! Нана выпила все содержимое бутылки, поставила ее на пол рядом с собой и, ухватившись за перила, медленно поднялась на ноги.
Боль была адской. Нана почувствовала головокружение и изо всех сил вцепилась в перила, чтобы не упасть. Если она упадет, обязательно что-нибудь себе сломает, в этом Нана была уверена, а если сломает, то быстро умрет, как старая черепаха со сломанным панцирем, высохшая на солнце. Она простояла больше часа, держась за перила, прежде чем решилась пересечь многолюдную площадь и добраться до места, где люди строились в очередь. Быть может, там ей кто-нибудь что-нибудь скажет. Шаг за шагом, шатаясь так, будто началось землетрясение, прикрыв глаза, чтобы защитить их от яркого солнца, Нана продвигалась вперед, моля Бога о том, чтобы никто не толкнул ее и не задел. Ее охватил новый приступ боли. Она стиснула зубы и продолжала брести вперед с затуманенным от головокружения и тошноты взглядом.
— Нана, — окликнул чей-то голос.
По инерции Нана продолжала идти, больше она ничего не могла сделать.
— Нана, это я.
Она остановилась и приоткрыла ослепленные солнцем и слезами глаза.
Бобби обнял ее и удержал на ногах, когда она окончательно потеряла равновесие.
— Нана, прости, я не смог прийти раньше. Нана, моя мама… Селета вчера умерла. Я даже не знаю, куда ее увезли и когда я смогу ее похоронить. Я искал тебя там, — сказал он, указывая на стадион. — Думал, тебя эвакуировали первым же автобусом.
Голос Наны, охрипший от плача и изнеможения, казался грубым и неузнаваемым.
— Пойдем домой, Бобби.
Бобби посмотрел на нее в недоумении.
— Нана, дома нет. В Треме вода затопила улицы до второго этажа. Квартал разрушен, — в его горле тоже стоял ком.
— Но вода сойдет. Она всегда уходит после затопления, — возразила она.
— Нана, дамбы прорвало. Вода останется. Туда даже добраться нельзя, только на лодке.
Нана смотрела на него печально, но не безнадежно, все еще пытаясь найти в его взгляде какое-то обещание. Она не могла себе представить свой дом под водой, затопленную кухню, бумаги, которые она оставила на столе…
— Нана, все кончено, нам нужно уезжать.
— Но что, если ураган их вернет…
— Ураган ничего не вернет, Нана, он все унес.
Она снова расплакалась, уткнувшись лицом в грудь Бобби. Тот нежно обнял ее и медленно, стараясь хоть чем-то утешить, направил к тому месту, где тысячи людей стояли в очереди, чтобы сесть в автобусы, которые разлучат их с родным городом; кого-то из них — навсегда.
* * *
Эспланада, окружавшая «Супердоум», превратилась в единый жалобный вопль. Амайя оглянулась — и в тысячах глаз увидела одно и то же выражение. Люди, как и она сама, изнемогали под солнцем. Мокрая, грязная одежда, пустой взгляд, ищущий непонятно что.
Солнце поднималось все выше, жара становилась все более удушающей, все сильнее воняли немытые тела и мокрые, протухшие тюки с барахлом, которые люди волокли с собой. Ее собственная одежда тоже смердела. Амайя чувствовала, как ткань становилась заскорузлой, высыхая на коже. Приятное ощущение чистого тела и сухой одежды исчезло, когда она уловила аммиачный запах мочи, со всех сторон окружавший стадион, — в него неизбежно погружался каждый желавший проникнуть внутрь. Амайя с отвращением вспомнила страдания при мочеиспускании, острую боль в мочевом пузыре и слабость, которая все еще сохранялась на внутренней стороне бедер как память об инфекции. Гневные возгласы поднимались над гудящим роем, прерывая поток ее мыслей. Люди томились под солнцем часами, а в Батон-Руж за утро выехало всего шесть автобусов. Тысячи людей ждали, когда их отправят хоть куда-то. Президент выступал с речью на площади Джексона, но мэр исчез, не дослушав и половины, упрекнув президента в том, что тот произносит речи, пока люди буквально умирают от голода и жажды.
* * *
К шести часам пополудни прибыло десять автобусов, и толпа оживилась: люди поднялись с земли и попытались продвинуться вперед, тесня тех, кто оказался возле изгороди, установленной солдатами. Несколько групп яростно спорили о том, кто перед кем в очереди. Солдаты, охранявшие автобусы, наблюдали за ними, не вмешиваясь, с оружием в защитном положении, в то время как стоявшие сзади сдерживали хвост очереди, особо не церемонясь.
Амайя начала терять надежду.
— Мы не уедем отсюда в ближайшие дни… — Она осеклась, видя тысячи напряженных физиономий, неуклюже маневрирующие автобусы с включенными фарами, вполне объяснимый гнев оставшихся без места и тщательный досмотр, которому солдаты подвергали счастливчиков, готовившихся к посадке в автобус.
Шарбу посмотрел вдаль, словно внезапно увидел знакомое лицо. Патрульный в форме беседовал с солдатами.
— Там знакомый полицейский. Пойду перекинусь словечком. Подожди здесь, — сказал Билл, не давая ей времени ответить, и устремился в конец эспланады.
Вскоре он вернулся к Амайе, взял ее за руку и потянул в конец посадочной площадки.
— Эти автобусы отправляются в Хьюстон, — объяснил Шарбу. — Это своего рода трансфер для беженцев между «Супердоумом» в Ноле и «Астродоумом» в Хьюстоне. Мой друг сказал, чтобы мы подошли сзади. Теоретически солдаты выбирают наиболее незащищенных: больных, стариков, семьи с детьми. Когда автобус заполнится, тебе дадут место. Кто-то наверняка начнет возмущаться, как только поймет, что тебя не было в очереди. Ничего не отвечай, наклони голову и поднимайся, не глядя по сторонам.
Амайя резко остановилась, вырвав руку.
По инерции Шарбу сделал еще пару шагов вперед. Растерянно потоптался на месте и вернулся к ней.
— А ты? — спросила Амайя, хотя уже знала ответ. Она знала его еще утром, когда они пытались добраться до «Супердоума».
Шарбу тогда помогал человеку, который растерянно бродил по улице с двумя малышами на руках, третий держался за его пояс. Какая-то женщина споткнулась и упала лицом в воду. Когда Шарбу ее поднял, Амайя вспомнила об Океанетте. Она поняла, что полицейский подумал о том же.
— С ней все будет в порядке, она смелая и находчивая, — сказала Амайя, имея в виду его тетю.
Посерьезнев, Шарбу кивнул, но Амайя различала в его лице сдерживаемую ярость и самые разнообразные чувства, которые вызвала у него катастрофа.
Билл обвел взглядом царивший вокруг хаос и повернулся к ней:
— Я не могу уехать, Амайя.
— Но…
— Сесть в автобус будет непросто, а сесть вдвоем практически невозможно.
— Дело не в этом, — сказала она.
— Не в этом, — признался Шарбу, — точнее, не только в этом. Я поклялся защищать этот город. Мародеры стреляют в людей, сотни горожан не могут выбраться из ловушки… В «Супердоуме» люди режут друг друга. Застрелили каких-то бедолаг, которые проезжали по мосту Дазингер и над промышленным каналом. Нола в агонии. Если я сяду в автобус, я буду чувствовать себя крысой, покидающей корабль.
Она подняла руку и поднесла к его рту.
Он поцеловал ее пальцы, затем взял их в свои ладони.
— Я должен остаться, это мое место; я полицейский из Нового Орлеана, и я не могу бросить свой дом на милость парней, которые обращаются с местными как с преступниками. А ты не должна терять время. Единственный шанс поймать Композитора — это его опередить. Может, я в чем-то и ошибаюсь, но ты должна попробовать.
Амайя кивнула.
— Иди и возьми свою добычу.
— Как гончая? — пошутила она.
— Ты мой звездный коп.
Они подошли к задней дверце автобуса, и патрульный сделал им знак приблизиться.
Двое вооруженных солдат охраняли переднюю дверцу, а двое других ходили вдоль очереди, выбирая пассажиров из числа ожидающих. Один из них подошел к Бобби и Нане. Увидев, что молодой человек поддерживает старуху, он спросил:
— Это ваша мать?
Бобби кивнул.
— Садитесь в автобус.
Очередь принялась возмущаться, но солдаты сделали ей знак успокоиться и продолжили выбирать пассажиров.
Бобби двинулся вперед, волоча за собой Нану. Когда они были уже возле автобуса, другой солдат указал им на кучу барахла: люди оставляли тюки и полиэтиленовые пакеты, которые целыми днями таскали за собой. Сквозь прозрачный пластик Амайя различала фотографии в рамках, плюшевых мишек и другие игрушки, что-то вроде свадебного платья, перья и блестки желтого карнавального костюма.
Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Моргнула, чтобы отогнать видения старых черно-белых фотографий, изображавших евреев в краковском гетто и груды одежды, которые нацисты заставили их оставить на площади.
— Одна небольшая сумка на человека, — повторил солдат. — Возьмите с собой документы, лекарства, только самое необходимое. Вам дадут все, что нужно, когда вы доберетесь до Хьюстона.
Бобби показал маленький рюкзак, висевший у него за спиной, и солдат быстро обыскал его, прежде чем кивком разрешил сесть в автобус.
Амайя повернулась к Шарбу.
— Пистолет. Я не могу его отдать; Ленкс может оказаться среди тех, кто ждет посадки, или среди пассажиров в автобусе. И даже если б его здесь не было, назови я себя агентом ФБР, позже пришлось бы объяснять, почему я не обратилась за помощью или не использовала армейские ресурсы, чтобы связаться с Квантико. Я не могу позволить им забрать у меня пистолет.
— Никто ничего у тебя не отнимет, — заверил ее Шарбу.
— Почему ты так уверен? Они всех обыскивают.
— Посмотри на него, — сказал Шарбу, — он просто пацан, играющий в солдата. Ему все равно, в Америке он или в Афганистане, для него это одно и то же. Он обращается с людьми, которые все потеряли, как с мусором, а сам он вроде как швабра, с помощью которой правительство делает уборку. Теперь посмотри на себя: ты белая, красивая, в тебе чувствуется порода, и при этом он заставит тебя сесть в автобус, полный черных.
Амайя сокрушенно покачала головой.
— Что ты такое говоришь?
— Делай, что должна, — добавил он более серьезно, — но не позволяй ему себя разоружить.
Саласар снова повернулась и посмотрела на очередь. Какая-то женщина шагала к автобусу в сопровождении двоих сыновей-подростков. Она горько плакала.
Один из солдат направился к женщине.
— Почему вы плачете, мэм? Мы вас спасаем.
Она подняла голову. Посмотрела ему в лицо и спросила:
— Вы правда так думаете?
* * *
Было одиннадцать вечера, когда один из солдат сделал знак патрульному, который в свою очередь велел Амайе сесть в автобус. Шарбу обнял ее за талию и поцеловал в губы.
— Хватай свою добычу, мой звездный коп.
Она ответила на его поцелуй, прижавшись к нему. Затем, не глядя на него, вырвалась из объятий и поспешила к лестнице. У нее были деньги, карточки и тщательно спрятанное удостоверение личности, но, как она и предполагала, за поясом брюк солдат обнаружил пистолет.
— Мисс, вы не можете садиться в автобус с оружием.
— У меня есть разрешение, — тихо ответила она, стараясь не привлекать к себе внимания.
— Это не важно. Таковы правила: никакого оружия. Вы должны оставить пистолет здесь.
Амайя закрыла глаза, чувствуя себя самым несчастным существом на Земле, посмотрела на солдата и шепотом взмолилась:
— Послушайте, я совсем одна. Меня уже дважды изнасиловали бы, если б не пистолет. Вы не сможете заставить меня сесть в этот автобус без оружия, — сказала она, жестом указывая на измученные лица, прильнувшие к окнам.
Солдат проследил за ее взглядом и через две секунды, которые показались ей вечностью, отпустил. Амайя поднялась и села на единственное свободное место рядом с проходом. Она попыталась разыскать в толпе Шарбу и увидела его как раз в тот момент, когда автобус тронулся. Билл поднял руку и держал ее, пока автобус не исчез из виду.
Пожилая женщина, сидевшая спереди, извлекла из-под одежды фотографию и подняла, чтобы сопровождавший ее молодой человек мог ее видеть. Это была черноглазая девочка-подросток с длинными кудрявыми волосами; стоявшая рядом с ней маленькая девочка смотрела на нее с восхищением. Обе улыбались. Старуха поцеловала фотографию и заплакала.
— Все будет хорошо, Нана, — успокоил ее парень. — Ты будешь со мной, я буду заботиться о тебе, пока мы не сможем вернуться.
— Пообещай, — попросила старуха.
— Обещаю, Нана, мы вернемся.
Амайя закрыла глаза.
* * *
Шесть часов езды на автобусе до Хьюстона и еще почти два часа, чтобы высадиться у «Астродоума». Двадцать минут, чтобы вызвать такси, которое отвезет ее в агентство, где можно арендовать автомобиль. Еще три часа до Остина и час, чтобы найти адрес семьи Роберта Дэвиса, который дал ей Лэндис. Был уже почти полдень, когда Амайя подъехала к шикарному двухэтажному особняку на жилой улице. Обошла участок с садом, отделявший улицу от входной двери. На подъездной дорожке к гаражу она заметила масляное пятно. Было ясно, что хозяева обычно оставляли там машину, но теперь их не было. Соседка с детской коляской остановилась напротив, изучая ее внешний вид. Амайя вымыла свои светлые волосы в туалете на заправочной станции и забрала их в хвост. Футболка выглядела вполне прилично, в отличие от высохших заскорузлых брюк. Она предпочла бы «Мустанг», однако «Лексус», арендованный в Хьюстоне, говорил в ее пользу.
— Их нет.
— Я к миссис Дэвис. Пообещала Натали, что заеду к ней до того, как она родит… Я проехала целую кучу миль, чтобы ее увидеть, — хотела сделать сюрприз.
Отлично: она делилась информацией, которую мог узнать только кто-то из близких, а заодно объяснила свой потрепанный вид.
Соседка проглотила наживку. Взяв ребенка на руки, она оставила коляску у крыльца и, улыбнувшись, подошла к изгороди, разделявшей участки. Амайя была благодарна, что женщина не могла подойти ближе, — ее брюки по-прежнему плохо пахли.
— О, приятно сообщать хорошие новости. Миссис Дэвис в больнице, ее увезли позавчера, — сказала соседка.
Амайя удивленно улыбнулась и подумала, что, должно быть, это произошло вскоре после ее разговора с врачом.
— О боже! Но она должна была лечь на плановые роды сегодня днем.
Соседка кивнула, решив, что девушке можно доверять.
— Видите ли, у природы свои планы. Труднее всего, как правило, появляется первый малыш, со следующими все происходит быстрее. Мой Джереми тоже родился на неделю раньше, правда, дорогой? — сказала она, целуя ребенка.
— Понятно. А вы не знаете, с кем Томас и Мишель? Кажется, мистер Дэвис в командировке, — пробормотала Амайя. Она была уверена, что такая дотошная соседка наверняка знает, вернулся ли муж.
— Да, так и есть. Дети с Кэтрин, матерью Натали. Она приехала к ним пожить, чтобы помочь с новорожденным. Я видела их утром, когда они ехали в больницу. Все были в отличном настроении.
— Еще бы, ребенок в таком возрасте — это настоящий подарок, — сказала Амайя, направляясь назад к машине и не переставая улыбаться. — Вы не знаете, мальчик это или девочка? Не хочу ошибиться с воздушными шариками, — добавила она как ни в чем не бывало.
— Мальчик. Хотя им все равно; главное, чтобы все пошло хорошо, у них же уже есть пара детишек…
— Они в Сетон Фэмили, верно?
— Да.
Прежде чем запустить двигатель, Амайя выглянула в окно.
— Пожалуйста, если Роберт вернется раньше, не говорите ему про меня; пусть мое появление будет для них сюрпризом.
Соседка кивнула, очарованно улыбаясь.
* * *
Дорога в больницу заняла около часа. Амайя никак не думала, что роды начнутся раньше, и умоляла, чтобы Ленкс ничего не узнал. Она направилась к стойке регистрации.
— Я к миссис Натали Дэвис. Роды были запланированы на сегодня, но, кажется, все произошло раньше почти на сорок восемь часов.
Администратор набрала данные.
— Миссис Дэвис и ее ребенок уже выписаны.
— Но это невозможно: я приехала прямо из дома, и мне сказали, что ее мать и дети как раз отправились к ней…
— Минуточку, — попросила она, вызывая родильное отделение. — Повесив трубку, кивнула. — Вы правы: семья приехала, и час назад ее выписали.
Амайя бросилась к выходу.
Глава 75
Небрежность
Элисондо
Пятница, 2 сентября 2005 года
Энграси вышла из танатория. Не надо ей было приходить. Разумеется, ни Росария, ни кто-либо другой не мог запретить ей проститься с братом. Но после спектакля, устроенного Росарией в роли убитой горем вдовы, и прощания с отцом Флоры и Розауры она решила покинуть танаторий.
— Хозяйка ужасно страдает; не говори ей ничего, тетя, — попросила Розаура, увидев Энграси.
— Что ты имеешь в виду? Вы же знаете, я с вашей матерью мало общаюсь.
— Увы, тетушка, лучше ты все узнаешь от нас, прежде чем кто-нибудь тебе расскажет. — И Розаура заплакала.
— Хозяйка не включила твое имя в семейный некролог, — пояснила Флора. — Вот что имела в виду Роз.
Энграси заметила, что Росария повернулась на своем месте в первом ряду, чтобы увидеть, как она направляется к главной доске, где были выставлены некрологи.
Действительно, ее имя, имя единственной сестры Хуана, не фигурировало среди членов семьи, хотя указывались кузены, а также дальние родственники.
— Пожалуйста, не обращай на это внимания, тетя, очень тебя просим. Ты знаешь хозяйку, а со смертью айты она стала еще более странной. Мы и представить себе не могли, что она будет так страдать, — оправдывалась Флора.
— Тетя, у тебя есть причины злиться. — Роз обняла Энграси. — И в любой другой день ты можешь устроить ей взбучку, но только не сегодня, пожалуйста. В Элисондо папу любили, и мы не хотим испортить прощание.
— Не волнуйтесь, — к большому облегчению племянниц, сказала Энграси, направляясь к выходу. У нее не было сил присутствовать на церемонии. Она зайдет позже, когда цирк закончится.
Энграси возвращалась домой, чувствуя себя с каждым шагом все хуже.
Какой же она была дурой! Когда Амайя сказала, что не приедет, она подумала, что ее решение было ошибкой. Конечно, возражать Энграси не стала. В течение многих лет она клялась в своей верности, и все ее клятвы в первую очередь были для Амайи. Но втайне она боялась, что однажды племянница пожалеет, что не явилась попрощаться с отцом, и тогда уже ничего не исправишь. Теперь Энграси понимала, что ошибкой было прийти. Не только ее имя отсутствовало среди ближайших родственников брата. Амайи тоже не было. Ее имя было именем мертвеца, призрака давно минувших времен, которое стерлось из воспоминаний, словно его и не было.
Она пересекла мост и остановилась в том месте, где раньше всегда останавливалась Амайя, как раз там, где было написано название моста: Муниартея. Нежный теплый ветерок начала сентября пронесся по реке, выхватив прядь волос из ее пучка.
Никто не должен умирать летом, да еще в такой чудесный день. Зимы в Базтане такие величественные, такие торжественные! Умереть зимой выглядело бы частью пьесы. Энграси свернула в сторону улицы, которая в тот день оправдывала свое прежнее название — дель Соль, улица Солнца, — вошла в дом, закрыла за собой дверь и, не имея сил идти дальше, уселась на лестнице и заплакала.
Энграси любила брата. Она спорила с ним, очень злилась на него, но такое часто случалось с людьми, которых она любила. Все, кто знал Хуана, согласился бы с тем, что он был хорошим, добрым человеком. Конечно, те, кто так говорил, не знали всего того, что знала она. Иногда недостаточно быть хорошим, нужно быть справедливым, а Хуану не хватало мужества, чтобы вершить правосудие. Слепая доброта превратилась в подобие заразной болезни, сделавшей его кротким и отчасти лицемерным ханжой, который избегал любых столкновений ради мнимой стабильности.
Хуан не вышел сухим из воды: в последние годы он очень страдал от молчания Амайи. Его девочка, которая любила его больше всех на свете, в детстве часами сидела в пекарне, наблюдая за его работой, танцевала «Императорский вальс», встав на носки его ботинок, рисовала красные и изогнутые сердечки, которые обычно рисуют девочки, влюбленные в своего айту, и перестают рисовать, когда в них попадает молния. Так было не всегда: в первое время после отъезда Амайя часто писала детские письма с сердечками и «я тебя люблю» в конце, которые Энграси давала читать Хуану, а потом забирала и хранила у себя, чтобы они ни в коем случае не попали в руки Росарии. Позже, когда Амайя превратилась в подростка, а особенно с тех пор, как поступила в университет, письма приходили все реже, пока не исчезли совсем. Два года назад она вернулась из США в Памплону, чтобы устроиться работать в местную полицию. Жила в городе неподалеку, но ни разу не побывала в Базтане и не навещала отца. Последние дни Хуана были особенно тяжелыми. Прикованный к больничной койке, брат собрался с силами и спросил:
— Амайя не приедет?
Ей было так его жалко — измученного, старого, съеденного болезнью, — что она чуть не солгала ему. Но никогда не лгать брату было для Энграси важнейшим принципом. Даже ценой слез, она всегда говорила ему правду. Она думала, что ему это нужно, потому что часто хорошие люди, такие как он, склонны жить в обмане, сочиняя благочестивые сказки, которые позволят им справиться с существованием, иной раз невыносимым. Но Энграси не собиралась быть его ангелом-хранителем; она с детства чувствовала себя ответственной за то, чтобы брат не терял связи с реальностью, и теперь, когда приближался конец, ничего не изменилось.
— Амайя не приедет, — она покачала головой.
Хуан нахмурился.
— А она знает, что…
— Да, знает.
— Ты передашь ей мои слова?
— Хуан… — неуверенно начала Энграси.
— Скажи ей, что я всегда любил ее и умоляю меня простить.
— Хуан, это не то, о чем говорят в предсмертном послании.
— Пообещай, что ты передашь.
— Передам, но не ради тебя, а ради нее. И я не буду настаивать на том, чтобы она тебя простила. Амайя пыталась простить тебя всю жизнь; она мечтала об этом и даже верила, что в какой-то момент это случится… Но простить, как и забыть, человек не может усилием воли, Хуан. Человек может уйти, не думать, притворяться, что ничего особенного не произошло, жить своей жизнью; но эта девушка — выжившая, и сила, которая сохранила ей жизнь, не признает ничего, кроме правды.
Энграси часто сидела возле брата, вспоминая общее детство, игры, семейные анекдоты… до тех пор, пока он не потерял сознание. В последние часы Росария не отходила от Хуана, не позволяя никому приблизиться к нему до самого конца.
Зазвонил телефон. Энграси поднялась со ступеньки, вошла в гостиную и сняла трубку. Это был Игнасио.
— Энграси, ты была в танатории? Одна женщина сказала, что ты пришла, но сразу же ушла.
— Да. Невестка не включила меня в число родственников в некрологе, как и Амайю.
— Каким же надо быть скверным человеком…
— Ну, это не новость. Лучше было уйти, чем доставить ей радость лицезреть мое двойное горе, как будто не хватает того, что я потеряла брата… Вернусь позже. Я уже договорилась с приказчиком, чтобы тот предупредил меня, когда они уйдут.
— Если ты была там совсем недолго, то, наверное, не успела увидеть тех, кто пришел…
— Да, это правда.
— С Росарией были какие-то дамы, явно не из наших мест; сначала я даже подумал, что это ее сестры из Сан-Себастьяна…
— Вряд ли, она много лет с ними не общается.
— Да, ты говорила, вот почему я присмотрелся повнимательнее и…
— Да?
— Энграси, там была она. Волк. Женщина, которая тринадцать лет назад пыталась похитить Амайю.
Энграси обдумала его слова, прежде чем ответить: спрашивать Игнасио, уверен ли тот в чем-то или нет, было бы чистым оскорблением. Он был человеком немногословным и никогда ничего не говорил просто так, каждая его фраза могла быть высечена на камне. И все же Энграси рискнула:
— Ты уверен?
— На сто процентов.
— Прошло столько времени…
— Тринадцать лет. Но с тех пор она не изменилась. Она не просто хорошо сохранилась. Она выглядит так, словно с того дня прошла всего пара часов.
Несколько секунд Энграси молчала, пытаясь собраться с мыслями.
— Я тебе верю, — сказала она, — но мы должны найти в этом какую-то логику, разве нет? Например, ты видел дочь той женщины…
— Это было первое, о чем я подумал. Когда я подошел, чтобы выразить соболезнования Росарии, то специально прошел с ней рядом. Она узнала меня, так же как и я ее.
— Она тебе что-то сказала?
— Нет, но она улыбнулась. У меня в памяти навсегда отпечатались ее зубы. Маленькие, как у детей, когда новые зубы еще не выросли, а молочные уже износились. И заостренные, как у крысы.
* * *
Приказчик позвонил в десять вечера и сообщил, что из танатория все ушли. Энграси подождала еще полчаса. Приготовила термос с кофе, который взяла с собой. Спать она не собиралась. По семейной традиции, в первую ночь мертвых не оставляли в одиночестве. Это был древний обычай, уходящий корнями в глубину веков. Энграси считала себя женщиной современной, но внутри ее по-прежнему жили старые поверья, подобные этому, по которым душа не сразу отделяется от тела. Смерть — процесс не быстрый; вначале человек будто бы теряет штурвал корабля и знает, что гибель неотвратима, но затем тянутся смутные, тяжелые и мрачные часы, пока душе не удастся вырваться из оболочки, подобно хрупкой растерянной бабочке, оставившей позади свой кокон. Неудивительно, что во всех религиях существует специальная молитва или ритуал, когда близкие просят для усопшего защиты во время этого длительного процесса. «Сейчас и в час нашей смерти». Душа не рождается и не умирает в одно мгновение. Приход и уход достойны внимания и уважения. Энграси, как и тысячи женщин до нее, должны охранять своих мертвецов.
«Надо делать то, что надо», — сказала она себе, набравшись смелости, прежде чем покинуть дом.
* * *
Мертвый Хуан не был похож на живого. В костюме, которого Энграси никогда не видела, со строгим лицом, чье глубокомысленное выражение не было свойственно ее брату. Только на губах она обнаружила намек на искреннюю, детскую улыбку, которую так любила.
Внезапно Энграси услышал шум за спиной, похожий на порыв ветра.
Росария.
Она очень медленно обернулась. В трауре с головы до ног, Росария была воплощением элегантности. Она остановилась у все еще покачивающихся дверей. Под шелест невидимых листьев Энграси разглядела сопровождавшие ее темные фигуры. Это были не ее племянницы.
Росария беспечно улыбнулась, что выглядело довольно странно, если учесть, что обе находились в танатории и в гробу лежал ее покойный супруг.
— Отлично, — сказала она. — И где?
Энграси глубоко вдохнула воздух, пахнущий погребальными цветами. Она спросила себя, действительно ли это цветы или, быть может, специальный освежитель воздуха. Почему в таких местах всегда ими пахнет?
— Где — кто?
— Ты знаешь кто, — терпеливо ответила Росария.
Энграси собрала все свое мужество и улыбнулась.
— Ты правда надеялась встретить здесь Амайю?
— Не может же дочурка не попрощаться со своим папочкой.
Энграси смотрела на нее, в то время как ее сознание неспешно оценивало значимость каждого действия, каждого слова.
— Она не пришла, Росария, и не придет. И даю тебе слово: я переживу тебя, чтобы убедиться в том, что домой она вернется лишь в день твоих похорон.
Гримаса ненависти исказила надменный рот, и на мгновение Энграси увидела лицо, которое будет у Росарии через несколько лет, когда безумие одержит над ней победу. Но пока это была всего лишь чистая злоба.
Она могла бы поклясться, что Росария зарычала, как животное, прежде чем прошептать:
— Не подсказывай, что мне делать. Один раз я уже выпотрошила ее сторожевую собаку.
Энграси вцепилась в гроб, почувствовав, как у нее подгибаются колени.
— Сволочь! — ответила она, дрожа от ярости и страха. — Я тебе не собака, и если ты приблизишься ко мне или к девочке, я убью тебя. Клянусь памятью брата, который забрал с собой всю свою доброту. Я — не он. У меня достаточно психических ресурсов, чтобы взять на свою совесть твою смерть. Я убью тебя, Росария, и это не лишит меня сна.
Несмотря на то что тело ее дрожало, как травинка на ветру, и на ногах Энграси держалась лишь благодаря тому, что вцепилась в гроб, в ее словах прозвучало достаточно решимости и силы, чтобы в них можно было поверить.
Улыбка стерлась с лица Росарии. Она чуть дернула руками и головой, словно в приступе нервного тика. Затем повернулась и толкнула двери. Тени, ожидавшие в полутьме снаружи, вновь поглотили ее.
Дикий крик разорвал воздух. Потом наступила тишина. Легкий сквозняк, порыв прохладного ветра и пустота за закрытой дверью.
Энграси выдохнула весь воздух из легких, сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь, и снова посмотрела на брата.
— Хуан, не знаю, говорила ли я тебе когда-нибудь, но твоя жена — настоящая ведьма.
Глава 76
Серебристые шарики
Остин, штат Техас
Суббота, 3 сентября 2005 года
Мартин Ленкс, в последние годы Роберт Дэвис, остановил машину перед домом, где проживала его семья, как несколько дней назад Брэд Нельсон во Флориде. Как и в случае Нельсона, со стороны это выглядело так, будто человек изучает фасад дома. Но, в отличие от Нельсона, Ленкс ни в чем не сомневался. Он не боялся быть отвергнутым. Он просто немного устал. Автобус, на котором он выехал из Нового Орлеана, тарахтел до Батон-Ружа целую вечность, потом возникли проблемы с арендой автомобиля, чтобы добраться до Остина. Больше всего ему хотелось вернуться домой, принять душ и проспать часов десять. Но позволить себе этого Ленкс не мог. Он рассчитал каждый шаг, каждое слово… Свой приезд, роды, возвращение домой из больницы. Все соберутся в гостиной. Возможно, он попросит Мишель немного поиграть на скрипке… Но столь раннее появление нового отпрыска все ускорило, словно сам Бог его торопил. Ленкс наклонился вперед, опираясь на руль, как некогда Нельсон. И тоже пытался молиться.
Но не мог.
Перед гаражом он увидел припаркованную машину своей жены и масляное пятно под багажником. И все это несмотря на то, что он миллион раз просил ее не оставлять автомобиль снаружи, а ставить его в гараж… За последние несколько лет Натали совершенно распустилась. Мартин сделал все возможное, чтобы изменить ее, твердил до бесконечности, что и как она должна делать. Господи! У них в гараже было три парковочных места! На каком языке он должен был это объяснять? И беременность не улучшила ее поведение.
В другое время она потрудилась бы переставить машину, узнав, что он приезжает из командировки. В ее защиту все-таки следовало признать, что сегодня Натали его не ждала. Когда ему удалось дозвониться до нее из больницы, выразив притворные сожаления о том, что не сможет быть с ней рядом, и бесконечную радость по поводу появления третьего ребенка, он пообещал, что приедет на следующий день.
Мартин покачал головой и язвительно усмехнулся, глядя на машину жены. На этот раз она немного ее передвинула, но ровно настолько, чтобы освободить место для внедорожника свекрови, чьи задние колеса почти заехали на тротуар. Вскоре на этом месте появятся новые масляные пятна.
Солнце роняло синеватые отблески на серебристые воздушные шарики, лежавшие на заднем сиденье в автомобиле свекрови. «У нас мальчик», — красовалась надпись на них. Да, у него родился еще один ребенок, но это нисколько его не радовало. Это было лишь свидетельством того, что Бог снова его испытывает. Мартин Ленкс наклонился и открыл портфель, стоявший на пассажирском сиденье. Взяв свой старый револьвер и приподнявшись, чтобы немного размять ноги, он засунул его за пояс брюк, между рубашкой и тонкой курткой. «Немного помята», — с досадой подумал о куртке. Вытащил из верхнего кармана носовой платок, чтобы вытереть стекла очков, потом снова сложил его и сунул на место. Провел рукой по коротко остриженным волосам до самого затылка и вышел из машины.
Мартин прошел мимо входной двери и чуть заметно кивнул, оставив ее позади. Повернул в сторону боковой части дома и двери на кухню. В руке он держал ключ, хотя необходимости в этом не было: Томас или Мишель, как всегда, оставили дверь открытой. Ленкс с досадой втянул носом воздух. Затем осторожно закрыл дверь и запер ее на защелку. Он не собирался рисковать из-за несвоевременного визита соседки.
Уже из кухни Мартин различал запах новорожденного. Его появление в доме казалось чем-то невероятным, как чудо. Пахло маленьким человечком, только что явившимся в этот мир. В другое время этот аромат означал бы обещание, подобное радуге в небе, что Бог бесконечно милостив и благословляет новую жизнь. Однако с того момента, как Ленкс узнал, что супруга беременна мальчиком, ребенок был предвестником конца, зловещим знамением, которое говорило о том, что пора сорвать с лица розовые очки. Охваченный отчаянием, он размышлял, не повторится ли все опять, не висит ли над ним проклятие, снова и снова затягивающее его в бездну ошибок и неудач, в которой его семья гибнет, а он, несчастная жертва обстоятельств, ничего не может с этим поделать и только молится за их души. Но, закрывая одну дверь, Бог открывает другую, и вскоре ему все стало ясно. Он начнет все сначала, и на этот раз его ждет успех.
Ленкс слышал, что семья собралась в гостиной. Они негромко переговаривались. Шепотом. Наверное, ребенок спит. Он вытащил револьвер, прижал его к бедру и пересек коридор.
Диван в форме буквы U, стоящий спинкой к двери, позволял видеть головы Томаса и Мишель. Они сидели по обе стороны от свекрови. Натали устроилась напротив. Зачарованно глядя на ребенка, она не взглянула, когда он поднял револьвер и приставил его к затылку свекрови. Бабушка, как обычно, должна была умереть первой.
Внезапно он услышал щелчок взводимого курка.
— Мартин Ленкс, поднимите руки; я агент ФБР, вы арестованы, — сказала Амайя у него за спиной, направив пистолет ему в голову.
Мартин поморщился.
Кэтрин, Мишель и Томас вскочили и бросились к Натали, сидевшей с младенцем с противоположной стороны дивана. Они в ужасе уставились на него. Младенец заплакал, Кэтрин тоже. Жена дрожала. Но больше всего его беспокоил мальчик. Он стоял неподвижно, пристально глядя на отца.
До него донесся голос дочери:
— Папа, что происходит?
Мартин посмотрел на детей и даже позволил себе улыбнуться:
— Все в порядке, родная.
Амайя вскипела: «Нельзя позволять ему говорить с ними».
— Молчите и повинуйтесь, Ленкс!
— Вы ошибаетесь. Я Роберт Дэвис, я не знаю никого по имени…
Женщины захныкали, плач девочки и младенца слился в один звук.
«Успокой заложников, немедленно!»
— Пригнитесь и не двигайтесь, скоро все закончится, — сказала Амайя.
Послушались все, кроме подростка.
«Сохраняй спокойствие, — сказала она себе, — у тебя все почти получилось».
— Мартин Ленкс, положите оружие на пол и поднимите руки. Повторять я не буду.