— Это ничего. Сердце мы вам вылечим. Попробуйте чай. Это хороший чай, грузинский.

— Спасибо, товарищ Сталин, но… дел невпроворот. Нельзя ли отложить чаепитие до следующего раза?

Генсек нахмурился.

— Я грузин, Феликс Эдмундович. А для грузина нет ничего дороже законов гостеприимства. Что скажут люди? Что товарищ Сталин пригласил к себе товарища Дзержинского и даже чаю ему не налил? Пейте, не обижайте меня.

Дзержинский отпил чаю из своего стакана. Потом поискал глазами сахар.

— Чай надо пить без сахара, — назидательно сказал Сталин. — Тогда раскрывается вкус…

Дзержинский кивнул. Некоторое время они пили чай молча.

— Как себя чувствует Софья Сигизмундовна? — наконец прервал молчание Сталин.

— Благодарю вас, неплохо.

— Как Ян? У него ведь, кажется, не слишком крепкое здоровье?

— Да, детство у парня было тяжелым. Перенес цингу, рахит.

— Ничего, откормим, — неожиданно тепло улыбнулся генсек. — Откормим и вылечим. Партия ценит своих работников и членов их семей. Я вам предлагаю поехать на две недели на правительственную дачу в Крыму. Солнце, море, сосны — вернетесь к делам совершенно здоровым…

Внезапно глава ОГПУ, покачнувшись, уперся рукой в стол.

— Что с вами, товарищ Дзержинский? — спросил Сталин, внимательно глядя на него. — Вам нехорошо?

— Нет… Да… Не знаю… Сердце как-то… Жжет. Давит. Я пойду…

Главный чекист поднялся было со стула, но снова покачнулся и, не удержав равновесия, повалился обратно. Теперь он тяжело дышал, опершись руками о стол и опустив глаза вниз. Сталин, не торопясь, нажал кнопку звонка. Вошел Поскребышев.

— Похоже, Феликс Эдмундович чувствует себя не совсем хорошо. — ровным голосом произнес Сталин. — Будьте добры, окажите ему всю необходимую помощь.

— Слушаюсь, — отвечал Поскребышев.

В комнату быстро вошли два охранника, подхватили тяжело дышавшего Дзержинского, почти вынесли его на себе. Поскребышев забрал поднос и стаканы с чаем, тоже вышел из кабинета.

Сталин закурил трубку, поднялся из-за стола, задумчиво поглядел вслед ушедшему помощнику.

— Важно следить за своим здоровьем и не пускать дело на самотек, — сказал он негромко и выпустил дым изо рта. — А насчет Пятакова, товарищ Дзержинский, вы были в корне неправы. Потому что партия сама знает, кто для нее полезен, а без кого можно обойтись…

Эпилог. Парижский ажан и прочая романтика

Ирэн последний раз крутанула колесико мышки, но текст уже больше не двигался, она дошла до заключительной страницы. Посмотрела на Волина, который глядел в смартфон и чему-то улыбался.

— Дочитала? — спросил он.

— Ага, — отвечала Ирэн, глаза у нее горели. — Это очень круто, просто… не знаю, как сказать по-русски. Это настоящие мемуары?

— Настоящие, — отвечал Волин. — Я их нашел в одном старинном доме, когда расследовал одно дело.

— Так что же, выходит, что Дзержинского убил Сталин?

Волин пожал плечами.

— Этого никто не знает. Во всяком случае, вещественных доказательств нет.

— А что есть?

— А есть вот что. Благодаря деятельности Загорского в 1925 году удалось пресечь вывоз музейных шедевров за границу. Однако в 1928 году продажи коллекций возобновились, и занималась этим специальная контора Госторга под названием «Антиквариат». А курировал продажи тот самый Георгий Пятаков, которого безуспешно пытался спихнуть железный Феликс.

Услышав это, Ирэн задумалась ненадолго, потом, хмурясь, поглядела на Волина. Загорский, Юсупов, ворованные шедевры — это, конечно, замечательно, но что делать с убийством Завадского? Орест пожал плечами: нет ничего проще. Надо узнать у «Лё Маре», кто им сдал для продажи юсуповские вещи. Пойдя по следу продавца, она, вероятно, дойдет до убийц.

— Но аукционы не дают сведений о клиентах, — возразила она.

— Очень даже дают, — сказал он, кивая на компьютер, — даже Загорскому дали, а он все-таки был частное лицо. А ты — страж закона. Пошли им официальный запрос в рамках уголовного дела об убийстве — пусть попробуют отказаться!

Ирэн покачала головой. Он не понимает. Полицейский не может давить на аукционный дом, это незаконно. Ей за это так прилетит, что даже подумать страшно.

Волин почесал подбородок и немедленно осенился. Пусть тогда их Николай Николаевич спросит, который Серегин. У него наверняка найдутся аргументы, чтобы разговорить аукционистов.

Иришка нахмурилась.

— Я не хочу быть обязанной Серегину… Он наверняка потребует, чтобы я за это пообедала с ним и его сыночком.

— Ты и не будешь ему обязанной, — отвечал великолепный Орест. — Я сам его попрошу. Он, конечно, поймет, что это для тебя, но формально обращаешься к нему не ты, а я. А я согласен быть обязанным Серегину и даже пообедать с ним — лишь бы руки не распускал.

На том и порешили. Эсэмэску старший следователь послал со своего телефона. Ответ пришел через минуту: «Посмотрю, что можно сделать».

Еще через час пришло новое уведомление. Оно гласило «Продавец юсуповских лотов — некий Хишам ибн Абдалла». Далее следовал телефонный номер загадочного продавца и адрес, по которому он жил.

— И тут арабы, — сказал Волин торжествующе. — Вот скажи мне, какое отношение Хишам ибн Абдалла может иметь к вещам князя Юсупова?

— Ты хулиган и ксенофоб, — хмурясь, заметила Ирэн.

— А по существу?

По существу, видимо, придется ехать к господину Хишаму и спрашивать, откуда у него взялись чужие вещи. И сделать это придется прямо сейчас, пока его не спугнули.

Говоря так, она уже одевалась. Он тоже поднялся и вытащил из шкафа пиджак.

— А ты куда? — спросила Ирэн.

— С тобой.

— Зачем? Ты думаешь, я не справлюсь с этим арабом?

— Ничего подобного, — отвечал он. — Просто среди арабов попадаются очень интересные мужчины. Не хочу сидеть и терзаться ревностью.

Ирэн засмеялась и посмотрела на него неожиданно нежно:

— Кажется, я тебя все-таки люблю, — сказала она со своим очаровательным французским акцентом.

Волин приосанился.

— Мы с тобой оба — юристы, — заметил он строго. — И как юристы мы понимаем, что слова про любовь — это просто слова. Нужны реальные доказательства.

— Доказательства тебе? — переспросила она, опасно щурясь. — Будут тебе доказательства.

Она подошла к нему совсем близко, поднялась на цыпочки и поцеловала его прямо в губы…