– У второй!

– Неважно. Главное: физически Борис Петрович, возможно, здесь и проживал, но сам факт его жизни в Анисовке юридически не зафиксирован.

– Ты сам-то понимаешь, чего говоришь? Я всю жизнь тут прожил, я родился здесь! У меня метрика сохранилась!

Юлюкин невозмутимо слушал крики Ваучера и отвечал обстоятельно, разумно:

– Человек где угодно родиться может. А жить – другое дело.

Даже Андрей Ильич запутался:

– Постой. Так получается, что человек тут был, а его как бы и не было?

– Так и получается. И в данных случаях требуется свидетельство соседей.

– Это мне что же, ходить по людям и просить, чтобы согласились дать показания, что я тут жил? – возмутился Ваучер. – А дом? Дом по-любому есть! И был! Его мой отец строил!

Юлюкина было не просто сбить:

– Отец строил, но по документам он не зафиксирован. Я бы посоветовал сначала оформить документ, что вы тут жили, а к этому документу уже хлопотать насчет документов о доме. Потому что на данный момент юридически считается, Борис Петрович, что факт вашей жизни в Анисовке не доказан!

Ваучер, поглотав воздух, заявил:

– Ну, оглоеды, ничего! Я сейчас к племяннику поеду, он мне все документы выправит! В один момент! Договорились до чего: факт жизни не доказан! Вы у меня за это оскорбление еще прощения попросите! Через суд!



4

Через суд! – мысленно твердил Ваучер, выходя из администрации, хотя сам понимал, что до суда дело доводить не будет. Пока, по крайней мере. Суд – дело ненадежное. Адвокаты, волокита, бумажки, тот тому дал, этот другому еще больше. Как всякий уроженец нашей страны, он не верил в справедливость и действенность судов. Он знал, что всё решают живые люди в зависимости от их положения. И у него, к счастью, есть человек, который заступится, – родной племянник Трошин Илья Дмитриевич, большой человек в городе Сарайске.

И Ваучер отправился к нему немедленно.

Но сначала мы сами появимся у Ильи Дмитриевича. Просто из любопытства. А то получается: торчим в деревне, только про нее и рассказываем, будто больше нигде жизни нет. А она есть, она бурлит и клокочет.

Илья Дмитриевич в своем кабинете вот уже битый час добивается вразумительных слов от подчиненного по фамилии Хорохорьцев.

– Что ты мне подсунул, а? – гремит Трошин. – Вот правильно сказано: попроси дурака бутылку водки принести, так он одну и принесет!

– Но вы же сказали, Илья Дмитриевич, данные за квартал, – оправдывается Хорохорьцев. Мимолетно заметим, что слово квартал он произносит, конечно же, с ударением на первый слог в соответствии с устоявшимися правилами чиновничьего диалекта русского языка.

– Кому сказал? Тебе сказал? – уточняет Трошин.

– Через Симукова.

– А у тебя кто начальник, Симуков или я? – задает Трошин коварный вопрос.

Хорохорьцев ответ знает:

– Вы, конечно...

– Так ты мог уточнить? Мог или нет?

– Симуков сказал...

– Это я уже слышал! Я тебя про другое спрашиваю: ты мог уточнить или не мог?

– Мог, – сознается Хорохорьцев.

– Почему не уточнил?

– Я думал...

– Вот, ё, говорить с вами! Я тебя не спрашиваю, что ты там думал, я спрашиваю: мог уточнить или нет?

– Мог.

– Почему не уточнил?

Хорохорьцев молчит.

Трошин ждет. Он терпелив. Но и его терпение кончается.

– Але, ты заснул, что ли?

– Виноват, Илья Дмитриевич, – кается Хорохорьцев.

– Я и сам знаю, что ты виноват! Меня один-единственный вопрос интересует, на который ты никак не можешь ответить! Или не хочешь! Вопрос-то простой: мог уточнить?

– Мог.

– Почему не уточнил? Может, у нас всю неделю телефоны не работали? Или ты ко мне на этаж подняться не мог, ноги заболели, а в лифте тебя тошнит? А? Или, может, ты подумал, что я тебе уже не начальник? Почему? А? Жду ответа!

Хорохорьцев уже изнемог. Тут на его счастье зазвонил телефон, и Трошин взял трубку.

– Да? Какой дядя? А... Ну, пропустите.

Он брякнул трубкой и приказал Хорохорьцеву:

– Иди. И отчет чтобы послезавтра был! В крайнем случае – к пятнице!

– Так пятница как раз послезавтра.

– Вот и подготовь!

– Постараюсь! – пообещал Хорохорьцев и вымелся из кабинета.

Такова напряженная настоящая жизнь делового города, это вам не семечки лузгать. Но Ваучер не думал об этом, он вошел свойски, попросту.



5

Он вошел попросту, а Илья Дмитриевич тут же переменился, стал приветливым и радушным, велел принести чаю. Спрашивал:

– Ты там не зажился еще, дядь Борь? Или решил остаться?

– Какого шута остаться! Дом продать не могу!

– Не берут? Ну и плюнь на него, – посоветовал племянник.

– Как это плюнь? Это деньги!

– Да какие там деньги? Тебе разве чего не хватает, мы тебя разве обижаем?

– Не обижаете, спасибо. Только ты пойми, это же издевательство! Оказывается, у них дом в планах не значится! И я не значусь!

– Это понятно, прописка-то у тебя другая.

Племянник не мог понять, почему дядя так волнуется из-за пустяков, а Ваучер не мог понять, почему племянник так равнодушен к серьезному делу.

– Да хрен с ней, с пропиской, – закричал Ваучер. – Они не желают признавать, что я там вообще жил!

– Как это?

– А так это! Говорят: нет доказательств!

– Да ты не волнуйся. Что значит нет доказательств? Какие-то у них есть книги учета, записи, всё такое прочее?

– Нету ничего! Что сгорело, что потерялось. А то и сами засунули куда, с них станется!

– Но у тебя-то есть какие-то документы?

– Да тоже ничего нет, – признался Ваучер. – Я сроду об этом не думал. Метрика только и паспорт с местом рождения. А без того, что я там жил, они не желают дом регистрировать, понимаешь ты или нет?

– Понимаю.

– Так навел бы порядок! Ты начальство или нет?

– Я начальство по другим вопросам, дядь Борь. У меня все городское электричество на шее.

– Но ты ведь у другого начальства в друзьях! Сам хвастал, что к губернатору левой ногой дверь открываешь!

– Ну, открываю. Ты хочешь, чтобы я пришел и сказал: помоги моему дяде дом продать?

– Да не в доме дело! Оскорбляют до глубины души, за человека не считают!

– Еще лучше. Это как будет выглядеть? Помоги моему дяде восстановить человеческое достоинство и гражданство в селе Анисовка?

Ваучер обиделся:

– Тебе смешно?

– Дядь Борь, ты пойми: есть знакомства – как золотой фонд. Расходовать надо экономно, а не по мелочам. Если у тебя, не дай бог, что-то серьезное, я хоть до президента дойду, для меня родственники – святое...

– Это мелочь для тебя? Мелочь?! Ладно, племянник! Спасибо! Один раз попросил...

И Ваучер пошел из кабинета.

– Да постой! Дядь Борь, ты чего? Да стой ты! – закричал племянник.

Но Ваучер даже не оглянулся.

Плохо ему было. Тяжело. Это всегда тяжело: когда твердо надеешься на человека, а человек оказывается совсем другим.



6

Человек оказывается совсем другим, если позволить ему быть собой, думала Нина о Нестерове. Но как это сделать?

Она уже довольно часто заходила к нему в гости, но всегда оставалась недовольна результатами разговора. То сама себе начинала казаться какой-то ненатуральной, то Нестеров казался каким-то выдуманным.

Сегодня она решила поговорить просто и спокойно. Не скрывая своего интереса.

И вот сегодня, заглянув и поболтав сначала о пустяках, сказала:

– Сколько тебя знаю, а ничего, в общем-то, не знаю.

– Тебе интересно?

– Да.

– Расскажу. Женат не был. Детей нет. Любил свою профессию, пока мог ею заниматься. Всё.

– Да уж, профессия, – сказала Нина. – Вредная профессия.

– Почему?

– Видишь в человеке не то, что он хочет показать, а то, что есть.

– И что во мне есть?

– Да я не про тебя. Хотя и про тебя тоже. Смешно: Вадик считает, что ты меня приколдовал.

– Я бы с удовольствием... Но в личных отношениях никогда не воздействовал на других людей.

Нестеров помолчал и исправился:

– Соврал. Было дело, воздействовал. На тебя – не хочу.

– Ладно, глупый разговор. Это я так. Ты же знаешь: нормальная женщина к двадцати годам полностью формируется. И потом уже не развивается. – Нина усмехнулась. – А если развивается, то от этого только вред.

– Тогда бросай учиться.

– Не брошу. А надо бы.

Они помолчали – оба, возможно, вспоминая старую психологическую истину, что лучшим способом сокрытия правды является не молчание, а разговор. Только кто какую правду скрывает, вот вопрос...

Тут Нина посмотрела в окно, увидела Вадика, направляющегося к дому Нестерова, встала и хотела выйти, но поняла, что не успеет.

– Несет его, – пробормотала она.

Нестеров тоже увидел Вадика.

– А что?

– Да не хочу, чтобы он меня тут застал. Он буквально вчера говорил, что ты сидишь тут и приманиваешь меня, чтобы я пришла. А я ему: ни за что! А сама, получается, пришла. Смешно, да? Я в той комнате побуду. Вот тоже глупость...

Нина ушла в крохотную спальню, задернула занавеску. Постучав, вошел Вадик – не дождавшись, между прочим, ответа. Вошел решительно и сразу же приступил к делу:

– Здравствуйте, поговорить не хотите?

– Смотря о чем.

– Надеюсь, вы знаете, что я к вам плохо отношусь?

– Теперь знаю. А почему?

– И это вы знаете. Во-первых, всякое психологическое воздействие на человека считаю шарлатанством. И незаконным деянием, говоря юридически. Но это ладно. Мне другое важно. Думаете, я о себе думаю? Нет, о себе я тоже думаю... Скажите честно, какие у вас намерения? Вы человек темный, вас не поймешь. Скажите сами.

– А о каких намерениях речь? В отношении чего? – спросил Нестеров, изо всех сил стараясь не улыбаться.

– Слушайте, что вы притворяетесь?! Ясно же, о чем речь! Просто, если у вас к Нине что-то серьезное, а у нее тоже, я устранюсь. Обещаю.

– Я обязан с тобой об этом говорить?

– Обязаны! Потому что она мне как сестра и даже больше!

– Хорошо.

Нина в спальне замерла. Ждала слов Нестерова.

Но тот после паузы произнес:

– Давай я тебе потом скажу.

– Когда потом? Почему потом?

– Ну, обдумаю.

– Что тут обдумывать? Или да – или нет!

– Что да? Что нет?

– Вот она тоже такая! Заморочили себе голову своей психологией! Ладно. Я понял теперь, что честно вы действовать не собираетесь. То есть что человек вы непорядочный. Значит, имею полное право вам вредить!

– Каким образом?

– А это уж мое дело!

Заявив это, Вадик удалился.

Нестеров заглянул в спальню, увидел открытое окно. Нина исчезла.

Сварливо (по отношению к себе) Нестеров подумал: да уж, психология...



7

Да уж, психология штука тонкая: если человек на что настроится, его с этого настроя трудно сбить. Он и сам себя сбить не может. У Ваучера после того, как он посетил племянника, настрой был деятельный и саркастичный.

По дороге от автобусной остановки к дому он встретил Акупацию, которая поздоровалась с ним обычным порядком:

– Здоров, Ваучер!

– Надо же! – закричал Ваучер. – А я уж начал думать, что я вообще неизвестная личность! Получается, ты меня знаешь?

– Само собой.

– А откуда ты меня знаешь?

– Спросил! Да все тебя знают!

– Да? Интересно, откуда? Меня ведь здесь нет!

Прокричав это, он пошел дальше, оставив Акупацию стоять в большом удивлении.

Дома вырвал из тетради листок и долго что-то сочинял.

Сочинил, пошел по селу. Свернул в магазин. Там ничего не стал покупать, а дал Шуре листок на подпись.

Она прочла: «Свидетельство. Настоящим документом подтверждаем проживание в селе Анисовка гражданина данного села Трошина Бориса Петровича».

– Это что за ерунда, дядь Борь?

– Не ерунда, а документ! – нервно уточнил Ваучер.

– Нет, но смешно же. Такие документы администрация должна выдавать.

– Должна, а не хочет. Наоборот, требует, чтобы народ подтвердил. Я им в нос суну – и пусть умоются! Ты подписывай давай.

– Да легко!

Шура взяла ручку и хотела подписать, но вдруг задумалась. И спросила:

– А почему я первая?

– Какая разница? Шел мимо магазина, вот к тебе первой и зашел.

– Нет, но есть же люди, которые тебя лучше знают, с них начать надо.

– А ты меня не знаешь?

– Знаю... Нет, но мало знаю, если вспомнить. Тебя сроду не было, потом вроде приехал, потом опять уехал. Получается, жил непостоянно. А тут этого не написано.

– Как это не написано?

Шура ткнула в листок:

– Вот – «подтверждаем проживание». Экстрасенс у нас поджился тоже временно, но это ничего не значит. К сожалению.

– Ты смотри внимательно! Проживание в селе Анисовка гражданина данного села! Есть разница? Ну, как гражданин России или там Америки. Он гражданин, а проживать может наездами. Может, он дипломат. Или рыбак дальнего плавания. Ты подтверди факт, что я местный, больше ничего не требуется!

Шура колебалась всё больше:

– Да еще название документа: свидетельство. Как в суде. А я судов боюсь со страшной силой. Сам понимаешь, с товарами имею дело, с деньгами.

– При чем тут твои товары, при чем деньги? – поражался Ваучер человеческой глупости.

– А при том. Мне Клавдия, она человек опытный, говорила: Шура, будь внимательна – любая подпись человека может стать причиной уголовного дела! Вызовут меня, начнут копать по всем статьям. А на мне, между прочим, две тысячи недостачи висит, сама не знаю, откуда взялись.

– Ты не путай кислое с пресным, Шура! При чем тут моя бумага?

Но Шура уже приняла решение и отложила ручку:

– А при том! Спросят: а почему Курина первая подписала? Может, он ей взятку дал! И начнут копать. Им только повод найти!

Ваучер сообразил, что, как ни странно, в словах женщины есть логика.

– Хорошо. Если кто-то уже тут будет, ты подпишешь?

– Если кто-то будет, пожалуйста.

– Смотри, от своих слов не отказывайся!

Выйдя из магазина, Ваучер постоял, подумал: кому доверить право первой подписи? И решил: конечно же, Синицыной!



8

Конечно же, Синицыной, уж кто-кто, а она к нему относится хорошо и даже лучше, чем хорошо. Лично относится.

И Ваучер пошел к Синицыной.

Акупация увидела это, и ей это не очень понравилось. Почему, узнаем позже.

Синицына, прочитав бумагу, спросила:

– А кто сомневается, что ли, что ты тут жил?

– Есть такие придурки. Ты-то не сомневаешься?

– Я еще как не сомневаюсь, – сказала Синицына со значением. Ваучер это значение уловил и чуть не рассмеялся:

– Зоя! Моя ты радость! Ты чего вспомнила?

– Сам знаешь, – сдержанно сказала Зоя Павловна.

– Да это сто лет назад было!

– Для кого сто лет, для кого вчера. Вон там, где черемуха, мы стояли. И ты говорил: Зоя, через пару месяцев вернусь и поженимся. И вернулся. Через пару лет.

– И подождала бы! Кто тебя толкал за Анатолия выходить?

– Так ты сам женился в это время, забыл?

– Разве? Это в каком году? – Ваучер припомнил и согласился. – Похоже, да. Но это же я так, я сдуру! Я развелся сразу же!

– А я знала, сдуру или не сдуру? Нет, я не жалею. Анатолий замечательный человек оказался. А дети вообще как в сказке, прямо не нарадуюсь. Обои с высшим образованием, посты занимают. Всё время к себе зовут.

– Чего ж не едешь? Только не говори, что меня ждала!

– Не скажу. Совестно уже в мои годы кого-то ждать. А то вон Липкина ждала, ждала – и дождалась неизвестно кого. Проходимец какой-то оказался.

– Может, и я проходимец? – озлился Ваучер. – Ладно, Зой, хватит уже про эти дела! Подпиши – и всё тут.

Зоя Павловна положила бумажку на стол, сняла очки и сказала так, будто ее начали просить еще год назад, а она уже сто раз отказывала и вот теперь отказывает сто первый.

– Не подпишу.

– Почему это?

– А потому. Лучше бы уж тебя в самом деле никогда не было. Испортил ты мне жизнь, Боря.

– Но я же был! Не дури, Зой, пожалуйста, подписывай!

– Не подпишу! Из принципа не подпишу! Ты мне столько зла принес, я тебе хоть немножко отомщу! Я, Борис Петрович, для вашего сведения, женщина, а женщина мужчин не должна прощать. Чтобы они не обесстыдились окончательно.

– Так, значит?

– Значит, так.

Поняв, что толку от Синицыной не добиться, Ваучер не побоялся ее обидеть:

– Мелкая ты женщина, вот что я тебе скажу! – заявил он.

– Сам ты мелкий человек! – тут же ответила Зоя Павловна. – Это мне и обидно: что любила мелкого человека!

– Ну, это только твое личное мнение! Остальные считают по-другому, остальные мне цену знают! – похвалился Ваучер.

– Да? А чего же не подписал никто?

– А потому! Потому что я к тебе первой пришел! А ты злыдня оказалась! Нет, правильно я на тебе не женился. Заела бы мою жизнь, я бы давно уже в гробу лежал из-за твоего характера! Да и не собирался я на тебе жениться, между прочим! Так, трепался, лишь бы уговорить в кустах поваляться. А ты поверила. И даже не поверила, а просто нравилось в кустах валяться! Со мной одним, что ли? Да никогда не поверю!

– Что?!

Синицына поднялась, рука ее непроизвольно шарила по столу, который был пуст и чист вследствие ее любви к порядку.

Ваучер понял, что хватил через край. Хотел придумать что-нибудь успокоительно-извинительное, но в этот момент зашла Акупация.

Ваучер сунул свою бумагу в карман, Акупация это, конечно, заметила, но на самого Ваучера при этом как бы даже не обратила внимания.

– Зой, у тебя сепаратор работает? – спросила она.

– Нету его у меня!

– Жаль.

Акупация помялась и вышла. Но далеко от дома не удалялась, ждала на улице.



9

Акупация ждала на улице и дождалась: вскоре вышел Ваучер.

– С какой это ты бумажкой ходишь? – спросила она.

– Да так... Документ...

Ваучер неохотно достал бумагу и показал Акупации.

Она вглядывалась, не могла прочесть.

– Мелко для меня. Чего это?

– Свидетельство, что я проживал в Анисовке.

– Делов-то! Давай подпишу, если тебе надо.

– Потом, – Ваучер забрал у нее листок.

– Почему потом-то?

Ваучер был раздражен предыдущим разговором, поэтому отыгрался на Акупации без стеснения:

– Потому. Все знают, что ты... Не обижайся, но эта самая... Репутация у тебя.

У Акупации задрожали губы:

– Ты не заговаривайся! Что это такое, все походя обижают с утра! – Она вытерла глаза. – Никакой у меня репутации нет!

– Есть. Что ты маленько... ну, с легкой придурью, что ли... Не могу я с тебя серьезный документ начать.

– Сам ты с легкой придурью! А то и с тяжелой! Хотела добро тебе сделать – обойдешься теперь! Как был с молодости грубиян бессовестный, так и остался!

И Акупация ушла от Ваучера, обиженная донельзя.

Синицына наблюдала за этой сценой из окна и была довольна тем, как она кончилась. Потом, подождав, пока Ваучер скроется, она пошла по селу, заходя ко всем подряд. О чем она там говорила, узнаем чуть позже. Хотела было зайти и к Дуганову, но тут Ваучер ее опередил.

– Жалко, – пробормотала она. – Этот может подмахнуть с дури.

Но Дуганов оказался не такой человек, чтобы с дури подмахивать. Наоборот, рассмотрев документ через лупу, которой пользовался вместо очков (все очки для него стали слабоваты), он сказал:

– Неправильно составлено. Надо по форме. А у тебя даже даты нет. Потом слева – фамилия, имя, отчество, разборчиво, а справа – сама подпись. Потом – в какой период? Подтверждаем проживание, а когда?

– Вообще. Как факт.

– Каждый факт имеет свое время. Революция была в семнадцатом году, война началась в сорок первом, и так далее.

Ваучер возмутился:

– Ты еще татаро-монгольское иго вспомни! Я про себя спрашиваю, а не про войну или революцию!

– Так еще трудней! Война-то, все помнят, когда была, а ты когда тут был, я не помню. Если бы написать: Трошин жил здесь в период с такого-то по такой-то год, а потом с такого-то по такой-то, это бы я запросто. А наугад я не могу. Всё-таки документ, ответственное дело.

– Хрен с тобой, можешь от себя лично сделать приписку: жил, но не помню когда.

Дуганов на это пойти не мог:

– Не положено. Документ-то общий! Как я буду на нем свои примечания делать?

– Хорошо, напиши от себя лично отдельную бумагу! – придумал Ваучер.

– Ладно.

– Чего ладно? Пиши!

– Так я вспомнить сначала должен, когда ты тут был, а когда не был! Ты не бойся, я вспомню. Я записи кое-какие вел про жизнь. Вечером заходи.

Ваучер молча взял свой листок и ушел.



10

Он ушел и пошел дальше, и нам, конечно, очень интересно узнать, кто первым подпишет ему бумагу, но история отношений Нестерова и Нины нас тоже волнует, а Нестеров как раз в это время отыскал Нину у берега реки и подошел с разговором:

– Глупо получилось.

– А будет еще глупее, – рассудила Нина. – Вы когда уезжать собираетесь?

– Мы на ты.

– Может быть. Так когда?

– Скоро.

– Когда скоро? Я бы сама уехала, но в общежитии ремонт, а мне больше жить негде.

– Послушай...

– Только вы не думайте, что я вас боюсь или себя боюсь, – спешила не послушать, а сказать Нина, опасаясь, что, послушав, она этого не скажет. – Я пошлости боюсь, Александр Юрьевич. А мой к вам интерес – он какой-то очень пошлый, понимаете?

– Нет, – сказал Нестеров, понимая. Он не хотел понимать. Вернее, не хотел обнаруживать, что понимает.

– Ну да, вы человек широкий, для вас таких вещей, как пошлость, вообще не существует. Другой уровень развития. О чем вы со мной вообще говорить будете, не подумали?

– Когда говорить?

Нина поняла, что в самом деле ее слова подразумевают будущие отношения, а она собиралась как раз сказать, что никаких отношений не будет. И она рассердилась на себя и на Нестерова.

И сказала:

– Никогда!