Стародворский пожал плечами и признался:

— Да я и не интересовался. Бесполезно. Не разрешат. Тайна следствия. А какое это имеет значение?

— Если мы не имеем возможности ознакомиться с протоколами допросов свидетелей, то почему бы с этими свидетелями не пообщаться? Вдруг они что-то подскажут или наведут на какую-нибудь мысль?

Визитёр из России приблизился к окну. Указывая на нижнюю часть стекла второй, наружной рамы, он спросил:

— Это кто нацарапал?

— Вы о чём?

— Подойдите, пожалуйста.

Стародворский приблизился.

— Видите на стекле вырезано?

— Вот теперь вижу.

— Это латынь: «mors».

— Смерть?

— Именно.

— Вот так-так! И кто же это учудил?

— Я бы тоже хотел это знать.

— Константин Юрьевич, получается, что кто-то вкарабкался снаружи и нацарапал гвоздём эту надпись? Но зачем?

Собеседник покачал головой и ответил:

— Во-первых, не гвоздём, а стеклорезом. Во-вторых, он спокойно забрался по пожарной лестнице. Только вот какой резон ему это было писать? Зачем делать Минору такое предупреждение?

— А, что если это была своего рода чёрная метка?

— Не исключаю.

— Думаете, белогвардейцы?

— Не знаю.

— Я слыхивал, что они не церемонятся.

— По-разному случается.

— Но, если это не их рук дело, тогда чьих?

— Дорогой Георгий Александрович, как говаривал один мой знакомый адвокат из Ставрополя «не стоит гадать, надо расследовать».

Он щёлкнул крышкой золотого Бонэра и сказал:

— Ну что ж, для начала не так уж и мало мы узнали. И я уже понимаю, чем следует заняться в первую очередь. Однако пора обедать. Куда пойдём?

— Я знаю одно прекрасное местечко. Там подают отменные бифштексы и, как раз, сегодня выступает какой-то эмигрантский дуэт из России.

— Замечательно.

— Тогда я распоряжусь насчёт автомобиля.

— Предлагаю пройтись пешком. Заодно нагуляем аппетит.

— Неплохая идея…Да, чуть не забыл. А вы слышали, о необычном убийстве в храме Святого Олафа?

— Пока нет. Я, как вам известно, только вчера приехал. С утра просматривал бумаги, потом мы с вами общались и вот теперь мы здесь, в гостинице. До газет ещё не добрался. Надеюсь, вы мне поведаете об этом происшествии за обедом?

— С большим удовольствием.

— Вот и отлично. Тогда в путь!

III

Общественные сады Таллина располагались на бывших крепостных бастионах: Наблюдательном (горка у Больших морских ворот), Шведском (у Вышгородского замка) и Ингерманландском (горка у Новых ворот). Именно здесь, на последнем бастионе и был устроен летний ресторан, в котором сегодня выступала София Надеждина с аккомпаниатором южного происхождения, то ли греком, то ли турком. Пианист лил в души гостей простую, но в то же время такую русскую мелодию, а ангельский голос пел:

Сердце будто проснулось пугливо, Пережитого стало мне жаль;Пусть же кони с распущенной гривойС бубенцами умчат меня вдаль. Слышу звон бубенцов издалёка — Это тройки знакомый разбег, А вокруг расстелился широкоБелым саваном искристый снег.

— Под такие «Бубенцы», Константин Юрьевич, грех не выпить, хотя я пью очень редко, — признался Стародворский.

— Ваше здоровье!

— И ваше!

Закусив, собеседники, как и вся остальная публика не сводили восторженных глаз с певицы.

Пусть ямщик свою песню затянет, Ветер будет ему подпевать;Что прошло — никогда не настанет, Так зачем же, зачем горевать!

Многие гости ресторана тянули за красавицей припев, и она перешла к последнему куплету:

Звон бубенчиков трепетно можетВоскресить позабытую тень, Мою русскую душу встревожитьИ встряхнуть мою русскую лень!

— Да, хорошая песня. Не слыхал.

— Знаете, мне иногда жаль мне этих эмигрантов. Оторвались от страны, родины, России.

— Они не приняли революцию. Стало быть, враги.

— В таком случае, Константин Юрьевич, предлагаю, поднять рюмку за её победу во всемирном масштабе!

— С большим удовольствием!

— Маслята под водку замечательно идут.

— Закуска, испытанная временем.

— Я смотрю вы ещё фаршированного угря не пробовали. Очень рекомендую, Константин Юрьевич.

— Он мне напоминает змею.

— Что вы! Обязательно попробуйте. Приготовить такое блюдо — настоящее искусство. Меня этим секретам научила хозяйка, у которой я был на постое в сибирской ссылке в девятьсот седьмом году. Хотите расскажу?

— Буду рад послушать.

— Самое сложное в этом блюде — умудриться снять с него кожу. Для этого её надрезают около головы, продёргивают швейной иголкой нитку через глаза, завязывают и подвешивают угря на гвоздь. И только потом, отогнув ножом кожицу около головы, целиком стягивают с рыбы. Угорь скользкий и просто так кожу не снимешь. Для этого надо посыпать руки крупной солью. Потом разрезаем его вдоль туловища, потрошим, моем и вытираем салфеткой. Мясо толчём, добавляем в него намоченную и выжатую булку, мелко нарезанные свежие грибы (лучше шампиньоны, но можно и белые), поджаренную на масле луковицу, петрушку, соль, перец, два яйца, две ложки сметаны. Надобно всё хорошенько размешать и обложить этим фаршем хребтовую кость. Посыпаем всё сухарями и, полив маслом, жарим на сковороде. Хватит одной-двух столовых ложек. Готового угря кладём на блюдо и окатываем соусом. Тут уж всё зависит от ваших предпочтений. Можно белым со сметаной, а можно и как у нас — красным.

— С удовольствием отведаю, — он попробовал. — Да очень вкусно. Пожалуй возьму ещё кусочек.

Насытившись, московский гость положил вилку и сказал:

— Георгий Александрович, но, давайте поговорим о деле.

— Я вас внимательно слушаю.

— Кроме расследования убийства Минора, я должен помочь вам принять золото, перегрузить его на шведский пароход и отправить в Стокгольм. Ведь раньше этим занимался Минор, но он был далёк от контрразведки. И, вероятно, не учёл либо не заметил угрозы.

— Вы имеете в виду слово «смерть» на латыни, вырезанное на стекле?

— Именно. В этой ситуации мне придётся координировать действия центра и вашего торгового представительства. Столица Эстонии кишит агентами враждебных нам стран. Несмотря на это, мы не имеем никакого морального права провалить операцию по транспортировке ценного груза в Швецию. Стокгольм — отправная точка. Вы не хуже меня знаете, как важно сейчас получить возможность не только приобретать за границей боеприпасы, но и помогать нашим иностранным товарищам.

— Я слышал Совнарком собирается закупать паровозы иностранного производства. Это так?

— Совнарком считает, что пришло время готовиться к мирной жизни и строить социализм, — пояснил визави и осведомился: — А что Крафт? Он зафрахтовал пароход в Швеции?

— Ещё вчера. Но пока нет сведений о прибытии золота в Ревель, он вынужден ждать и оплачивать простой в стокгольмском порту. Скорей бы Москва уже определилась.

— Сложность в том, что два парохода должны прибыть одновременно, чтобы без всяких задержек перегрузить золото с одного судна на другой.

— А почему нельзя было отправить золото поездом, а затем уже морем в Стокгольм?

— Приоткрываю вам, как руководителю торгового представительства, занавес: наш человек из эстонской таможни служит в порту. Он и должен «не заметить» золотого груза.

— Благодарю вас, Константин Юрьевич, слава Богу, разъяснили.

— Завтра с утра нам стоит наведаться в местное полицейское управление и выяснить, как движется расследование дела Минора. Возможно, у полиции есть какие-то зацепки. Надо постараться выудить у них максимум сведений об этом происшествии. У нас мало времени.

— Вы считаете убийство Минора совершили агенты Антанты?

— Пока я ничего не считаю, я лишь накапливаю версии. Как говаривал мой старый знакомый из Ставрополя «надобно собрать максимум гипотез, чтобы потом было, что отбрасывать».

— Вы уже второй раз упомянули этого вашего приятеля сыщика. Он жив?

— К сожалению. Эмигрировал в Чехословакию. Открыл в Праге детективное агентство. Борется с советской властью. Непримиримый и умный враг. В моём ведомстве ему давно выписан смертный приговор, но пока его не удаётся исполнить. Он разоблачил нашего ценного агента в Праге… Когда-то мы с ним работали по одному делу. Поверьте, у него есть чему поучиться. Ну, да Бог с ним. Помнится, вы обещали поведать историю о недавнем происшествии в здешнем храме.

— Ага, чуть не забыл. Значит, так…

Стародворский пересказал статью из свежего номера «Последних известий» об убийстве в церкви Святого Олафа и пропаже золотого алтаря в доме Черноголовых. Гость слушал не перебивая, а потом сказал задумчиво:

— Пожалуй, встречу с полицейским начальником мы перенесём на послеобеденное время. А с утра я отправлюсь в этот самый храм. Есть у меня некоторые мысли, требующие проверки.

— Как вам будет угодно. Тут вообще-то не так давно барон Каллас повесился. Известная личность. Ему принадлежали все здешние газеты и журналы. Теперь хозяйничает его зять, который явно симпатизирует нам, и тон эстонской прессы изменился.

— Ещё бы! Столько трудов… — он осёкся.

— Вы хотите сказать, что он не сам повесился? — неуверенно осведомился Стародворский и часто заморгал.

— С чего вы взяли?

— Мне показалось, что смысл ваших слов и говорил о том, что…

— Да бросьте, Георгий Александрович! Давайте-ка лучше опять нальём и послушаем этот чарующий голос несчастной эмигрантки.

— О да, вы правы.

Рюмки опустели, и обаятельная артистка начала исполнять новую песню.

Начальник сектора третьего отдела Региструпра смотрел на сцену, но память невольно уносила его в далёкий 1912 год, когда он впервые встретился с Ардашевым…

Глава 12. Четыре ноты

В храм Святого Олафа Клим Пантелеевич пришёл рано, ещё до начала службы. Лавки были пусты. Неожиданно заиграл орган. Звуки казались волшебными, будто лились из давно ушедшего XVIII века. Исполняли хорошо знакомую «Оркестровую сюиту» № 2 Иоганна Себастьяна Баха. Вернее лишь её часть под названием «Шутка».

Полифоническая пьеса, написанная великим композитором для солирующей флейты в органном исполнении звучала непривычно. В воображении Ардашева ноты создавали не только музыку, но рисовали краски и образы, будто крутили фильму. Казалось, юную красавицу облачили в наряд, сотканный из кисеи утреннего тумана и ввели в залу, где она, увлекаемая стремительным темпом, изящным ритмом и весёлым мотивом понеслась кружиться в бесконечном танце, приковывая к себе внимание десятков восторженных глаз. Неожиданно в окна ворвался молодой ветер. Он унёс пленницу за горизонт. Но не учёл похититель, что вместе с любимой он случайно прихватил и чудесную мелодию, которая продолжала вовлекать его избранницу в нескончаемый вихрь пируэтов, глиссад и фуэте. Ветер метался, стонал и завывал от горя, но не мог остановить возлюбленную. Музыка, заколдовавшая очаровательное создание, была сильнее стихии.

Прозвучала последняя нота и бывший присяжный поверенный, словно очнувшись от музыкального колдовства, поднялся по лестнице на хоры. За мануалами сидел человек. Услышав шаги, он обернулся. Это был ассистент покойного органиста.

— Прекрасная игра, Томас, — улыбнулся Клим Пантелеевич. — Не думал, что вы так великолепно владеете инструментом.

— Благодарю. Очень приятно, — молодой человек поднялся.

Дверь органной комнаты приоткрылась и оттуда выглянул калькант. Он спросил:

— Играем?

— Нет. У нас гость. Простите я забыл, как к вам обращаться.

— Я Ардашев, Клим Пантелеевич.

— Да-да, я помню, вы частный сыщик.

— Пьеса превосходна, спору нет, — проговорил Ардашев, — однако, на мой взгляд, она не совсем подходит к церковной службе.

— Вы правы. Раньше, когда Эстония входила в состав Российской Империи в храмах могла исполнятся лишь духовная музыка и песнопения, внесённые в специальный сборник «Собрания церковных мелодий» и с непосредственного одобрения высшего начальства и местной консистории. Такие нотные тетради есть в каждом лютеранском храме. Исключения, конечно, были, но редко, — пояснил Томас.

— А как же «Пляска смерти» Сен-Санса, которую исполнял покойный господин Бартелсен?

— Это и есть исключение. Последние годы на это смотрят не так строго. А «Шутка» Баха замечательна ещё и тем, что лучше всего способствует развитию техники игры. А мне вскоре предстоит экзамен, — проронил музыкант и тяжело вздохнул.

— На должность органиста?

Томас кивнул.

— Пастор и члены церковных попечительств будут решать, достоин ли я быть принятым в церковнослужители.

— Не знал, что и органисты к ним относятся.

— Кистеры, канторы и органисты — служат по найму и к духовенству не относятся. Для меня главное — органная музыка. Ради неё я годами служил листмейстером.

— Прекрасно вас понимаю.

— Надеюсь, вы не считаете, что это я убил своего учителя? — голос будущего органиста дрогнул, точно порванная струна.

— Вы хотите услышать честный ответ?

— Конечно.

— У вас недостаточно мужества, чтобы отважиться на смертоубийство.

Томас покачал головой и сказал на выдохе:

— Уж лучше так.

— Одного понять не могу, как вы не заметили арбалет на лесах? — Ардашев впился глазами собеседника, точно пытался проникнуть в его мысли.

Молодой человек развёл руками и ответил обречённо:

— Сам не пойму.

— Вот это и вызывает недоумение у полиции.

— Служить ассистентом — не значит только ноты переворачивать. — Органист поднял глаза и принялся увлечённо говорить: — Я должен слушать музыку и следить за регистрами. Их же по-разному можно открывать: быстро или плавно. От этого и звук меняется. Он может быть спокойным или резким. Управлять регистрами — искусство. Конечно, это не игра на басах или мануалах, но, поверьте, не всякий перевертмейстер слышит и понимает своего органиста так, как я чувствовал господина Бартелсена.

— Это все знают, — вмешался в разговор Ильмар и, сверкнув злым взглядом на Ардашева, сказал задиристо: — А если, к примеру, и я самострела не видел, значит, я подозреваемый?

— Послушайте, — Ардашев осмотрел «педальщика» с ног до головы, брезгливо поморщился и вымолвил: — всё забываю, как вас зовут…

— Ильмар, калькант я…

— Так вот, Ильмар, вы свободны. Если понадобитесь, велю вас позвать.

Здоровяк кивнул угодливо и безропотно засеменил по лестнице.

Ардашев провёл ладонью по крышке органа и сказал:

— А вы, Томас, сядьте. — Тот повиновался. — Во время нашей прошлой беседы вы упомянули, что перед тем, как в спину Карла Бартелсена вонзилась стрела, он как-то странно посмотрел на ноты, помните?

— Совершенно верно. Он точно испугался чего-то.

— Нотная тетрадь Бартелсена у вас?

— Да вот она, — он указал на подставку, — «Шутку» Баха я играл по ней. Оставил, как память о своём учителе.

— Не сочтите за труд, откройте партитуру на той самой странице, которая удивила Карла Бартелсена перед смертью.

— Я её запомнил — семнадцатая страница. Вот.

Клим Пантелеевич пробежал лист глазами, а потом сказал:

— Все ноты здесь печатные, да?

— Безусловно.

— А эти четыре ноты в самом верху видите? Они написаны от руки чернилами. Если я правильно помню детские занятия музыкой, то это: до диез — ля — фа диез — ля. Так?



Музыкант воззрился в тетрадь и чуть задумавшись ответил:

— Верно.

— Тогда попробуйте сыграть с любого предшествующего этим нотам места и до середины листа.

— Нет надобности, господин Ардашев.

— Почему?

— Потому что будет какофония.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Но почему написаны именно эти четыре ноты? Возможно, они что-то означают?

Томас пропел:

— До диез — ля — фа диез — ля…

Ардашев уставился вопросительно:

— И?

— Не могу понять.

— Ладно. Тетрадь пусть останется у вас, но вы за неё будете отвечать, поскольку это вещественное доказательство. Я скажу о ней полицейскому инспектору, и он её у вас, скорее всего, позже заберёт.

— А как же я буду играть?

— Как все. В каждой церкви, как только что вы сказали, имеется сборник духовной музыки. Вот и дерзайте. Или хотите проехать в участок и там отдать её?

— Нет-нет, что вы! — дрогнувшим голосом проронил музыкант.

— Вот и славно. Но пока ею вы можете пользоваться.

Клим Пантелеевич спустился вниз и встретил смотрителя храма.

— Извините меня, Айвар, прошлый раз я так и не пожертвовал храму ни одной марки. Убийство господина Бартелсена произвело на меня столь ужасное впечатление, что я об этом просто забыл, — выговорил Ардашев и протянул несколько крупных купюр.

— Не много ли? — у кистера округлились глаза.

— Берите-берите. Возможно, семье органиста нужна помощь. Передайте вдове. Всех благ!

— Да благословит вас Господь за щедроты ваши!

Уже на выходе бывший присяжный поверенный почувствовал чей-то пристальный взгляд. Открывая дверь, он незаметно повернул голову и боковым зрением заметил господина, сидящего на скамье в третьем ряду. В его внешности было что-то неуловимо знакомое. «Нет, не может быть. Наверное, обознался», — подумал Ардашев и вышел на улицу.

Не успел частный сыщик сделать несколько шагов, как рядом с ним остановился серый «Packard Twin Six Touring» с закрытым верхом. Человек, сидящий рядом с водителем изрёк:

— Господин Ардашев, вы должны проехать с нами.

— С кем имею честь?

— Охранная полиция. Капитан Хельмут Пурри. Прошу в машину.

— Что ж, придётся подчиниться, — качнул головой Клим Пантелеевич и сел на заднее сиденье.

Паккард рванул с места так, будто имел не восемьдесят пять лошадиных сил, а все двести.

Глава 13. Вербовочная беседа

Охранная полиция, как позже выяснил статский советник, располагалась в том же самом здании, что и бывшее Губернское Жандармское управление — на улице Железной, дом 12. И номер телефона остался прежний — 361.

Ардашев проследовал за сопровождающими по длинному коридору и оказался в достаточно большой комнате, которая не напоминала собой ни чиновничий кабинет, ни камеру российского судебного следователя, коих за свою адвокатскую практику Клим Пантелеевич насмотрелся до тошноты много. Это была небольшая зала с двумя венскими окнами, поделённая на две зоны, — рабочую и переговорную. В последней стоял диван с фигурными ножками, обтянутый тёмно-синим штофом и три кресла. В центре — небольшой кофейный столик с сигарной коробкой из вишнёвого дерева, мраморной пепельницей и спичечницей на ажурной подставке. У стены — буфет для напитков и посуды. Письменный стол, деревянное кресло и сейф составляли рабочую половину залы. Ровно посередине, у самого входа, отсчитывали и делили людские жизни на равные промежутки времени напольные часы фабрики Густава Беккера.

Господин Пурри указал Ардашеву на кресло, сам уселся напротив и, кивнув в сторону своего спутника, сказал:

— Я вам не представил коллегу. Это агент Иво Терес.

Господин с английскими усами учтиво склонил голову.

— Откровенно говоря, не знаю, как реагировать на наше знакомство. То ли говорить, что мне очень приятно, то ли молчать, то ли вежливо улыбаться. Господа, извольте объяснить причину моего привода в ваше ведомство. Не совсем понимаю, почему из-за вас я должен менять свои планы на день.

Пропустив слова Ардашева мимо ушей, офицер достал из коробки ямайскую сигару «Маканудо».

— Курите? — предложил он.

— Нет, благодарю. Предпочитаю монпансье.

Клим Пантелеевич вынул коробочку ландрина и с невозмутимым видом отправил в рот красную конфетку.

Капитан, отрезав кончик сигары гильотиной, чиркнул спичкой и прикурил. Насладившись первыми, самыми сладкими ощущениями вкуса дорогого табака, он, спросил:

— С какой целью вы прибыли в Эстонию.

— Всегда мечтал осмотреть достопримечательности Ревеля. В особенности тот колодец, куда, по преданиям, чтобы ублажить водяного, ваши «добрые» предки бросали несчастных кошек. Оказалось, что его засыпали ещё в середине прошлого века и на его месте теперь извозчичья биржа. Остальные памятные места ваше столицы перечислять?

— Когда вы впервые познакомились с советским дипломатом Минором?

— А вы не пробовали это выяснить у инспектора Саара?

— Мы бы хотели получить ответ именно от вас.

— Вы уже его получили.

— В прошлом вы были статский или военный?

— Статский. Присяжный поверенный.

— Инспектор Саар упоминал об этом. И о газетах рассказывал. Мы, действительно, отыскали не только статьи о вашим сенсационных расследованиях, но даже нашли в публичной библиотеке одну книгу под вашим авторством. Уже было поверили вам, но на всякий случай, решили полистать «Кавказский календарь», начиная с 1900 года. И сделали интересное открытие: с 1900 года по 1906 год включительно, фамилия Ардашева среди присяжных поверенных Ставропольского Окружного суда не упоминается. Потом — да, действительно, вы внесены в адвокатское сословие. Однако с 1915 года по 1917 о вас снова ни слуху, ни духу. Как вы можете это объяснить?

— Мне кажется, господа, вы неверно строите нашу встречу. — Ардашев перевёл немигающий взгляд с одного собеседника на другого. — Вы почему-то полагаете, что имеете право задавать мне вопросы, а я обязан на них отвечать. Так у нас ничего не выйдет. Уж коли вы заговорили о книгах, то предлагаю открыть последнюю страницу. Другими словами, давайте начнём с конца — что вам от меня нужно?

— Вам не откажешь в логике, — вымолвил агент Терес и тоже прикурил сигару с острова Ямайка.

— Благодарю покорнейше, сударь.

— Как вы относитесь к большевикам?

— Они мои враги.

— Это хорошо, — кивнул господин Пурри. — В таком случае мы готовы говорить с вами на чистоту. Вы очень профессионально определили, что барон Каллас не покончил жизнь самоубийством, а был повешен. Полиция действовала небрежно. Теперь дело об убийстве в Фалле расследует наше ведомство. Мы провели обыск в семействе Аусов — в доме дочери барона и его зятя Юргена Ауса. Так вот его сейф был буквально набит золотыми царскими империалами. Дочь покойного, присутствующая при обыске, была крайне удивлена увиденным и сказала, что никогда раньше эти десятирублёвки у отца не видела. А зять утверждает обратное: мол, это барон приобрёл монеты и вверил ему на хранение. Но с чего бы это Каллас решил отдать их Аусу, если сам имел материальные затруднения? Ведь такая большая сумма могла бы резко улучшить материальное положение Калласа, которому, как теперь известно, с трудом удавалось содержать свою газетную империю. Да и под залог лишь части этого золота любой банк дал бы барону солидный кредит. Золото при нашей сумасшедшей инфляции нынче в цене. И если даже представить, что Аус так же честен, как и его фамилия[21], то тогда мы должны с недоверием отнестись к свидетельству управляющего имением о том, что перед самой смертью у Калласа был русский посетитель, предложивший барону оплатить часть его долгов в обмен на контроль его газетной политики. Однако у нас нет резонов не доверять показаниям Урмаса Коппеля. Мы составили список гостей барона, приглашённых на юбилей, включая артистов, но до сих пор нам не удалось найти ни одного мало-мальски подозрительного лица среди мужчин. К тому же, у всех есть алиби. Каждый из них либо находился в поле зрения других гостей, либо уехал ещё до наступления смерти Калласа. Согласитесь, что ни одна из присутствующих в тот день дам — будь то музыканты или гости — не смогла бы напасть на Калласа и задушить его, а потом суметь ещё и повесить тело на ветку даже с помощью лестницы-стремянки. Для этого нужна недюжинная физическая сила.

— Вы подозреваете большевистских агентов? — подняв брови, осведомился Клим Пантелеевич.

Капитан пожал плечами.

— Это самая вероятная гипотеза. Вы читали в газетах, о том, что уполномоченный Народного Комиссариата Иностранных дел Р.С.Ф.С.Р. в Германии Виктор Копп продал в Берлине драгоценных камней на восемь с половиной миллионов марок?

— «Берлинер Локал-Анцайгер»[22] об этом писала.

— Совершенно верно. Как вы думаете, куда пошли деньги от этой сделки?

— Могу только догадываться, что они потрачены — были или будут — на подрывную деятельность, направленную на совершение в Германии большевистского переворота. Москва мечтает о мировом господстве.

— Абсолютно верно. По нашим данным, вся вырученная от продажи камней сумма была направлена на распространение в Германии большевистской пропаганды в немецких газетах, подкуп редакторов разных изданий, а так же на прямое финансирование коммунистической партии Германии. То же самое происходит и в Эстонии. Нам стало известно, что военная разведка Советской России поделила нашу страну на пять районов. И в каждом — по резиденту, имеющему по три помощника, не считая связных. Всеми агентами руководит главный резидент, находящийся в Петрограде. Представляете, какую борьбу приходится вести нашей молодой республике с Москвой? Недавно нам повезло. Мы смогли арестовать двух русских связных и раскрыть одну конспиративную квартиру, где в ходе обыска нашли не только пачки эстонских марок, но и оружие, и взрывчатку. Поверьте, рано или поздно, ИНО ВЧК[23] или Региструпр попытаются поднять восстание в Таллине, чтобы установить власть коммунистов и объявить Эстонию частью Р.С.Ф.С.Р.[24] Как вы понимаете, наша задача этого не допустить.

— Что ж, господа, спасибо за откровенность, но я не могу понять, зачем мне — частному детективу из Праги — знать все подробности вашей службы? — обратив глаза к потолку, вымолвил Клим Пантелеевич.

— А вы не догадываетесь? — улыбнулся капитан.

— Нет.

— Жаль, господин Ардашев, что вы с нами не откровенны. В таком случае, мне придётся выложить карты. Нам известно, что три года тому назад вы возглавили «Бюро для объединения деятельности различных органов Министерства иностранных дел по контрразведке». И мы приглашаем вас перейти на службу к нам, в политическую полицию Эстонии. Вас ожидает хорошая должность, достойный чин, гражданство, приличное жалование и беспроцентный кредит для того, чтобы обзавестись собственным домом.

Ардашев откинулся на спинку кресла и сказал:

— Ну хорошо, господа. Откровенность за откровенность: благодарю вас за столь щедрое предложение, но дом, а вернее квартира, у меня уже есть, чехословацкое гражданство меня вполне устраивает, а на хлеб насущный я зарабатываю сам, и в этом есть большое преимущество — не нужно никому отдавать честь и кланяться. Что же касается ваших опасений относительно деятельности в Эстонии большевиков, то я их полностью разделяю. Предлагаю вам сотрудничество. Оно будет заключатся в обмене информацией относительно действий Москвы в Таллине. Другими словами, Гражданская война продолжается и красные остаются опасными и коварными врагами. Если я буду располагать сведениями о действиях большевиков на территории Эстонии я незамедлительно вам сообщу. Оставьте мне ваш адрес и номер телефона. Закрытый канал связи и шифр нам не понадобятся, поскольку в случае необходимости я к вам приеду. Для неотложного случая хорошо бы иметь ваш номер телефона или безымянный почтовый ящик, снятый на частное лицо.

— Прекрасно! — обрадовался капитан. — Мы могли бы выделить вам некоторую сумму на расходы. Правда, надобно будет кое-где расписаться…

Ардашев захохотал в голос, но тотчас овладел собой. В его глазах блестели слезинки сдавленного смеха. Достав носовой платок и вытирая глаза, он проронил:

— Простите, господа, не удержался. Вы, я вижу, уже подумали, что завербовали меня, не так ли?

Капитан Пурри дёрнул плечом, но ничего не ответил. Агент Терес уставился в пол. На лицах эстонцев читалась растерянность.

— Нет, деньги мне не нужны, и соответственно, ничего подписывать я не буду. Но вам помогу. Взамен — сущий пустяк — хотел бы ознакомиться со списком лиц, присутствующих на юбилее барона Калласа и взглянуть на протоколы их допросов, если, конечно, они не на эстонском языке. — Клим Пантелеевич вынул из серебряной визитницы карточку и, положив на стол, пояснил: — Здесь пражский адрес моего сыскного агентства и номер телефона. Предлагаю вам, господа, взаимовыгодное сотрудничество.

Капитан подошёл к столу, написал что-то и, передав Ардашеву четвертинку листа почтовой бумаги, вновь уселся в кресло.

Частный сыщик прочёл и отдал записку обратно.

Господин Пурри повертел её в руках и спросил недоумённо:

— Простите, а зачем вы вернули листок? Здесь же всё, о чём вы упомянули: официальный и дополнительный телефонный номер, а так же безымянный почтовый ящик нашей службы.

— Я всё запомнил, а образцы своего почерка лучше оставьте у себя.

— Пожалуй, вы правы. Что ж, тогда позвольте считать нашу встречу законченной. Мы вас покинем. Дела. Через пять минут прямо сюда вам принесут кофе и все материалы, которые вы хотели видеть. Но выписки из них делать нельзя. Можно только читать. Так устроит?

— Вполне.

— Напоследок два слова: по нашим сведениям, в Таллине находится большевистский агент-ликвидатор. Он очень опасен. К сожалению, установить его нам пока не удалось. Есть несколько подозреваемых. За ними ведётся наблюдение, но пока безрезультатно. Имейте это в виду и будьте осторожны. Вы ведь, как нам известно, давно приговорены красными к смерти.

— Спасибо за предупреждение.

— Нам пора.

— Честь имею, господа.

Капитан сдержал слово. Вскоре появился молчаливый человек с подносом, на котором стояла чашка кофе. Он положил перед частным сыщиком папку с протоколами допросов гостей и артистов, присутствующих на юбилее в Фалле. Правда, как выяснил Ардашев, допрошены были не все.

Глава 14. Новости

Покинув здание Охранной полиции, Клим Пантелеевич решил наведаться к инспектору Саару. Во-первых, потому что тот просил у него появиться, а во-вторых, стоило справиться насчёт новых свидетельств и фактов по всем трём убийствам, которые уже должны были появиться.

Путь от здания Охранной полиции до полицейского управления был не самый близкий, но и не очень долгий. По мнению Ардашева, дорога могла занять минут двадцать. Для того, чтобы лучше узнать город, статский советник решил прогуляться.

Сегодня Таллин показался Климу Пантелеевичу безмятежным и спокойным. Царил мир и достаток. Трудно было поверить, что совсем недавно эта страна воевала. Старинные храмы, ратуши, протыкающие своими шпицами небо, узкие витиеватые улочки, выложенные брусчаткой, массивные деревянные двери на старых домах и флюгеры на башнях создавали декорацию средневековой сказки. Но волшебство исчезало, стоило промчаться автомобилю. Выхлопная труба любого железного коня выбрасывала запах синтетического бензина, выгнанного из сланца. Только этот резкий химический дух долго не держался, потому что из открытых окон кафе и бистро выплывали ароматы жареных кофейных бобов и хрустящих, только что вынутых из печи, маковых или кунжутных булочек. Частный сыщик поймал себя на мысли, что передать одним словом этот смешанный, точно взбитый в шейкере бармена городской запах, практически невозможно. Для этого надо его почувствовать.

Свернув за угол, Ардашев увидел надпись на русском языке «Обувная мастерская». Едва он приоткрыл дверь — звякнул колокольчик, и за прилавком возник мужчина в длинном фартуке с густыми и широкими седыми усами, как у моржа.

— Что вам угодно? — спросил он.

— К сожалению, я не прихватил с собой обувь. Она осталась в гостинице. Выскочила часть деревянного гвоздя. Мне кажется, он толще шестнадцатого номера.

По лицу мастера пробежала улыбка.

— Вижу, вы неплохо разбираетесь в сапожном ремесле.

— Так больше полувека живу, — ответил Ардашев.

— Видать, гвоздик тот от каблука отвалился.

— Почему от каблука, а не от подошвы?

— Крупные гвозди бывают единственно дубовые. Их ставят редко и сугубо на каблуки.

— Сколько времени займёт ремонт?

— Пять минут, может даже три. А раз вы у меня впервой, то починю бесплатно. Авось станете чаще заглядывать? — с хитрецой выговорил сапожник.

— Отлично.

Работник почесал затылок и спросил:

— Вы где ботики подбивали? У нас?

— Ну да. В Ревеле.

— Вот! — обрадовался мастер. — И я говорю — «Ревель». А местные дюже оскорбляются, исправляют на «Таллин». Гвоздь-то дубовый. Сам по себе не мог расколоться. Верно, колонули, когда вгоняли. Кто же вам умудрился так напортачить? Дайте-ка отгадаю… — он задумался на мгновенье и воскликнул весело: — А! Знаю! Это подмастерье Яшки Пукина удружил.

— Кто?

— Яко Пукк, ну а по-россейски, — он засмеялся, — Яшка Пукин. Вы тоже, вижу, из наших будете?

— Да, занесла нелёгкая. А откуда известно, что это именно его работа? Я, признаться, имени у сапожника не спрашивал.

— Так у него мастерская в Хлебном переулке, прально?

— Точно.

— А ботинки принимал мальчишка лет пятнадцати, прально?

— Вроде бы, да.

— Дык это сынишка его вам и менял каблук.

— Как удалось это определить?

Сапожник поскрёб подбородок и пояснил:

— Тут вот какое дело. Вбивание деревянных гвоздей требует большой сноровки. У неопытного подмастерья сначала всегда гвозди ломаются. Учиться надо. Я могу с одного удара его вогнать, а обычно требуется два. Первый — лёгкий, он гвоздь твёрдо устанавливает, а второй — посильнее, он его разом всаживает в намеченную дырку. От неё тоже многое зависит. Без форштика[25] не обойтись. Его требуется твёрдо держать в руке, чтобы не качнулся туда-сюда и не изломался. А то потом замучаешься обломанный конец из кожаного отверстия вытаскивать. Он же тонкий, как игла. У хорошего мастера форштик служит долго, пока не истончается. А начинающий и пять штук за день испортить может. Вот у вас: раз гвоздь сломался, следственно, он треснул уже при вбивании. Стало быть, неопытный мастер ладил. А у Яшки Пукка кроме сына других-то помощников и нет. В Таллине всего-то шестнадцать сапожников и только один ученик. Другого не имеется.

— Вот спасибо. Как-нибудь загляну на днях.

Клим Пантелеевич уже взялся за ручку входной двери, как услышал:

— И вам спасибо, Ваше высокородие[26].

Ардашев замер, потом повернулся и спросил:

— А с чином ты не ошибся?

— Никак нет, больше полувека на свете живу. — Мастер усмехнулся в усы и добавил: — И про ботинок вы не свой спрашивали, а чужой. Правда?

— Вот те на, — развёл руками Ардашев. — Откуда узнал?

— Деревянные гвозди ставят либо на сапоги, либо на башмаки. Здесь, в Ревеле, в такой обуви ходят, в основном, в порту. Чаще — грузчики, рыбаки и матросы. Деревянный гвоздь, попав в воду, не ржавеет, а наоборот, разбухает и держит кожу ещё лучше. А вы, ваше высокородие, такую обувь сроду не наденете, побрезгуете.

— Прямо Шерлок Холмс, а не сапожник, — покачивая головой, изумлённо выговорил частный сыщик, — Ну, бывай!

Выйдя на улицу Ардашев достал коробочку ландрина и угостил себя красной конфеткой. В кронах деревьев пели птицы, но их щебетание забивали крики чаек, носившихся над городом. Торговцы на лотках продавали яблоки. Рядом стояли весы и деревянные ящики, устланные соломой и доверху наполненные фруктами. Хочешь — подставляй сумку, хочешь — покупай ящиками. Красные, с лёгким розовым отливом яблоки источали такой аромат, что хотелось, как в детстве, потерев плод об рукав, откусить первый, самый большой и вкусный кусок. Ардашев невольно улыбнулся, вспоминая давно ушедшее детство и родной Ставрополь.

До Глиняной № 6 оставалось всего два квартала.

В полицейское управление Клима Пантелеевича пропустили беспрепятственно, стоило ему сказать, что его ожидает инспектор Саар. Но стучаться в кабинет не пришлось. Полицейский шёл навстречу по коридору.

— Тэрэ![27] — воскликнул он и, улыбаясь, добавил: — Надеюсь, вы уже знаете, что это самое распространённое приветствие в Эстонии?