Излюбленным нашим занятием было — ругать американцев.
– А как догадались, что Валентин жив? – спросила Люба.
Американцы наивные, черствые, бессердечные. Дружить с американцами невозможно. Водку пьют микроскопическими дозами. Все равно что из крышек от зубной пасты…
Мировые проблемы американцев не волнуют. Главный их девиз — «Смотри на вещи просто!». И никакой вселенской скорби!..
– Да вы подсказали, Любовь Юрьевна. Сначала форму в сарае увидел. Вопрос возник: зачем сушить там, где никто не видит? Потом, помните? – когда жулик за иконами приезжал? Я тогда спросил о муже, а вы перед иконами не стали о нем говорить, увели меня из дома. Если ведь человек погиб, перед иконами как надо себя вести? Перекреститься и сказать: «Царство ему небесное!»
С женой разводятся — идут к юристу. (Нет чтобы душу излить товарищам по работе.) Сны рассказывают психоаналитикам. (Как будто им трудно другу позвонить среди ночи.) И так далее.
– Ну, не настолько я верующая, – смутилась Люба. – Хотя, правда, врать у икон не хотелось.
В стране беспорядок. Бензин дорожает. От чернокожих нет спасения. А главное — демократия под угрозой. Не сегодня, так завтра пошатнется и рухнет. Но мы ее спасем! Расскажем всему миру правду о тоталитаризме. Научим президента Картера руководить страной. Дадим ему ряд полезных указаний.
Транзисторы у чернокожих подростков — конфисковать! Кубу в срочном порядке — оккупировать! По Тегерану водородной бомбой — хлоп! И тому подобное…
Я в таких случаях больше молчал. Америка мне нравилась. После Каляевского спецприемника мне нравилось решительно все. И нравится до сих пор.
– Потом, – продолжил Кравцов, – Стасов мне рассказал, Валентин Георгиевич, как он вас видел. И про выстрел. И я стал думать, что это инсценировка самоубийства. А пистолет был последним штрихом. Так именно в отчаянии оружие бросают, когда от прошлого отрекаются. Насовсем. Ну а сегодня окончательно все стало ясно, Любовь Юрьевна, когда я нарочно, извините, в навоз упал и имел возможность украдкой, извините еще раз, осмотреть кое-что. И странно мне показалось, что все вещи мужа, вся одежда – в полном порядке. Обычно, если человек погиб, где-то складывают в отдельном месте, чтобы не напоминало. Да еще в столе увидел несколько термосов, чашки, ложки – такой, знаете, набор для приема пищи на природе. А зачем вам, Любовь Юрьевна, принимать пищу на природе? Ну вот, так оно и сложилось. И удочку я за дверью увидел, а ни вы, ни Наталья не ловите. Для мужа, следовательно, приготовили. А вы буквально прошлой ночью рыбу ловили, так ведь? – спросил он Кублакова.
Единственное, чего я здесь категорически не принимаю, — спички. (Как это ни удивительно, даже спички бывают плохие и хорошие. Так что же говорить о нас самих?!) Остальное нам с женой более или менее подходит.
– Было дело.
Мне нравилась Америка. Просто ей было как-то не до меня…
– Зацепился крючок, в воду лазили?
ИЩУ РАБОТУ
– Ты там за мной следил, что ли?
Как-то раз моя жена сказала:
– Да нет. Часы у вас упали.
— Зайди к Боголюбову. Он хитрый, мелкий, но довольно симпатичный. Все-таки закончил царскую гимназию. Может, возьмет тебя на работу литсотрудником или хотя бы корректором. Чем ты рискуешь?
И я решил — пойду. Когда меня накануне отъезда забрали, в газете появилась соответствующая информация. И вообще, я был чуть ли не диссидентом.
– А, это точно! Жаль было, а искать некогда: светало уже.
Жена меня предупредила:
— Гостей у нас встречают по-разному. В зависимости от политической репутации. Самых знаменитых диссидентов приглашают в итальянский ресторан. С менее известными Боголюбов просто разговаривает в кабинете. Угощает их растворимым кофе. Еще более скромных гостей принимает заместитель редактора — Троицкий. Остальных вообще не принимают.
– Вот, возьмите, – протянул ему часы Кравцов. – Теперь все на своих местах.
Я забеспокоился:
— Кого это вообще не принимают?
— Ну тех, кто просит денег. Или выдает себя за кого-то другого.
— Например, за кого?
16
— За родственника Солженицына или Николая Второго… Но больше всего их раздражают люди с претензиями. Те, кто недоволен газетой. Считается, что они потворствуют мировому коммунизму… И вообще, будь готов к тому, что это — довольно гнусная лавочка.
Моя жена всегда преувеличивает. Шесть месяцев я регулярно читал газету «Слово и дело». В ней попадались очень любопытные материалы. Правда, слог редакционных заметок был довольно убогим. Таким языком объяснялись лакеи в произведениях Гоголя и Достоевского. С примесью нынешней фельетонной риторики. Например, без конца мне встречался такой оборот: «… с энергией, достойной лучшего применения…» А также: «Комментарии излишни!».
Все на своих местах на самом деле никогда не бывает, поскольку, сдвинувшись с одного места, нечто, будь то вещь или человек, в точности на прежнее место уже никогда не попадет, будет зазор, трещинка, несоответствие. Да еще понять надо: а на своем ли месте было то, что туда возвращается, может, оно чужое место занимало?
При этом Боголюбов тщательно избегал в статьях местоимения «я». Использовал, например, такую формулировку: «Пишущий эти строки».
Цезарь блуждал по городу всю ночь. Камиказа блуждала вместе с ним. Он мало обращал на нее внимания, поглощенный своей целью. Она не обижалась. Если бы она была не собакой, а женщиной, то знала бы: когда у мужчины
Дело, его лучше не отвлекать. Впрочем, она и так это понимала.
Но все это были досадные мелочи. А так — газета производила далеко не безнадежное впечатление.
И я пошел.
Уже совсем рассвело.
Редакция «Слова и дела» занимала пять комнат. Одну большую и четыре поменьше. В большой сидели творческие работники. Она была разделена фанерными перегородками. В остальных помещались: главный редактор, его заместитель, бухгалтер с администратором и техническая часть. К технической части относились наборщики, метранпажи и рекламные агенты…
СОЛО НА УНДЕРВУДЕ
Рекламное объявление в газете «Слово и дело»:
«Дипломированный гинеколог Лейбович. За умеренную плату клиент может иметь все самое лучшее! Аборт, гарантированное установление внематочной беременности, эффективные противозачаточные таблетки…»
И вот возле очередного дома Цезарь стал кружить, что-то вынюхивая, а потом сел, поднял голову и начал басовито и равномерно лаять.
Встретили меня по низкому разряду. То есть разве что не выпроводили. Пригласили в кабинет заместителя редактора. А потом уже туда заглянул и сам Боголюбов. Видимо, редакция избрала для меня какой-то промежуточный уровень гостеприимства. Кофе не предложили.
Мало того, заместитель редактора спросил:
Утром следующего дня Геша опять мчался по селу с криком:
— Надеюсь, вы завтракали?
Вопрос показался мне бестактным. Точнее, обескуражила сама формулировка, интонация надежды. Но я кивнул.
– Сома поймали! Сома поймали!
Никто в это не поверил.
Могу поклясться, что заместитель редактора оживился. Это был высокий, плотный и румяный человек лет сорока. Его манеры отличались той степенью заурядной безупречности, которая рождает протест. Он напоминал прогрессивного горкомовского чиновника эпохи Хрущева. В голосе его звенели чеканные требовательные нотки:
— Устроились?.. Прекрасно!.. Квартиру сняли?.. Замечательно!.. Мамаша на пенсии?.. Великолепно!.. Ваша жена работает у нас?.. Припоминаю… А вам советую поступить на курсы медсестер…
Но все опять сбежались к омуту.
Очевидно, я вздрогнул, потому что заместитель добавил:
Куропатов вчера нащупал то, что ему показалось сомом, но потом не сумел найти. С утра вернулся с добровольцами, ныряли долго и упорно – и добились успеха.
— Вернее, медбратьев… Короче — медицинских работников среднего звена. Что поможет вам создать материальную базу. В Америке это главное! Хотя должен предупредить, что работа в госпитале — не из легких. Кому-то она вообще противопоказана. Некоторые теряют сознание при виде крови. Многим неприятен кал. А вам?
Вот Колька Клюев выныривает и кричит:
Он взглянул на меня требовательно и строго. Я начал что-то вяло бормотать:
— Да так, — говорю, — знаете ли, не особенно…
– Тут метра три, не больше! Он зацепился за что-то! Скользкий, зараза!
— А литературу не бросайте, — распорядился Троицкий, — пишите. Кое-что мы, я думаю, сможем опубликовать в нашей газете.
И потом, уже без всякой логики, заместитель редактора добавил:
– Коля, вылезай! – зовет Даша с берега.
— Предупреждаю, гонорары у нас более чем скромные. Но требования — исключительно высокие…
В этот момент заглянул Боголюбов и ласково произнес:
– Да постой ты! – сердится Колька.
— А, здравствуйте, голубчик, здравствуйте… Таким я вас себе и представлял!..
Затем он вопросительно посмотрел на Троицкого:
– А если он укусит? – боится Даша.
— Это господин Довлатов, — подсказал тот, — из Ленинграда. Мы писали о его аресте.
— Помню, помню, — скорбно выговорил редактор, — помню. Отлично помню… Еще один безымянный узник ГУЛАГа… — (Он так и сказал про меня — безымянный!) — Еще одно жертвоприношение коммунистическому Молоху… Еще один свидетель кровавой агонии большевизма…
– Дохлый он! Дохлый и холодный! Но здоровый!
Потом с еще большим трагизмом редактор добавил:
Володька Стасов, подогнавший к омуту трактор, просит уточнить:
— И все же не падайте духом! Религиозное возрождение ширится! Волна протестов нарастает! Советская идеология мертва! Тоталитаризм обречен!..
Казалось бы, редактор говорил нормальные вещи. Однако слушать его почему-то не хотелось…
– Какой, покажи!
Редактору было за восемьдесят. Маленький, толстый, подвижный, он напоминал безмерно истаскавшегося гимназиста.
Пережив знаменитых сверстников, Боголюбов автоматически возвысился. Около четырехсот некрологов было подписано его фамилией. Он стал чуть ли не единственным живым бытописателем довоенной эпохи.
Колька разводит руки, показывая диаметр. Володька кричит:
В его мемуарах снисходительно упоминались — Набоков, Бунин, Рахманинов, Шагал. Они представали заурядными, симпатичными, чуточку назойливыми людьми. Например, Боголюбов писал:
– Мужики, трос помогите размотать! Сейчас подцепим!
«…Глубокой ночью мне позвонил Иван Бунин…»
Или:
Все бросились разматывать трос, прикрепленный к лебедке трактора.
«…На перроне меня остановил изрядно запыхавшийся Шагал…»
Колька схватил конец и стал с ним нырять, чтобы зацепить речного зверя. Ему помогали все, кто умел держаться на воде.
Или:
– Не за хвост только! – командовал Хали-Гали. – У него хвост на конус идет, сосклизнет с хвоста. У морды надо!
«… В эту бильярдную меня затащил Набоков…»
Или:
– Ха! – крикнул Суриков. – А вчера в гробу лежал!
«…Боясь обидеть Рахманинова, я все-таки зашел на его концерт…»
Выходило, что знаменитости настойчиво преследовали Боголюбова. Хотя почему-то в своих мемуарах его не упомянули.
– Належусь еще, не бойся! – успокоил его Хали-Гали.
Лет тридцать назад Боголюбов выпустил сборник рассказов. Я их прочел. Мне запомнилось такое выражение:
«Ричарду улыбалась дочь хозяина фермы, на которой он провел трое суток…»
Дуганов смотрел, смотрел и не выдержал:
В разговоре Боголюбов часто использовал такой оборот:
«Я хочу сказать только одно…» За этим следовало: «Во-первых… Кроме того… И наконец…»
– Между прочим, я пацаненком глубже всех нырял!
Боголюбов оборвал свою речь неожиданно. Как будто выключил заезженную пластинку. И тотчас же заговорил опять, но уже без всякой патетики:
— Знаю, знаю ваши стесненные обстоятельства… От всей души желал бы помочь… К сожалению, в очень незначительных пределах… Художественный фонд на грани истощения… В отчетном году пожертвования резко сократились… Тем не менее я готов выписать чек… А вы уж соблаговолите дать расписку… Искренне скорблю о мизерных размерах вспомоществования… Как говорится, чем богаты, тем и рады…
– Ну, нырни! – подначил Андрей Ильич. – Или невроз мешает?
Я набрался мужества и остановил его:
— Деньги не проблема. У нас все хорошо.
– А что, и нырну! Я против этого варварства, но раз уж убили животное, не пропадать же ему!
Впервые редактор посмотрел на меня с интересом. Затем, едва не прослезившись, обронил:
Дуганов быстро разделся, прыгнул в воду, схватил у Кольки трос, нырнул. Его не было долго.
— Ценю!
И вышел.
И вот он вынырнул, продышался и сказал:
Троицкий в свою очередь разглядывал меня не без уважения. Как будто я совершил на его глазах воистину диссидентский подвиг.
– Все. Можно тянуть.
О работе мы так и не заговорили. Я попрощался и с облегчением вышел на Бродвей.
Володька начал осторожно отъезжать, натягивая трос.
ОСТРОВ
Все стояли и ждали.
Три города прошли через мою жизнь. Первым был Ленинград.
Без труда и усилий далась Ленинграду осанка столицы. Вода и камень определили его горизонтальную помпезную стилистику. Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет лица, долги и вечная самоирония.
И вот что-то появилось из воды. Все в тине, в траве, в грязи.
Ленинград обладает мучительным комплексом духовного центра, несколько ущемленного в своих административных правах. Сочетание неполноценности и превосходства делает его весьма язвительным господином.
Такие города есть в любой приличной стране. (В Италии — Милан. Во Франции — Лион. В Соединенных Штатах — Бостон.)
И выползло на берег.
Ленинград называют столицей русской провинции. Я думаю, это наименее советский город России…
Следующим был Таллин. Некоторые считают его излишне миниатюрным, кондитерским, приторным. Я-то знаю, что пирожные эти — с начинкой.
Стало тихо.
Таллин — город вертикальный, интровертный. Разглядываешь готические башни, а думаешь — о себе.
Это была часть фюзеляжа самолета, от хвоста до кабины, с обломками крыльев.
Хали-Гали подошел и, счищая грязь с хвоста, где проявилась красная звезда, сказал:
Это наименее советский город Прибалтики. Штрафная пересылка между Востоком и Западом.
– Тут ихи бомбардировщики летали, а наши истребители сбивали их. А этого, видно, самого...
Володька, соскочив с трактора, подбежал, сунул руку внутрь, пошарил и вытащил остатки шлема.
Жизнь моя долгие годы катилась с Востока на Запад. Третьим городом этой жизни стал Нью-Йорк.
– Трофей! – обрадовался он.
– Положь на место, – сказал Хали-Гали. Володька положил и сообразил, что и свою кепку надо снять.
Нью-Йорк — хамелеон. Широкая улыбка на его физиономии легко сменяется презрительной гримасой. Нью-Йорк расслабляюще безмятежен и смертельно опасен. Размашисто щедр и болезненно скуп. Готов облагодетельствовать тебя, но способен и разорить без минуты колебания.
Снял.
Его архитектура напоминает кучу детских игрушек. Она кошмарна настолько, что достигает известной гармонии.
И другие сняли головные уборы.
Его эстетика созвучна железнодорожной катастрофе. Она попирает законы школьной геометрии. Издевается над земным притяжением. Освежает в памяти холсты третьестепенных кубистов.
Нью-Йорк реален. Он совершенно не вызывает музейного трепета. Он создан для жизни, труда, развлечений и гибели.
Все стояли молча, и это был тот самый момент, когда каждый понимал, что существует жизнь больше, глубже и старше, чем его собственная.
Памятники истории здесь отсутствуют. Настоящее, прошлое и будущее тянутся в одной упряжке.
17
Случись революция — нечего будет штурмовать.
Здесь нет ощущения места. Есть чувство корабля, набитого миллионами пассажиров. Этот город столь разнообразен, что понимаешь — здесь есть угол и для тебя.
Пользуясь воскресной свободой, Людмила и Виталий с утра занимались полюбившимся делом: она читала, он слушал. Все того же веселого и обнадеживающего Чехова. «И казалось, – читала Людмила, – что еще немного...»
Тут пролетел Геша на мотоцикле и закричал:
Думаю, что Нью-Йорк — мой последний, решающий, окончательный город. Отсюда можно бежать только на Луну…
– К участковому жена приехала! К Кравцову жена приехала!
МЫ ПРИНИМАЕМ РЕШЕНИЕ
В нашем доме поселилось четверо бывших советских журналистов. Первым занял студию Лева Дроздов. Затем с его помощью нашел квартиру Эрик Баскин. Мы с женой поступили некрасиво. А именно — пообещали взятку суперу Мигуэлю. Через месяц наши проблемы были решены. За нами перебрался из Бронкса Виля Мокер. И тоже не без содействия Мигуэля.
Людмила запнулась. Хотела посмотреть на Виталия, но не решилась, думая, что встретит его взгляд. И напрасно: Виталий тоже не смотрел на нее – потому что боялся встретить ее взгляд. И Людмила продолжила: «Еще немного – и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается...»
Взятки у нас явление распространенное. Раньше, говорят, этого не было. Затем появились мы, советские беженцы. И навели свои порядки.
Постепенно в голосе нашего супера зазвучали интонации московского домоуправа:
Людмила Евгеньевна Кравцова приехала только что. Сегодня рано утром ее разбудил лай, который показался ей знакомым. Она вскочила, посмотрела в окно и увидела Цезаря. Она так испугалась, что, быстро надев футболку и шорты, побежала на улицу и, схватив Цезаря за голову, глядя ему в глаза, начала спрашивать:
— Крыша протекает?.. Окно не закрывается?.. Стена, говорите, треснула?.. Зайду, когда будет время… Вас много, а я — один…
В этот момент надо сунуть ему чудодейственную зеленую бумажку. Лицо Мигуэля сразу добреет. Через пять минут он является с инструментами.
– Что? Что случилось? С Павлом что-нибудь? – будто Цезарь мог ответить.
Соседи говорят — это все появилось недавно. Выходит, это наша заслуга. Как выражается Мокер — «нежные ростки социализма…».
Мы собирались почти каждый вечер. Дроздов был настроен оптимистически. Он кричал:
Опомнившись, она позвонила одной из своих верных подруг, Нике. Ника, соответствуя своему имени, была победоносная женщина: самостоятельная, стремительная, прошедшая огонь, воду и трех мужей (со скоростью один муж в два года). Она примчалась на своем огромном белом джипе. Кстати, и сама была блондинка, и любила надевать все белое. И называла себя, шутя, белокурой бестией. Узнав, что Цезарь тоже едет, она, помня особенности его слюнотечения, достала холстину и накрыла заднее сиденье и только после этого пустила туда пса. Тот тяжело прыгнул и сразу же улегся. Камиказа подбежала, села перед дверцей. Не скулила, не лаяла, только поглядывала на Людмилу, понимая, от кого все зависит.
— Мы на свободе! Мы дышим полной грудью! Говорим все, что думаем! Уверенно смотрим в будущее!..
СОЛО НА УНДЕРВУДЕ
Мокер называл Дроздова:
«Толпа из одного человека».
– Это твоя собака? – спросила Людмила Цезаря.
Лично мне будущее представлялось туманным. Баскину — тоже. Мокер явно что-то задумал, но, хитро улыбаясь, помалкивал.
Я говорил:
Цезарь не ответил. Но если бы он мог говорить, то сказал бы: «Опомнитись, Людмила Евгеньевна! Когда у человека есть собака, это понятно. Но чтобы у собаки была собака, это что-то невиданное и неслыханное!»
— Существуют различные курсы — программистов, ювелиров, бухгалтеров…
Тон у меня был неуверенный. Мне было далеко за тридцать. Дроздову и Мокеру — под сорок. Баскину — за пятьдесят. Нелегко в эти годы менять профессию.
– Ну, чего стоишь? Залезай! – сказала Людмила Камиказе. Уговаривать не пришлось, Камиказа тут же прыгнула и пристроилась на краю сиденья.
Мы слышали, что западные люди к таким вещам относятся проще. Был человек коммерсантом, разорился, пошел водить такси. Или наоборот.
Но мы-то устроены по-другому. Ведь журналистика, литература — это наша судьба! Наше святое призвание! Какая уж тут бухгалтерия?! И тем более ювелирное дело. Не говоря о программировании…
Когда приехали в Анисовку, Камиказа, выскочив, тут же направилась к своему дому. А Цезарь бросился к Кравцову. То есть они даже не взглянули друг на друга, не попрощались. И общения особенного меж ними не было, когда они бежали в Сарайск и возвращались оттуда на машине. Тем не менее Камиказа, вернувшись в свой двор, наевшись похлебки с куриными костями и шкурками, которая ждала ее со вчерашнего дня, улегшись на травке возле конуры, потянувшись от усталости, задремала с ясным ощущением: жизнь состоялась. Счастье было. Пусть один раз – но у других и того нет.
К нашим сборищам часто присоединялась местная интеллигенция. В том числе: конферансье Беленький, музыковед Ирина Гольц, фарцовщик Акула, экономист Скафарь, загадочный религиозный деятель Лемкус. Всех нас объединяли поиски работы. Вернее — хотя бы какого-то заработка. Все мы по очереди делились новой информацией.
(Впоследствии откровенничали реже. Каждый был занят собственным трудоустройством. Но тогда в нас еще сохранялся идеализм.)
Конферансье Беленький с порога восклицал:
18
— Я слышал, есть место на питомнике лекарственных змей. Работа несложная. Главное — кормить их четыре раза в сутки. Кое-что убрать, там, вымыть, подмести… Платят — сто шестьдесят в неделю. И голодным, между прочим, не останешься.
— То есть? — гадливо настораживался Баскин. — Что это значит? Что ты хочешь этим сказать?
Кравцов распрощался со всеми, только Хали-Гали не мог найти. Кто-то сказал ему, что он сидит у реки. Мало ему выловленного самолета, он все сома хочет подкараулить. И действительно, Кравцов нашел его у реки: Хали-Гали сидел, опершись спиной о дерево и смотрел на воду.
– Ну как, дед, сома не видно? – спросил Кравцов, садясь рядом. – А я попрощаться пришел.
Беленький в свою очередь повышал голос:
— Думаешь, чем их тут кормят? Мышами? Ни хрена подобного! Это тебе не совдепия! Тут змеи питаются лучше, чем наши космонавты. Все предусмотрено: белки, жиры, углеводы…
Хали-Гали не ответил.
На лице у Баскина выражалось крайнее отвращение:
И тут Кравцов увидел, как взбурлила вода и что-то двинулось там, в глубине. Бурление становилась все более кипучим – и вот блеснула на солнце длинная, темная, мокрая спина, прокатилась дугой, будто кто-то в глубине прокрутил огромное колесо – и опять скрылась. И пошла рябь по воде, удаляясь все дальше.
— Неужели будешь есть из одного корыта со змеями? Стоило ради этого уезжать из Москвы?!
— Почему из одного корыта? Я могу захватить из дома посуду…
– Метров пять, не меньше! – пораженно прошептал Кравцов. И посмотрел на Хали-Гали, чтоб увидеть, как тот радуется. Но Хали-Гали сидел спокойно, чуть наклонив голову и как бы призадумавшись.
Сам Эрик Баскин тяготел к абстрактно-политической деятельности. Он все твердил:
— Мы должны рассказать людям правду о тоталитаризме!
Глаза его были открыты и глядели в сторону сома, но сома не видели.
— Расскажи, — иронизировал Беленький, — а мы послушаем.
Баскин в ответ только мрачно ругался. Действительно, языка он не знал. Как собирался проповедовать — было неясно…
И Кравцов заплакал, глядя на старика, и засмеялся, глядя вслед уходящему чуду, а потом засмеялся, глядя на старика, и заплакал, глядя вслед уходящему чуду. Все перепутал человек. Бывает.
Бывший фарцовщик Акула мечтал о собственном торговом предприятии. Он говорил:
19
— В Москве я жил как фрайер. Покупал у финского туриста зажигалку и делал на этом свой червонец. С элементарного гондона мог наварить три рубля. И я был в порядке. А тут — все заграничное! И никакого дефицита. Разве что кроме наркотиков. А наркотики — это «вилы». Остается «телега», честный производственный бизнес. Меня бы, например, вполне устроила скромная рыбная лавка. Что требует начального капитала…
При слове «капитал» все замолкали.
Минуточку, скажете вы! Но глава ведь названа «Дикий Монах»! А где он?
Музыковед Ирина Гольц выдвигала романтические проекты:
Извините, не успели. И про Дикого Монаха не успели, и не заглянули в села Ивановка и Дубки, не побывали в пустоши «Красный студент», а ведь это всё наш участок... И про отношения Володьки с Клавдией-Анжелой не успели, а также про отношения Мурзина с нею же... И о том, чем обернулось возвращение Кублакова... И даже о том, как, собственно, встретились Кравцов и его жена Людмила, о чем говорили, почему Кравцов принял решение в тот же день уехать...
— В Америке двадцать три процента миллионеров. Хоть одному из них требуется добродетельная жена с утонченными манерами и безупречным эстетическим вкусом?..
Многое осталось, как говорят в кино, за кадром. Но может, мы еще вернемся, еще расскажем про то, что не рассказали. Нужно для этого не много и не мало, а ровно столько, сколько нужно – сильно захотеть.
— Будешь выходить замуж, — говорил Скафарь, — усынови меня. А что особенного? Да, мне сорок лет, ну и что? Так и скажи будущему мужу: «Это — Шурик. Лично я молода, но имею взрослого сына!..»
Тут вмешивался Лемкус:
— Вы просто не знаете американской жизни. Тут есть проверенные и вполне законные способы обогащения. Что может быть проще? Вы идете по фешенебельной Мэдисон-авеню. Навстречу вам собака, элементарный доберман. Вы говорите: «Ах, какая миленькая собачка!» И быстрым движением щелкаете ее по носу. Доберман хватает вас за ногу. Вы теряете сознание. Констатируете нервный шок. Звоните хорошему адвокату. Подаете в суд на хозяина добермана. Требуете компенсации морального и физического ущерба. Хозяин-миллионер выписывает чек на двадцать тысяч…
Мы возражали:
— А если окажется, что собака принадлежит какому-нибудь бродяге? Мало ли на Бродвее черных инвалидов с доберманами?
— Я же говорю не о Бродвее. Я говорю о фешенебельной Мэдисон. Там живут одни миллионеры.
— Там живет художник Попазян, — говорил Скафарь, — он нищий.
Глава 13
— Разве у Попазяна есть собака?
— У Попазяна нет даже тараканов…
(вместо эпилога)
Экономист Скафарь хотел жениться на богатой вдове. Он был высок, худощав и любвеобилен. Кроме того, носил очки, что в российском захолустье считается признаком интеллигентности.
Участок без участвового
Мы интересовались:
— Что же ты скажешь невесте? Хай? А потом?
А что природа делает без нас? А. Володин
Скафарь реагировал тихо и задушевно:
— Подлинное чувство не требует слов. Я буду молча дарить ей цветы…
1
Вновь подавал голос загадочный религиозный деятель Лемкус. Когда-то он был евреем, выехал по израильским документам. Но в Риме его охмурили баптисты, посулив какие-то материальные льготы. Кажется, весьма незначительные. Чем он занимается в Америке, было неясно.
Если бы Кравцов из своего пусть не очень прекрасного, но достаточно далекого далека посмотрел, что происходит во дворе его соседей Суриковых, он не поверил бы своим глазам. Наталья, тихая женщина с милой застенчивой улыбкой, Наталья, работящая жена и заботливая мать, бежит за мужем не с чем-нибудь в руках, а с вилами, размахивает ими и кричит:
Иногда в газете «Слово и дело» появлялись корреспонденции Лемкуса. Например: «Как узреть Бога», «Свет истины», «Задумайтесь, маловеры!».
– Куда спрятал, паразит? Как самому, так сразу есть, а как мне, так сразу нету? Я имею право отдохнуть? А? Стой, кому говорю! Иди сюда!
СОЛО НА УНДЕРВУДЕ
В очередной заметке Лемкуса говорилось:
«Как замечательно выразился Иисус Христос…»
Далее следовала цитата из Нагорной проповеди…
Василию, как мужчине, зазорно бегать. Но вилы не веник, если зацепят, будет не просто больно, а очень больно. И Наталья совсем очумела, ничего не соображает. Да и Василий не вполне свеж, правду-то говоря. Поэтому у него одна забота – не упасть, убегая от жены.
Так Лемкус похвалил способного автора.
Лемкус творчески развивал свои же идеи:
И унять Наталью некому. Мать и отец Василия к ним и близко глаз не кажут, не могут простить снохе, что она их сына чуть в тюрьму не посадила. Мать Натальи тоже не заглядывает, обижена на зятя: не содержит Наталью в достатке и покое, безобразничает.
— Собака, я думаю, это мелко. Есть более эффективные методы. Например, вы покупаете старую машину. Едете в Голливуд. Или в Хьюстон, где полно миллионеров. Целыми днями разъезжаете по улицам. Причем игнорируя светофоры. И, естественно, попадая в аварии. Наконец вас таранит роскошный лимузин. В лимузине сидит нефтяной король. Вы угрожаете ему судебной процедурой. Нефтяной король приходит в ужас. Его время стоит огромных денег. Десять тысяч — минута. Ему гораздо проще откупиться на месте. Выписать чек и ехать по своим делам…
А милиция где? Милиции нет. Кублакова не только не восстановили в должности, но и вообще уволили за его сомнительные поступки: самоутопление разыграл, пистолет бросил, в город убежал. И хоть вернулся, а репутация уже подмочена. Нового же участкового пока не присылают.
— А Бог тебя за это не покарает? — ехидно спрашивал Мокер.
Кроме милиции есть власть политическая: Андрей Ильич Шаров, глава администрации, и экономическая: Лев Ильич Шаров, директор ОАО «Анисовка». Но Андрей Ильич сам сегодня странен: пришел с утра в администрацию не очень ровной походкой, отослал домой секретаршу Стеллу, а потом и всех других сотрудников, заперся – и что там делает, неизвестно. Лев же Ильич уже который день занят масштабной отгрузкой продукции, то есть вина.
С этого, возможно, все и началось. Когда из города одна за другой прибывают автоцистерны, когда открыты хранилища, а вино качают толстыми шлангами наподобие пожарных рукавов, и оно сочится из дыр, струится по бокам цистерн, каплет из неплотных кранов, проливается и льется из всех щелей, оставляя на дворе глубокие лужи, то смешно учитывать, сколько там канистр шоферы себе налили для личного употребления, сколько анисовцы мимоходом нацедили или зачерпнули... Счет идет на тонны и декалитры, торг с представителями оптовиков Лев Ильич ведет о десятках тысяч рублей; сам он, утомленный, не прочь пропустить время от времени стаканчик качественного экспериментального вина, которое подносит ему Геворкян. А уж остальные к вечеру и вовсе лыка не вяжут.
— Не думаю, — отвечал Лемкус, — маловероятно… Бог любит страждущих и неимущих.
— А жуликов? — не унимался Мокер.
Это такое время в Анисовке, когда, кажется, даже собаки пьяны и петухи шатаются. В какой дом ни войди – застолье, куда ни посмотри – поют, пляшут, веселятся и дерутся.
— Взять у богатого — не грех, — реагировал Лемкус.
Шура Курина давно уже не появляется на работе, в магазине, засела дома и предалась воспоминаниям о молодости. На огонек к ней заглянула сперва Сироткина, потом Читыркина. Потом Акупация втерлась со старческой заискивающей наглостью. Играют в карты, выпивают, разговаривают, весело им. И другие женщины потянулись, позавидовав этому веселью. В их числе оказалась и Наталья Сурикова. Выпила, и еще выпила, и еще – и разошлась, засмеялась, забалагурила, забыла обо всем. А тут вино кончилось, она пообещала подругам немедленно принести, помня, что Василий вчера пополнил свои запасы десятилитровой бутылью.
Вот и причина этой странной сцены с вилами и погоней, на которую подивился бы Кравцов, если б увидел.
— Вот и Ленин так думал…
Видеть это со стороны, оставаясь трезвыми и здравыми, могли только два человека: непьющий Стасов и чудом удержавшийся Дуганов. (Мы помним, что в ряду трезвенников упоминали Малаева, но он в это время лежал в районной больнице, в Полынске.)
Дуганову было особенно тяжело.
Шло время. Чьи-то жены работали. Дроздов питался у знакомых, студию ему оплачивала «НАЙАНА». Лемкуса подкармливали баптисты. Ирина Гольц обнаружила в Кливленде богатого родственника.
А мы все строили планы. Пока однажды Мокер не сказал:
2
— А я, представьте себе, знаю, что мы будем делать.
Дуганову было тяжело, в отличие от Стасова: тот не пил и не хотел. Дуганов же не пил, но хотел. Однако потерпев день, второй, он почувствовал, что полегчало. И немного собой загордился. На третий день ему стало совсем легко.
И вот, проходя мимо винзавода, он воззвал к совести Льва Ильича:
– Что это вы с людьми делаете, господин директор? Разложили все село окончательно! И я знаю, для чего! У нас теперь акционерное общество, мы все пайщики, так? Но кто имеет настоящие доходы? Только вы и особо приближенные лица! А кто должен иметь? Все! Но вы всем залили глаза вином, господин директор! Учета нет, контроля нет, что хотите, то и творите!
Дроздов заранее кивнул. Эрик Баскин недоверчиво прищурился. Я вдруг почувствовал странное беспокойство.