Во вторник 9 апреля членам лондонского городского совета, которые были осведомлены гораздо лучше заграничных дипломатов и знали, что войска Эдуарда вовсе не были разгромлены, стало известно, что «Эдуард, последний король Англии, спешит в город с сильной армией»[336]. Также совет получил письмо от Уорика, в котором тот требовал сохранить город за королем Генрихом. Давление было так велико, что мэр Джон Стоктон скрылся у себя в спальне и не выходил оттуда. Но в его отсутствие другие члены совета решили не оказывать Эдуарду сопротивления. Причин было множество. Королева Елизавета с дочерьми и новорожденным сыном, а также множество других йоркистов все еще скрывались в Вестминстере, неподалеку от городских стен. К тому же лондонские торговцы одолжили Эдуарду крупную сумму, что, по словам Филиппа де Коммина, хрониста из Бургундии, «вынудило всех купцов, бывших его кредиторами, предстать перед ним». Коммин, который, как всякий хороший хроникер, был охоч до сплетен, также добавил, что «благородные дамы и жены богатых горожан, с которыми у Эдуарда ранее была связь, вынудили своих мужей и родственников принять его сторону»[337].

Эдуард въехал в Лондон в Чистый четверг и обнаружил, что его друзья уже завладели Тауэром. Сторонники графа Уорика, которых можно было узнать по гербу с медведями и посохом с зазубринами на плащах, спешили скрыться. Эдмунд Бофорт, герцог Сомерсет, выехал из Лондона на побережье, где должен был встретить королеву Маргариту. Брат Уорика, предатель Джордж Невилл, архиепископ Йоркский, остался в столице и отвечал за «другого» короля. Когда Эдуард подходил к Лондону, Невилл попытался заручиться поддержкой горожан, устроив уличную процессию во главе с Генрихом VI, но его подняли на смех. Генрих выглядел жалким, потерянным пожилым человеком, вместо роскошного одеяния по последней бургундской моде его плечи покрывал старый синий плащ. На самом деле набожный Генрих оделся в соответствии с церковным календарем: Чистый четверг, день накануне Страстной пятницы, считался днем траура. Тем не менее одному из лондонских хронистов показалось, что «ему как будто не во что было переодеться»[338]. Сама процессия тоже сильного впечатления не производила. Барон Зуш, который нес церемониальный меч, выглядел старым и обессилевшим. Вокруг короля собралась совсем небольшая толпа. И даже символ их сопротивления — поднятый над процессией шест с двумя лисьими хвостами — казался кривым и жалким. Это «больше напоминало театральное представление, чем появление государя перед народом», как записал хроникер. Вот какая атмосфера царила в Лондоне, когда под «всеобщее одобрение горожан», ожидавших его распоряжений, там появился сильный и энергичный Эдуард[339].

Сначала он заехал в собор Святого Павла, чтобы вознести благодарность небесам, а сразу после этого отправился во дворец епископа Лондона в Ламбете, чтобы захватить Генриха VI. Слабый и безучастный, облаченный в поношенную одежду, Генрих обнял Эдуарда и приветствовал его: «Мой кузен Йорк, добро пожаловать. Я знаю, что, пока моя жизнь в твоих руках, я в безопасности»[340]. Эдуард заверил его, что все будет в порядке, и отослал обратно в Тауэр в сопровождении архиепископа Йоркского. Сам же поехал в Вестминстерское аббатство и там вновь вознес благодарности перед алтарем святого Эдуарда, покровителя английской монархии. И только из собора он наконец-то отправился в жилые покои аббатства, где его ожидала королева Елизавета. Она получала от него письма, в которых Эдуард сообщал о своем возвращении, но личная долгожданная встреча не шла с ними ни в какое сравнение. С начала восстания Уорика Елизавета потеряла отца и брата. Она укрывалась в аббатстве полгода, и в официальных записях говорилось, что все это время она испытывала «большие бедствия, горе и тяготы, которые она перенесла с такой покорностью, которая только может быть у живого существа». Королева представила Эдуарду его крошечного тезку, «к величайшей радости короля, его законного сына, принца»[341]. Счастливые воссоединившиеся супруги провели ночь в городе, в замке Бейнардс, принадлежавшем матери Эдуарда. На следующий день, утром Страстной пятницы, Эдуард вместе с братьями и союзниками разрабатывал план на случай «непредвиденных опасностей, которые, вероятно, ожидали их»[342].



«В Великую субботу на Пасхальной неделе, — писал современник, — [Эдуард] покинул город вместе с армией и, медленно продвигаясь вперед, подошел к Барнету в десяти милях от города и там разбил лагерь накануне дня Воскресения Господа нашего»[343]. В армии было два короля, так как Эдуард взял Генриха с собой. Маловероятно, что Генрих сумел бы сбежать или хотя бы задумался о побеге из Тауэра, но очень важно было, чтобы он оставался вместе с войском Эдуарда, так как с другой стороны по дороге из Сент-Олбанса шел граф Уорик. Он наконец-то выехал из Ковентри, «назвав себя командующим Англии, якобы назначенным по воле короля Генриха»[344]. Таким образом, физическое присутствие Генриха на стороне противника графа явно указывало на ложность этого заявления.

Первая встреча двух войск произошла на исходе дня в субботу. Солдаты Эдуарда перехватили и преследовали разведчиков Уорика. Солнце уже садилось, и сражение откладывалось, но стороны фактически могли видеть друг друга. Обе армии разбили лагерь на открытой местности к северу от Барнета. Влажный и холодный ночной воздух прорезали огненные вспышки и грохот пушек со стороны армии Уорика. В темноте толком прицелиться не удавалось, и ядра, не причинив вреда, пролетали над головами солдат короля.

В пасхальное воскресенье светать начало около четырех. Над землей висел густой туман, заполнивший пространство между войсками так, что они «потеряли друг друга из виду». Но почти всем присутствовавшим, в том числе ветеранам Таутона, доводилось сражаться и в худших условиях. Как только показались первые лучи солнца, Эдуард «вверил свое дело и исход сражения Всевышнему», поднял знамена, приказал трубить атаку и повел солдат вперед прямо на огонь вражеской артиллерии[345]. Настал час расплаты.

Эдуард сам стоял во главе своей армии, на левом фланге командовал барон Гастингс, на правом — Ричард, герцог Глостер. Им противостояли Оксфорд, Монтегю, Эксетер и Уорик, который предпочел командовать из тыла. Солдаты в обеих армиях были распределены неравномерно: в восточной части поля боя людей Глостера было гораздо больше, чем солдат Эксетера, Гастингс же с трудом давал отпор Оксфорду на западе. В результате Гастингс понес чудовищные потери, его войско было разбито и бежало назад в Лондон, принеся с собой не имевшие ничего общего с действительностью ужасающие вести о том, что Уорик одержал победу и, убив Кларенса и Глостера, захватил Эдуарда в плен.

Но все было не так. Из-за густого тумана пушки смолкли, и противники сошлись в «жестоком и смертельном» ближнем бою. Эдуард сражался в самом центре, видимость была настолько плохой, что он, как и его солдаты, не мог «разглядеть почти ничего вокруг». Тем не менее он «мужественно, решительно и отважно разил» своих врагов, «с великой жестокостью бил и крушил все, что стояло у него на пути… сперва одной рукой, потом другой… так что перед ним уже ничего не оставалось»[346].

Эдуард привык сражаться без коня, Уорик же, по словам одного хрониста, бросался в бой вместе со своими солдатами, а затем садился на лошадь, «и если он понимал, что перевес на его стороне, то смело шел в атаку вместе с ними, если же нет, то вовремя заботился о себе и своем побеге»[347]. В битве при Барнете его брат Монтегю настоял на том, что Уорик должен продемонстрировать отвагу семьи Невилл и сражаться пешим, отослав лошадей. Это привело к гибели графа. Через несколько часов линии соперников повернулись на девяносто градусов, и позиции двух армий смешались. Граф Оксфорд, вернувшийся из погони за людьми Гастингса, вновь оказался на затянутом туманом поле и пошел в атаку на, как ему казалось, тыловые линии Эдуарда. На самом же деле он наткнулся на солдат Монтегю. В тумане и суматохе битвы отряд Невилла, очевидно, принял герб Оксфорда — звезду — за солнце, которое было на гербе Эдуарда, и тут же обратил оружие против своих союзников[348]. Над армией ланкастерцев Невиллов пронесся крик «Измена», и ее ряды смешались. Посреди этой неразберихи Уорик развернулся, чтобы выбраться с поля боя и спастись. Но доспехи едва позволяли ему идти. Когда ему все-таки удалось найти коня и поскакать в сторону Сент-Олбанса, за ним в погоню бросились йоркисты. Уорика загнали в небольшой лесок у дорожной развилки, схватили и убили, даже не доставив к Эдуарду IV. На поле брани остался его брат Джон, маркиз Монтегю, которого «убили… в открытом бою вместе со многими другими рыцарями, сквайрами, дворянами и прочими»[349].

К восьми утра на Пасху все было кончено. Поле боя было усеяно десятью тысячами выпущенных стрел[350]. Граф Оксфорд бежал в Шотландию. Эксетера бросили умирать, но в конце концов его разыскал слуга, который дотащил его до Лондона и спрятал в Вестминстере. Позже Эксетера забрали из аббатства и заключили в Тауэр, где он провел следующие четыре года. В бою погибли союзники Эдуарда: барон Кромвель, барон Сэй и сэр Уильям Блаунт. Его брат Глостер и шурин барон Скейлз были серьезно ранены. Тысячи убитых с обеих сторон остались лежать на поле брани. На хромых лошадях, с перебинтованными лицами — у некоторых были отрублены носы — еле-еле добрались до Лондона те, кому это было по силам. «Все люди говорят, что за последние сто лет не было в Англии более яростной битвы», — сообщал в одном из писем иностранец, обладавший обширными связями[351]. Не было никакого сомнения в том, что Эдуард одержал громкую победу. По словам хрониста, записавшего официальную историю сражения, святой Георгий, Дева Мария и все святые на небесах рассудили, что истина и правда на стороне Эдуарда. Чтобы продемонстрировать это, тела Уорика и Монтегю привезли в Лондон «в двух ящиках, и их положили на камни внутри церкви Святого Павла, и там они лежали обнаженные, только тряпица была обмотана вокруг срамных мест каждого, и все, кто из Лондона и других мест, могли видеть их, и таковых пришли многие тысячи»[352].

У Эдуарда оставался всего один враг. 16 апреля королю сообщили, что королева Маргарита вместе с сыном, принцем Эдуардом, его женой Анной Невилл и другими сторонниками, включая барона Венлока, наконец-то дождалась попутного ветра из Нормандии и ее флотилия из семнадцати кораблей пристала к южному побережью у Уэймута. Там их встретили союзники: Эдмунд Бофорт, герцог Сомерсет и Джон Куртене, граф Девон. Теперь казалось, что убийствам и разрушениям никогда не наступит конец. Иностранные дипломаты, до которых через пролив долетали обрывки новостей, качали головами и поражались тому, насколько в английской политике все вверх дном. «Лучше бы эта страна и ее народ, в которых нет никакой устойчивости, ушли глубоко под воду, так как писать о них для меня — пытка, и каждый раз о том, что творится в Англии, слышишь разное», — сообщал в письме домой в Милан посол Беттини. Одно можно было сказать наверняка: спокойствия в королевстве не предвиделось.



Армия Ланкастеров пробиралась через суровые земли к северу от Глостера на восточном берегу реки Северн: «поросшие лесом, с узкими тропками и каменистыми дорогами, где не было ни единого хорошего места для привала». Была пятница, 3 мая, и к этому моменту многие из них, включая королеву Маргариту и принца Эдуарда, находились в пути более трех недель. Уже несколько дней их преследовала вражеская королевская армия под командованием Эдуарда IV. Обе армии теперь направлялись к городку Тьюксбери, где была переправа на другой берег реки, откуда открывался путь до самого Уэльса. Оба войска были измотаны, но командующие гнали их вперед. Когда разгорелся бой, казалось, что он станет последним.

Маргарита и принц Эдуард сошли на английский берег в Пасхальное воскресенье, в день битвы под Барнетом. Они сразу начали собирать войска и рассылать соратникам послания, призывая мобилизовать «сколько возможно отрядов в надлежащем военном обмундировании» против «Эдуарда, графа Марча, злостного мятежника и врага нашего короля»[353]. И на их зов ответили: потоки солдат из Девона и Корнуэлла хлынули под ланкастерские знамена. Они образовали опасную недисциплинированную армию, наводившую ужас на те города, через которые она следовала, продвигаясь по приказу Маргариты на север. Они миновали Сомерсет и направились к Котсуолдсу, надеясь либо встретиться в Уэльсе с Джаспером Тюдором, который мог бы обеспечить их верными прежнему королю солдатами, набранными в княжестве, либо дойти до Ланкашира, «где можно было найти множество искусных стрелков из лука»[354]. Пока армия двигалась вперед, Маргарита продолжала вести пропагандистскую работу, чрезмерно оптимистично сообщая королю Франции, что «граф Уорик не мертв, как говорили, но ранен в схватке с королем Эдуардом и скрывается в отдаленном и тайном месте, чтобы излечиться от ран и болезни». Принц Эдуард же, по ее словам, был «в Лондоне в окружении множества сторонников, и большинство простых людей и горожан были к нему расположены и оказывали ему поддержку»[355].

Не успел Эдуард отпраздновать победу под Барнетом, как был вынужден снова встать во главе войска, собранного в Виндзоре 24 апреля, на следующий день после Дня святого Георгия и королевских торжеств в честь годовщины основания ордена Подвязки. Шпионы сообщили ему о перемещениях ланкастерцев, и Эдуард бросился на северо-запад врагам наперерез, надеясь нагнать их в Котсуолдсе. 29 апреля он был в Сайренсестере, а армия Маргариты подошла к Бату. Почти всю оставшуюся неделю две армии следовали друг за другом.

3 мая стоял палящий зной, ланкастерцы через заросли вдоль берега реки пробирались к Тьюксбери. Эдуард, преследуя их, гнал своих солдат вперед, и за двенадцать часов они прошли тридцать одну милю. Возможностей пополнить припасы даже для одной армии в этой местности было ничтожно мало, что уж говорить о двух. Войско Эдуарда совершило марш-бросок, ни разу не остановившись, чтобы поесть или попить воды. «Воды для их лошадей было мало, не считая одного маленького ручья», — писал хронист[356]. Только невероятно сильный лидер мог заставить пять тысяч голодных и мучимых жаждой солдат идти так долго и так быстро. Но Эдуарду это удалось, и вместе с двумя братьями, бароном Гастингсом, Джоном, герцогом Норфолком, своим пасынком Томасом Греем, маркизом Дорсетом, и другими аристократами он со свойственной ему целеустремленностью сумел нагнать ланкастерцев. Днем его разведчики видели вражескую армию «впереди… в пяти или шести милях»[357]. Днем 3 мая солдаты Эдуарда «так сильно устали от переходов и жажды, что не могли двигаться дальше» и разбили лагерь под Тьюксбери[358]. В тот же день около четырех часов к Тьюксбери подошла армия королевы Маргариты. Ее солдаты тоже были измождены многодневным тяжелым переходом. Противники расположились примерно в трех милях друг от друга, прекрасно понимая, что принесет с собой следующий день.

Рано утром в субботу 4 мая Эдуард надел доспехи и разделил армию на три части, которые возглавили те же, что и при Барнете: он сам, Гастингс и блистательный молодой Глостер, который теперь командовал авангардом. Затем «поднялись знамена, грянули трубы, он вверил свою судьбу и исход сражения Всевышнему… Деве Марии, славному мученику святому Георгию и всем святым и пошел в атаку на врагов»[359]. Ланкастерцами командовали принц Эдуард (вместе с бароном Венлоком и сэром Джоном Лангстротером, лордом-приором Святого Иоанна), Эдмунд, герцог Сомерсет, и Джон Куртене, граф Девон. Королева Маргарита находилась вдали от поля боя и, возможно, наблюдала за происходящим из аббатства Тьюксбери, расположенного к северу от позиций Ланкастеров и отделенного от них лугом и несколькими рыбными прудами. На поле боя между двумя армиями проходила дорога, кроме того, путь солдатам преграждало множество «глубоких канав и изгородей, деревьев и кустов». По словам одного автора, это было «очень дурное место».

Атака Эдуарда началась с ливня стрел и орудийного огня, на который противники ответили тем же. Основной удар пришелся на авангард под командованием герцога Сомерсета, и его людям крепко досталось. Солдаты отказывались стоять под смертоносным градом, пока в конце концов герцогу не было приказано атаковать позиции йоркистов. Ланкастерцы побежали вниз по склону холма прямо на центральную часть армии Эдуарда, а не на авангард Глостера, напротив которого они располагались. Войска схлестнулись друг с другом, люди Сомерсета сражались «очень отчаянно», но потом «король, исполненный мужества, пошел против них» и начал оттеснять нападавших обратно на холм.

Перед началом сражения Эдуард отдельно собрал две сотни пикинеров и послал их в ближайший лес, приказав разыскать засаду, приготовленную ланкастерцами. Не обнаружив врагов, пикинеры должны были вернуться на поле боя, что они сами «считали наиболее достойным», и «найти себе наилучшее применение». Это был изящный тактический ход. Солдаты Сомерсета с «невероятной жестокостью» были отброшены назад к своим позициям на холме, и тут сбоку их атаковал отряд копьеносцев Эдуарда, повергнув в полный хаос. Моральный дух солдат Сомерсета пал, и весь его отряд разбежался по лугам и полям, «где они надеялись скрыться от опасности». Как и в битве при Таутоне, луг был залит кровью, а сражение вылилось в беспорядочное бегство: уставших, охваченных ужасом людей догоняли и рубили на куски.

Похоже, разгром Сомерсета ускорил крах всей ланкастерской армии. Барон Венлок был убит, а с ним и граф Девон и брат Сомерсета, Джон Бофорт. Но главная катастрофа заключалась в том, что принц Эдуард, пытавшийся «скрыться внутри города, был убит на поле боя» в самом первом в своей жизни сражении. По свидетельству автора «Хроники Уорикуорта», принц умер, призывая на помощь своего зятя Джорджа, герцога Кларенса[360]. Когда с полководцами ланкастерской армии было покончено, войска рассеялись по полю. Те, кому удалось избежать гибели, надеялись укрыться в аббатстве или многочисленных окрестных церквях. Но далеко не всем это удалось.

Сражение стало решающим, Эдуард «наконец-то одержал славную победу»[361] и, так же как и в битве при Таутоне, намеревался закрепить ее кровавой расправой. С поля боя король отправился прямиком в аббатство Тьюксбери, где, пользуясь правом священного убежища, укрылись Сомерсет и другие лорды. По словам автора «Хроники Уорикуорта», Эдуарда, который вошел в собор аббатства «с мечом» в руке, встретил священник со Священным Писанием и потребовал помиловать тех, кто прятался в соборе. Эдуард, казалось, согласился и приказал похоронить всех павших в битве на освященной земле аббатства «без четвертования или расчленения их тел». Однако два дня спустя Сомерсета, сэра Джона Лангстротера, сэра Хью Куртене и других силой выволокли из аббатства и передали под надзор Глостера, который был констеблем Англии, и графа-маршала Норфолка. Суд под руководством Глостера признал всех виновными, и в тот же день их обезглавили посреди города.

7 мая Эдуард покинул Тьюксбери. Стоило королю отъехать от города, как ему сообщили, что удалось выследить и захватить в плен королеву Маргариту, которая вместе с вдовой своего сына Анной Невилл, графиней Девон, и леди Екатериной Во остановилась в бедном монастыре (вероятно, в приорате Литтл-Малверн) неподалеку. Павшую духом королеву на телеге привезли в Лондон. Ей сохранили жизнь, но ее борьба была окончена. Следующие четыре года Маргарита провела в почетном заключении во владениях Элис де ла Поль, пожилой вдовы герцога Саффолка, некогда важнейшего министра Генриха VI, которая когда-то была фрейлиной королевы. В 1475 году Маргарите в обмен на выкуп позволили вернуться во Францию, где под защитой Людовика XI одинокая, потерпевшая поражение и лишившаяся власти королева, чьи славные дни остались позади, прожила до конца своих дней.

Но оставалась еще одна, последняя волна ланкастерского сопротивления. Когда до Лондона долетела весть о разгроме под Тьюксбери, Томас Невилл, двоюродный брат Уорика, известный всем как «бастард Фоконберга», поднял восстание в Кенте, родном графстве своего отца. Он был чрезвычайно опытным морским капитаном, пиратом и воином. С 10 по 14 мая он ходил вверх и вниз по Темзе, нападая на суда и высаживаясь на берег, и при помощи отборного войска из нескольких сотен человек из Кале атаковал ворота и стены Лондона. Похоже, он надеялся добраться до Генриха VI и освободить его из Тауэра. Но Эдуард предвидел возможные атаки на столицу и оставил Энтони, графа Риверса, командовать обороной города, с чем тот справлялся блестяще. Несмотря на то что Фоконберг установил пушку на южном берегу Темзы, чтобы обстреливать городские стены, разрушил часть Лондонского моста и захватил ворота Элдгейт, Риверс и граф Эссекс с умом организовали оборону, проводили эффективные контратаки и в конце концов оттеснили Фоконберга и его солдат от столицы. Он сел на судно и бежал через пролив. Позже его поймали в Саутгемптоне, передали герцогу Глостеру и казнили. Голову Фоконберга прибили на Лондонском мосту лицом в сторону Кента, откуда начался поднятый им мятеж. С поражением Фоконберга последний очаг сопротивления ланкастерцев был сломлен. Во вторник 21 мая 1471 года Эдуард вновь въехал в Лондон вместе с процессией, которую возглавлял победоносный Глостер, «со свитой, большей, чем какая-либо из его бывших армий, с развернутыми знаменами, которые несли перед ним и знатью из его войска»[362]. Одержавший победу король возвращался в свой город под рев труб, «к величайшей радости и облегчению своих друзей, союзников и доброжелателей… и к большому смятению всех своих врагов».

В ту же ночь умер Генрих VI. По словам исповедника и биографа короля Джона Блакмана, последние дни Генриха одолевали видения, среди прочего из окна он якобы увидел женщину, которая пыталась утопить ребенка, и смог убедить ее этого не делать[363]. Пожалуй, в Тауэре еще никогда не было более безобидного заключенного, но Эдуард больше не собирался неразумно проявлять великодушие. Согласно официальной хронике, отражавшей точку зрения победивших йоркистов, Генрих тяжело воспринял новость об окончательном поражении и смерти сына: «Он ощутил такое глубокое бесчестье, ярость и негодование, что умер от одного только расстройства и уныния»[364]. Это объяснение звучало бы сомнительно, даже если бы нам не было доподлинно известно о том, что в ночь смерти Генриха герцог Глостер был в Тауэре. Более достоверные сведения содержатся в «Хронике Уорикуорта», автор которой сообщает, что Генриха «лишили жизни» между одиннадцатью часами и полуночью[365]. Его тело завернули в холст, на следующий день при свете факелов отнесли в собор Святого Павла и выставили на всеобщее обозрение. На каменный пол собора несколько раз просочилась кровь. Позже тело Генриха перевезли на лодке в аббатство Чертси для погребения (в 1484 году тело эксгумируют и перезахоронят в Виндзоре). Возможно, Генриха забили до смерти: позже обнаружилось, что его светло-каштановые волосы слиплись из-за некой субстанции, похожей на кровь[366].

Новости о «тайном убийстве» Генриха разлетелись быстро. К середине июня при французском дворе все уже знали, что Эдуард IV, стремясь положить войнам конец, принялся физически уничтожать врагов. «Одним словом, он решил раздавить семя», — писал один из послов[367]. Десять лет правления научили Эдуарда быть беспощадным. Вопреки всему он вторгся в Англию, собрал армию, освободил сына и наследника из убежища, в котором тот скрывался, дал два «величайших, жестоких и смертельных» сражения, подавил мятеж, убил или захватил в плен почти всех врагов, расправился со вторым претендентом на трон и его преемником и вернул себе корону[368]. И на все это у него ушло одиннадцать недель. Со времен Генриха V Англия не знала столь успешного и удачливого полководца. По замечанию одного автора, Эдуард был «самым прославленным завоевателем и могущественным монархом, которого восхваляли во всех самых дальних концах страны»[369]. Он доказал свое право на престол, пролив кровь на поле боя. Он был выдающимся королем, наделенным неоспоримой властью и купавшимся в лучах завоеванной славы.

Часть IV

Восхождение Тюдоров

1471–1525

Кого пощадит безумная жажда власти… Доминик Манчини
«Отмститель»

Четырнадцатилетний мальчик вместе с сорокалетним дядей и отрядом верных вассалов ехал через Южный Уэльс в сторону неспокойного лесного края, где замки сурово взирали на путников глазами башенных бойниц. Путешественники направлялись к дельте реки Северн, надеясь встретиться там с королевой Маргаритой и принцем Эдуардом, присоединиться к ланкастерской армии и расправиться с йоркистским самозванцем, который называл себя Эдуардом IV. И мальчик, и мужчина понимали, что если им удастся объединить силы с королевой, то шанс победить будет велик. Десять лет изгнания, мятежей и заговоров наконец-то будут вознаграждены возвращением к власти. Добраться до речной долины стало важнейшей задачей их жизни.

Оба они прекрасно осознавали, на что шли. Мужчина был ветераном многих войн, опытным солдатом, который не раз поднимал сопротивление и умел организовать повстанцев. Мальчик за свою недолгую жизнь тоже успел многое повидать. Его отец умер в тюрьме еще до его рождения. Затем с четырех лет он рос как пленник. С ним прекрасно обращались, и он получил хорошее образование, но все-таки был узником в вооруженном до зубов замке йоркистов в Раглане. Опекуном мальчика был Уильям Герберт, граф Пембрук, который выкупил его за тысячу фунтов, нанял для него блестящих учителей и готовил его к браку с кем-то из своей семьи. Когда мальчику было двенадцать, Герберт взял его с собой в битву при Эджкот-Муре, и там он впервые стал свидетелем отвратительнейшего зрелища, когда люди сотнями рубили друг друга на куски. Герберт тогда погиб — после сражения его казнили. Так что мальчик знал, насколько тонка грань между жизнью и смертью, триумфом и провалом. Как говорится в одном старом стихотворении: «Этот мир переменчив»[370].

И действительно, все постоянно менялось. Стоило им миновать Чепстоу, пришли ужасающие вести. В бойне при Тьюксбери пощады не было никому: королеву схватили, принц и многие их союзники — от Сомерсета и барона Венлока до отрядов верных вассалов, которые восстали, чтобы отстоять право Ланкастеров на трон, — были мертвы. Эта катастрофа затмила даже кошмар при Таутоне. Эдуард с братьями праздновали победу. Мальчик и мужчина понимали, что скоро расправа ждет и их. Продолжать идти вперед было бессмысленно. Единственным разумным решением было как можно быстрее бежать. Генрих Тюдор вместе с дядей Джаспером остановили свой отряд и обратились в бегство.

Ближайшим городом был Чепстоу, и именно туда сначала двинулись Тюдоры вместе с частью вооруженных солдат, которых Джасперу удалось набрать в начале 1471 года. Чепстоу был относительно хорошо укрепленным городом-крепостью, который защищали стены и естественная преграда — река Уэй. Над городом на густо поросшем лесом холме высился замок с башнями. Здесь Тюдоры ненадолго задержались. Джаспер пытался осознать, что Эдуард IV «окончательно сверг» короля, который приходился ему единоутробным братом, и спорил с друзьями о том, «какие шаги лучше предпринять»[371]. Но времени на размышления у него было мало. Чтобы покончить с тем, что осталось от дома Ланкастеров, Эдуард IV наделил сэра Роджера Вона, ветерана битвы при Мортимерс-Кросс, где был схвачен и казнен отец Джаспера Оуэн Тюдор, полномочиями убивать. О Воне отзывались как об «очень доблестном муже», но, к счастью для Тюдоров, он не так поднаторел в искусстве выживания, как Джаспер. Получив предупреждение о том, что Вон выехал на их поиски, старший Тюдор устроил засаду в Чепстоу. Когда Вон въехал в город, его схватили, и Джаспер отомстил за смерть отца, обезглавив этого джентльмена. Однако наслаждаться успехом было некогда. К городу стягивалось все больше людей короля, и Тюдоры спешно отступили в Пембрук на западное побережье Уэльса, где «попали в осаду и оказались в рвах и канавах, из которых не могли выбраться».

В старые добрые 1450-е годы, когда Джаспер сам был графом Пембруком и влиятельнейшим аристократом в Южном Уэльсе, этот крупный приморский город был средоточием его власти. Именно здесь 28 января 1457 года тринадцатилетняя Маргарет Бофорт родила Генриха Тюдора. Этот город давно занимал особое место в сердцах Тюдоров. Но теперь Пембрук превратился в тюрьму. Их мучителем был зять покойного сэра Роджера Вона Морган Томас. Семья Томас традиционно поддерживала Ланкастеров, но, когда Джаспер убил его отца, Морган переметнулся на другую сторону. Он дольше недели продержал Джаспера и Генриха в западне, а они не могли ни пополнить запасы, ни связаться со своими сторонниками.

К счастью, не все члены семьи Томас утратили веру в Ланкастеров. Через неделю после того, как Морган Томас разбил лагерь под Пембруком, на него напал собственный брат Дэвид, который вместе с войском из двух тысяч человек отвлек осаждающих ровно настолько, чтобы Джаспер и Генрих успели выскользнуть через городские ворота и бежать. На этот раз они устремились в Тенби, маленький портовый городок, расположенный на небольшом полуострове в четырех милях к юго-западу от Пембрука и защищенный не хуже его. Стены Тенби когда-то укрепили по приказу самого Джаспера, и они могли по меньшей мере пару месяцев сдерживать натиск войск Эдуарда IV. Тюдоры наняли барк (небольшое трехмачтовое судно) и связались с французским двором, попросив помощи и взамен пообещав «не прекращать войну и беспорядки» как можно дольше. Но бесконечно держать оборону Тенби было невозможно. В середине сентября 1471 года Тюдорам пришлось смириться с неизбежным, покинуть Уэльс и отплыть на континент. Они взяли с собой только часть друзей и слуг, поднялись на борт нанятого Джаспером барка, отошли от берега и доверились морю. Впереди лежал бушующий, объятый штормами пролив[372].



После того как Тюдоры отплыли во Францию, Эдуард наконец-то стал бесспорным хозяином государства. Он все еще был молод — всего за несколько дней до битвы при Тьюксбери ему исполнилось двадцать девять — и взялся перестраивать королевство со свойственной ему неутомимой энергией. У них с Елизаветой подрастало несколько детей, которые были залогом благополучного будущего королевской семьи по линии Эдуарда. Их старшей дочери Елизавете исполнилось шесть, Марии и Сесилии — три и два. Их брат Эдуард, родившийся в ноябре 1470 года, пока все они укрывались в аббатстве, был еще совсем крошкой, но являлся наследником престола. 11 июня 1470 года после церемонии в Вестминстерском аббатстве семимесячный младенец стал принцем Уэльским и графом Честером, а чуть позже ему был пожалован титул герцога Корнуэлла. Меньше чем через месяц, 3 июля, в Вестминстере собрался большой совет, на котором сорок семь архиепископов, епископов, герцогов, графов, баронов и рыцарей поклялись на Евангелии в том, что они признают принца Эдуарда «истинным и несомненным наследником нашего… государя, короны Англии и Франции и лордства Ирландия»[373]. За следующие девять лет у Эдуарда и Елизаветы родились еще шестеро детей: Маргарита — в апреле 1472 года, Ричард, герцог Йоркский, — в августе 1473 года, Анна — в ноябре 1475 года, Джордж, герцог Бедфорд, — в марте 1477 года, Екатерина — в августе 1479 года и Бриджит — в ноябре 1480 года. Все, кроме Джорджа, умершего в возрасте двух лет, пережили младенчество, и короля окружало большое семейство.

Первым делом, вернувшись к власти, Эдуард издал целый ряд правил и распоряжений, касавшихся его двора и двора его детей. Его любовь к пышности и церемониалу, царившим при дворе его зятя Карла, герцога Бургундского, только усилилась, когда он несколько месяцев прожил в изгнании в Нижних землях при дворе, который, по мнению Джона Пастона, уступал в роскоши лишь двору короля Артура[374]. В 1472 году была издана так называемая Черная книга — объемное руководство по организации домашней и внешней, церемониальной жизни короля[375]. В ней до мельчайших подробностей было описано, как в зависимости от их статуса должны вести себя в присутствии короля посетители, а также объем провизии, которую получали слуги и чиновники вплоть до низших должностей. В Черной книге было учтено все: количество буханок хлеба, бутылей с элем, свечей и вязанок дров, которые должны были выдать барону, остановившемуся при дворе, и то, как именно нужно было расстилать скатерть, когда король в компании подданных садился отобедать. Это руководство описывало жизнь самого роскошного в английской истории двора, который поражал иностранных гостей четким сводом правил поведения и преклонением перед монархом. Эдуард отнюдь не подражал придворной жизни Бургундии, а создал совершенно уникальную, ослепительно роскошную и блистательную английскую систему, в которой слышались отголоски славного прошлого и правления его могущественного предка Эдуарда III, жившего в XIV веке[376]. Блеск и помпезность английского двора отразились и в архитектурных проектах периода второго правления Эдуарда IV и не в последнюю очередь в том, как была перестроена часовня колледжа Святого Георгия в Виндзоре. Этот духовный центр ордена Подвязки стал грандиозным шедевром готической архитектуры. Внутри часовню украшали хоры с искусной резьбой, с великолепными статуями и витражными окнами, а кладовые ломились от расшитых облачений священников. За пять лет на переустройство Виндзора Эдуард потратил 6572 фунта. Одновременно масштабная реконструкция шла в крепостях и дворцах в Кале, Ноттингеме, Вестминстере, Гринвиче, Элтеме и в родовом гнезде Йорков в центральных графствах — замке Фотерингей.

Однако Эдуард был занят не только возведением изящных зданий и организацией придворной жизни, ему приходилось управлять целой страной. После смерти Уорика, Монтегю и других повстанцев земельным владениям на юго-западе, на западе центральных графств и на севере нужно было найти новых хозяев. В 1473 году после принятия парламентом указа о возвращении земель Эдуард также присвоил владения и посты, которые ранее были отчуждены от короны. Он поступал так и ранее (в 1461, 1463 и 1467 годах), и это одновременно позволяло улучшить финансовое положение, а также за счет предоставления привилегий заручиться поддержкой подданных без ущерба для королевского благосостояния. К перераспределению земель, титулов, постов и власти Эдуард подходил как к решению головоломки, складывая общую картину из кусочков. Владения в наиболее нестабильных регионах достались тем, кому, по его мнению, Эдуард мог доверять, — членам его семьи. Земли в Девоне, Корнуэлле и на юго-западе получил пасынок короля, Томас Грей, в 1475 году ставший маркизом Дорсетом. Сын и тезка покойного Герберта, Уильям Герберт, стал графом Пембруком и следил за Уэльсом до того, как эту роль взял на себя совет под руководством юного Эдуарда, которому были дарованы традиционные для наследника титулы принца Уэльского и графа Честера[377]. Штаб-квартирой совета был издавна занимаемый Йорками приграничный Ладлоу, а в Уэльсе его представляли королева и ее брат, граф Риверс.

Огромные владения Уорика, которые в случае его естественной смерти отошли бы его брату Монтегю и двум дочерям, были по большей части разделены между братьями короля[378]. В центральных графствах земли, ограниченную автономию и полномочия получил ненадежный Кларенс, но в итоге вся его власть перешла к одному из лучших друзей Эдуарда, его слуге, товарищу и военачальнику — Уильяму, барону Гастингсу. Эдуард оставил за собой возможность напрямую контролировать центральные графства и позже женил второго сына Ричарда, герцога Йоркского, на дочери герцога Норфолка, у которого в этом регионе были свои интересы. Лоскутное одеяло земель соединяли многочисленные связи с детьми короля, его братьями и другими родственниками, а также система делегирования власти. Ничего подобного не происходило со времен расцвета Англии при Эдуарде III[379]. В центре этой паутины находился предприимчивый, неравнодушный, активно вовлеченный в управление страной король. В ходе спора могло оказаться, что Эдуард в деталях знаком с политической ситуацией на низшем, местном уровне. Он назначал людей, связанных с королевским двором, на должности мировых судей и шерифов, чтобы в качестве членов выездных судебных комиссий они «выслушивали и судили» и выполняли функции королевского совета в регионах[380]. Никогда еще прямая королевская власть не распространялась до такой степени вглубь английских графств. По свидетельству одного хрониста, засилье королевских чиновников, которые контролировали «замки, леса, имения и парки», было столь ощутимым, что «любому человеку, каким бы прозорливым он ни был», соверши он какое-либо преступление, «тут же в лицо предъявили бы обвинения». Эдуард постепенно заново выстраивал систему, необходимую для того, чтобы поддерживать закон и порядок в королевстве.

Восстановление страны и королевской власти в Англии в значительной степени опиралось на поддержку безоговорочно верных королю помощников, и мало кто после 1471 года пользовался большим доверием Эдуарда, чем Ричард, герцог Глостер. Он получил в дар поместья Невиллов в опасной из-за вечной нестабильности Северной Англии, которая граничила с непредсказуемым и враждебным шотландским королевством. Лидер такого беспокойного региона должен был быть беспредельно преданным королю, опытным, отважным и искусным воином. Все эти исключительные качества герцог Глостер продемонстрировал в ходе недавних конфликтов. Чтобы укрепить свое положение, в 1472 году Глостер женился на младшей дочери Уорика Анне Невилл (его брат Кларенс во время поднятого им восстания 1469 года женился на старшей сестре Анны Изабелле). Также Глостер получил обширные земельные угодья в герцогстве Ланкастер, в Ричмонде (который некогда принадлежал отцу Генриха Тюдора Эдмунду) и в феодальной иерархии оказался над Генри Перси, графом Нортумберлендом. Он также владел землями в Уэльсе и Восточной Англии, был констеблем и адмиралом Англии.

В 1472 году Ричарду Глостерскому было всего двадцать два года, но он уже ощутимо страдал от сколиоза. Из-за искривления позвоночника он был вынужден ходить, сгорбившись и подняв вверх правое плечо, что, вероятно, причиняло ему боль и вызывало одышку[381]. Позже приехавший в Англию немецкий путешественник Николас фон Поппелау отмечал, что, несмотря на высокий рост, Ричард был худощавым человеком с тонкими руками и ногами. (При росте пять футов восемь дюймов он был ниже своего брата Эдуарда, но все равно очень высоким по меркам своего времени.) Но какими бы ни были физические недостатки Ричарда, они никак не преуменьшали его значимости ни в глазах родного брата, ни в чьих-либо еще. В 1470-е годы, по всеобщему признанию, он был вторым после короля военачальником, деятельным правителем на севере и основным помощником Эдуарда, которому тот доверял больше всех. По словам фон Поппелау, у него было «большое сердце»[382].

Однако этого нельзя было сказать о Джордже, герцоге Кларенсе. Из милосердия Эдуарда и его желания примириться с врагами он извлек больше всех выгоды, и, несмотря на свою ключевую роль в разжигании кризиса, в результате которого его брат потерял престол, Кларенс в полной мере ощутил на себе невероятное королевское великодушие. Ему принадлежали обширные территории в центральных графствах, и вместе с Глостером он был одним из тех, чьи владения после смерти Уорика преумножились. Однако в 1472–1474 годах разделение земель графа привело к серьезным трениям между Кларенсом и Глостером, этот конфликт перекинулся на их владения, привел к беспорядкам в центральных графствах и стал причинять королю все больше беспокойства. Многие годы Эдуард потакал своему безответственному младшему брату и терпел его самые оскорбительные и вероломные выходки, но в конце концов король понял, что Кларенс, похоже, неисправим и никогда не станет заслуживающим доверия и дальновидным членом семьи, одним из тех, на кого во многом опиралась королевская политика. Окончательное падение герцога стало событием, которое производит сильное впечатление даже по меркам того жестокого беспощадного времени.



В пятницу 16 января 1478 года самые влиятельные люди Англии собрались на открытии парламента в Расписанной палате Вестминстерского дворца. Стены просторной залы почти сплошь были покрыты выцветшими фресками на библейские и исторические сюжеты, шестью широкими горизонтальными полосами поднимавшимися к потолку на высоту тридцать футов. Там были царь Давид, Маккавеи, разрушение Храма, семифутовые фигуры добродетелей, одержавших победу над грехами, порхающие над окнами ангелы с коронами и впечатляющее изображение святого Эдуарда Исповедника в день его коронации[383]. Посреди всего этого великолепия на королевском троне восседал Эдуард IV. Перед ним собрались представители народа, перед которыми должен был выступить канцлер Англии Томас Ротерем, епископ Линкольна.

За основу епископ взял два текста — один из Старого Завета, другой из Нового. Первым был знаменитый Псалом 22: «Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться»[384]. Ротерем пояснил, что Всевышний — защитник своего народа. В нем заключается суть человеческого спасения, а значит, первостепенная обязанность людей — повиноваться своему Господину. Здесь епископ перешел ко второму тексту, посланию апостола Павла к римлянам, в котором тот предупреждал их: «Начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч»[385]. Этот мрачный пассаж разъяснял, что те, кто выступает против законной власти, будут прокляты и что благочестивый король, несущий меч, — «Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое». Завершил свою проповедь епископ, вернувшись к псалму и многозначительно напомнив собравшимся, что ожидает тех, кто верен Господу: «Он покоит меня на зеленых пастбищах и водит меня к тихим водам». Всем присутствовавшим в то зимнее утро в Расписанной палате было совершенно ясно, что Томас Ротерем имел в виду.

Герцог Кларенс уже больше полугода находился в Тауэре. 10 июня его привели на встречу с королем, мэром и старейшинами Лондона. Эдуард лично выбранил его перед тем, как бросить в тюрьму. Ни для кого не было секретом, что король и его своенравный брат смотрели друг на друга «не самыми братскими взглядами». Тем не менее то, что король без промедления отправил своего ближайшего взрослого родственника в тюрьму и собирался судить его перед лордами парламента, было чем-то из ряда вон выходящим.

Поведение Кларенса уже давно создавало королю проблемы. Его вражда с Глостером из-за разделения владений Уорика и Невилла в 1472–1474 годах едва не вылилась в вооруженный конфликт и, уж конечно, не способствовала стабильности в королевстве, которую Эдуард, взойдя на престол, хотел вернуть. Соглашение, заключенное в 1474 году по инициативе Эдуарда, окончило этот спор, и обоим соперникам отошли обширные территории. Но Кларенс остался крайне недоволен[386]. Он «все больше и больше отдалялся от короля», погружался в молчание на собраниях совета, отказывался есть и пить в обществе Эдуарда. Это был гнев ребенка, которого виртуозно обошел младший брат. Глостер становился правой рукой короля на севере и его самым верным соратником, Кларенс же чувствовал себя униженным: Эдуард отобрал у него любимое имение и герцогскую резиденцию в Татбери в Стаффордшире и не позволил ему нести военную службу в качестве лорда-наместника Ирландии.

Но за обидой Кларенса на брата стояли и личные причины. Почти сразу после женитьбы Глостера на Анне Невилл она забеременела и в положенный срок родила мальчика, Эдуарда Миддлгемского. Семейная жизнь Кларенса сложилась совсем не так счастливо. В декабре 1476 года его жена Изабелла умерла в возрасте двадцати пяти лет. У Джорджа остались двое детей — Маргарита и Эдуард, которым удастся дожить до совершеннолетия, — но кончина жены стала для него страшным ударом. Вероятно, Изабелла умерла от осложнений после родов, но Кларенс считал, что причина в другом. Возможно, горе лишило его рассудка, а может, он решил отомстить за смерть Изабеллы, потому что по природе своей был человеком мстительным, ограниченным и неразумным. В два часа дня в субботу 12 апреля 1477 года толпа из восьмидесяти «буйных и неуправляемых людей», верных герцогу, напала на поместье Кейфорд в Сомерсете и схватила женщину по имени Анкаретта Твинхо, которая когда-то была служанкой герцогини Изабеллы. Твинхо похитили и с невероятной скоростью провезли через всю страну: из Кейфорда в Бат, из Бата в Сайренсестер, из Сайренсестера в Уорик. В Уорике, где она оказалась на закате в понедельник 14 апреля, ее бросили в темницу. На следующий день в шесть утра несчастную женщину привели в Уорикскую ратушу, где суд вершил лично Кларенс, обвинив ее в том, что та якобы убила Изабеллу, подав ей «отравленное питье из эля, смешанного с ядом». Обвинение звучало смехотворно (не в последнюю очередь потому, что преступление предположительно было совершено 10 октября 1477 года, более чем за два месяца до смерти герцогини), но Кларенс сделал так, что за те три часа, что Анкаретта Твинхо провела в ратуше, она предстала перед судом, была обвинена в убийстве, пережила пытки и была признана виновной, а затем ее протащили по улицам Уорика и повесили. В этом процессе отсутствовала даже видимость правосудия. Несколько присяжных, вынесших под давлением обвинительный приговор, не таясь, подходили к Твинхо с «величайшими угрызениями совести, понимая, что они вынесли неправильное решение» и «жалобно просили прощения», пока несчастную не казнили[387].

Этот опрометчивый поступок был серьезным нарушением — герцогу королевских кровей не пристало подрывать судебную процедуру и убивать невинных людей. Но вероятнее всего, он сошел бы Кларенсу с рук, если бы позже он не вмешался в намного более серьезное уголовное дело.

В этом деле фигурировали трое: член совета и капеллан Мертон-колледжа в Оксфорде, которых звали мастер Джон Стейси и Томас Блейк, и грубый и жестокий землевладелец из центральной Англии по имени Томас Бюрде. Они были арестованы и обвинялись в том, что пытались предсказать смерть короля, используя колдовство. В середине XV века к черной магии, алхимии, астрологии и колдовству относились очень серьезно. В конце концов, тридцать лет назад благодаря обвинению Элеоноры Кобэм в колдовстве удалось лишить власти Хамфри, герцога Глостера. Трое мужчин предстали перед судом из самых знатных английских аристократов по обвинению в попытке предсказать дату кончины Эдуарда IV и его старшего сына, так как «король, узнав об этом, был бы опечален… и его жизнь прервалась бы раньше». Всех их признали виновными. 19 мая 1477 года Бюрде и Стейси протащили на деревянных салазках до Тайберна и, несмотря на их мольбы и заявления о невиновности, повесили. Блейка помиловали. На этом дело закончилось бы, не вмешайся Кларенс, так как Бюрде, как оказалось, был одним из его слуг. Через два дня после повешений Кларенс прибыл на собрание совета, зачитал заявление о невиновности от лица обоих казненных и тут же вышел из зала. Даже если связь Бюрде и Кларенса вначале не бросила тень подозрения на герцога, теперь тот факт, что он упорно защищал преступника, обвиненного в измене, наверняка заставил многих задуматься.

Именно эти события к лету 1477 года окончательно убедили Эдуарда IV в том, что Кларенса опасно оставлять на свободе. Первым сигналом недовольства короля было то, что Эдуард категорически запретил Кларенсу жениться во второй раз. Король «чинил всевозможные препятствия на пути» потенциального союза брата и с Марией Бургундской (единственной наследницей Карла Смелого после смерти герцога Бургундского в 1477 году), и с Маргаритой Стюарт, сестрой короля Шотландии Якова III[388]. Именно в этот момент между братьями начала разгораться неприязнь, которую, по словам хрониста, подогревали «льстецы, снующие туда-сюда, от одной стороны к другой, передававшие туда и обратно слова, сказанные каждым из братьев, даже если они разговаривали тайно за закрытыми дверями»[389].

Когда в январе 1478 года в Расписанной палате собрался парламент, всем было ясно, что время герцога вышло. Всю осень накануне заседания окружение короля (в основном его родня из семьи Вудвилл) выстраивало вокруг Кларенса обвинение, речь в котором шла отнюдь не только о злоупотреблении правосудием, нарушении судебного процесса и пренебрежении здравым смыслом после смерти жены. Все предыдущие проступки герцога и его омерзительные преступления теперь были собраны вместе и стали орудием уничтожения Кларенса. Собравшийся парламент состоял по большей части из вассалов, слуг и приближенных короля и королевы. В течение следующих нескольких месяцев на заседаниях в Вестминстерском аббатстве разворачивалась беспощадная политическая драма, в ходе которой Эдуард IV сам, не опираясь на советников, вел дело против брата. «Ни один человек не обмолвился с герцогом ни словом, кроме короля», — писал хронист. Он также отметил, что Кларенсу отказали в праве иметь адвоката: «Никто не отвечал на вопросы короля, кроме самого герцога». Вызвали свидетелей, но очевидцам процесса все они показались королевскими доносчиками. С самого начала было ясно, что Кларенс обречен. Тем временем за стенами Вестминстера король планировал целую череду роскошных празднеств и шествий в честь брака своего второго сына, четырехлетнего Ричарда, герцога Йоркского, и шестилетней Анны Моубрей, единственной наследницы герцога Норфолка.

Большое королевское семейство во главе с Вудвиллами и парой знатных супругов пировало и веселилось в то время, как в парламентской зале, где царило страшное напряжение, король планомерно расправлялся с Кларенсом.

В конце концов в начале февраля 1478 года произошло неизбежное: судебное разбирательство завершилось, и Генри Стаффорд, герцог Бекингем, свояк короля, женатый на Екатерине Вудвилл, огласил приговор в парламенте. Кларенс был осужден за измену и признан виновным в невероятном количестве преступлений, которые позже были перечислены в парламентском билле об опале. Он якобы участвовал в «заговоре против [короля], королевы, их сына и наследника и многих представителей знати королевства». Несмотря на то что Эдуард «всегда любил и щедро награждал его», он «в прошлом горько оскорбил короля, став причиной его изгнания из королевства и заставив парламент лишить его и его наследников права на корону. Все это король простил ему, но герцог продолжил плести заговоры против него, добиваясь его гибели и используя силы как внутренние, так и внешние». За этим следовал перечень конкретных преступлений:

«[Герцог] стремился обратить подданных [Эдуарда] против него, утверждая, что Томас Бюрде был несправедливо казнен и что король прибегнул к колдовству. Он также утверждал, что король — незаконнорожденный и не может править, и заставлял людей приносить ему клятву верности, не отказываясь от клятвы, данной королю. Он обвинил короля в том, что тот лишил его средств к существованию и намеревался покончить с ним. Он хранил заверенную большой печатью копию соглашения между ним и королевой Маргаритой о том, что он получит корону, если линия Генриха VI прервется. Он намеревался пойти с войной на короля в Англии, и его солдаты должны были быть готовы выступить через час после приказа. Таким образом, герцог доказал, что он неисправим и его прощение стало бы угрозой для всеобщего блага, которое король обязан поддерживать»[390].

В билле об опале значилось, что герцога обвиняли в государственной измене. Документ был подписан лично Эдуардом.

Несколько дней король колебался, должен ли его брат понести наказание, соответствовавшее заявленным преступлениям. Но после того как Палата общин пожаловалась на эту задержку, 18 февраля Джордж, герцог Кларенс, был казнен в Тауэре. Установить, как именно он окончил жизнь, так и не удалось, но, согласно давней традиции, его должны были головой вниз опустить в бочонок с мальвазией и утопить[391]. Позже его останки захоронили в аббатстве Тьюксбери. Вот такой печальный конец постиг этого пустого и неблагодарного человека, который для многих был вечной помехой и стал жертвой собственной опрометчивости. Эдуард раскаивался в смерти брата и много средств вложил в то, чтобы поправить его финансовое положение и состояние, но после казни Кларенса власть Эдуарда оказалась в куда большей безопасности. К 1479 году почти все, что могло угрожать дому Йорков и внутри страны, и за ее пределами, было уничтожено. Оставался лишь один человек, который мог представлять хоть какую-то опасность для английской короны. Далеко за морем жил Генрих Тюдор, а вместе с ним все еще тлел тусклый огонек ланкастерского сопротивления. Но в 1478 году он едва ли мог быть угрозой для Эдуарда IV, короля, которому в полной мере удалось продемонстрировать сказанное когда-то апостолом Павлом римлянам: «А противящиеся сами навлекут на себя осуждение»[392].

Единственный живой росток

В середине сентября 1471 года судно Джаспера и Генриха Тюдоров прибило к западному побережью Бретани в районе маленького рыбацкого порта Ле-Конке. Позади было опасное плавание и бушующие штормы, но ветер был милостив к ним и направил их барк к землям герцога Бретани Франциска II. Франциск был мудрым политиком и радушным хозяином. Когда Джаспер и Генрих оказались у него при дворе, он обращался с ними «очень великодушно для пленников», каковыми они теперь были[393]. Тюдоры будут пользоваться милостью герцога больше десяти лет.

Пока Эдуард возрождал Англию, беглецы Джаспер и Генрих жили за морем в почете и уважении. Резиденция герцога находилась в Шато де л\'Эрмин в Ване, огромном, хорошо укрепленном дворце с великолепными конюшнями, теннисными кортами и собственным монетным двором. С покорившимися власти Франциска Тюдорами обращались с «честью, любезностью и благосклонностью» и развлекали их так, будто «они были братьями [герцога]». Франциск обещал, что они вольны «переезжать, куда им вздумается, не подвергаясь опасности». Но это было заведомой ложью. В октябре 1472 года из Вана Тюдоров перевезли под надзор Жана дю Кёльнека, адмирала Бретани, который поселил их в небольшом, окруженном рвом замке Сусиньо, расположенном на полуострове между океаном и заливом Морбиан. Затем, когда появились опасения, что Сусиньо слишком уязвим для нападения с моря и Тюдоров могут похитить, их перевезли в Нант. Там им суждено было стать пешками в дипломатических интригах герцога Франциска II, Людовика XI и Эдуарда IV.

В 1470-е годы Эдуард был занят тем, что пытался усмирить и королевство, и родного брата, но всегда помнил о том, что, как бы ему ни хотелось, он не мог дотянуться до единственных уцелевших Ланкастеров. По словам итальянского историка Полидора Вергилия, Генрих был «единственным живым ростком одной крови с Генрихом VI», и король Англии неоднократно пытался добиться его возвращения из Бретани «дарами, обещаниями и молитвами»[394].

За опеку над Генрихом с ним соперничал Людовик XI. Король Франции резонно полагал, что, окажись Тюдоры в его распоряжении, он сможет оказывать давление на английского монарха. В 1474 году Людовик попытался заполучить Джаспера и Генриха и для этого отправил в Бретань своего посла Гийома Компэна. Тот должен был убедить герцога в том, что, поскольку Джаспер состоял на службе у французского короля (и был родственником Людовика), он и его племянник должны быть освобождены и переданы Франции. Франциск отказал послу, в свою очередь решив использовать Тюдоров как инструмент давления на Францию. Но он дал согласие на переезд Джаспера и Генриха из Нанта. В начале 1474 года Джаспера перевезли в замок Жослен в двадцати пяти милях от Вана, а Генрих оказался под присмотром маршала Бретани Жана де Рьё в недавно построенном и усиленно охраняемом замке Ларгоэ. Он снова был взаперти в роскошных покоях, которые находились на шестом этаже огромной семиэтажной восьмиугольной башни д\'Элвен[395]. У семнадцатилетнего Генриха Тюдора было все, что нужно для жизни, но уехать он никуда не мог.

В июне 1475 года Эдуард IV с большой армией вторгся во Францию. Для того чтобы собрать средства на эту кампанию, пришлось повысить налоги, как при Генрихе V. В соответствии с проверенной временем традицией Эдуард провозгласил себя королем Франции и герцогом Нормандии и Гаскони, тем самым озвучив притязания всех своих предков-Плантагенетов со времен Генриха II и Ричарда Львиное Сердце. С флотом из пятисот арендованных голландских судов он высадился в Кале с пятью сотнями конных рыцарей, пятнадцатью тысячами лучников, «не считая великого множества пеших солдат». Даже учитывая возможные преувеличения в оценке численности английской армии, современнику из окружения французского короля она показалась «самой многочисленной и дисциплинированной, лучше всего экипированной и вооруженной, чем силы какого-либо правителя или народа, которые когда-либо вторгались во Францию»[396]. Тем не менее действия Эдуарда не встретили поддержки Бургундии или Бретани. После нескольких мелких и ни к чему не приведших стычек 29 августа кампания завершилась встречей Людовика XI и Эдуарда на мосту через реку Сомма в городе Пикиньи, где они собирались обсудить условия соглашения. Эдуард вытянул из Людовика семилетнее перемирие и солидную компенсацию. В отличие от масштабных кампаний Столетней войны, которым Эдуард хотел подражать, вторжение 1475 года походило скорее на мелкую провинциальную вылазку и отличалось лишь тем, что король умудрился собрать с подданных огромную сумму налогов, но так и не начал войну, для которой они предназначались. После соглашения в Пикиньи положение Тюдоров серьезно осложнилось, так как по одному из условий Людовик обещал не нападать на Бретань. Эдуард ожидал, что герцог Франциск будет очень ему благодарен, и, дав понять, что с ним будут хорошо обращаться, возобновил попытки выманить Генриха Тюдора из Бретани и привлечь его к ответственности в Англии. И Эдуарду это почти удалось. Через год просьбы короля утомили герцога, и он согласился вернуть своих подопечных на родину.

В ноябре 1476 года английские суда, готовые вернуть в Англию блудного Тюдора, покачивались на волнах у бретонского побережья. Но когда Генриха привезли в порт Сен-Мало, он, «зная, что его везут на смерть, повредился рассудком и был охвачен лихорадкой»[397]. Эта болезнь могла быть притворной, реальной или психосоматической, но она спасла ему жизнь. Генрих укрылся в убежище при одной из церквей Сен-Мало, чтобы поправиться, и пока он был там, герцог Франциск передумал. Он послал за Генрихом гонцов, призывая его вернуться в Шато дэ л\'Эрмин. Джаспер также прибыл туда из замка Жослин. Таким образом Тюдорам удалось избежать возвращения в Англию, а король понял, что, для того чтобы навсегда расправиться с теми, кто представлял для него угрозу, придется сменить тактику.



Маргарет Бофорт, оставшаяся в Англии мать Генриха Тюдора, после возвращения йоркистов к власти решила пойти по пути примирения. Небольшого роста, она производила на окружающих впечатление внутренней силой и упорством. Маргарита была прекрасно образованной и практичной деловой женщиной и неустанно заботилась о том, чтобы в меру своих сил защитить наследство сына и обеспечить его будущее. Когда чумной зимой 1457 года Генрих появился на свет в замке Пембрук, ей было всего тринадцать лет, и роды прошли для нее крайне тяжело. Тем не менее после смерти первого мужа Эдмунда Тюдора она выходила замуж еще дважды. В 1461 году она вышла за Генри Стаффорда, второго сына Хамфри Стаффорда, покойного герцога Бекингема. После свадьбы ей пришлось расстаться с четырехлетним сыном, но она навещала мальчика, который провел детство в замке Раглан. После освобождения Генриха IV из Тауэра мать и сын смогли ненадолго воссоединиться, и Маргарита вместе с маленьким Генрихом Тюдором отправилась вверх по Темзе в Вестминстер, чтобы встретиться с королем. (По словам Полидора Вергилия, постаревший монарх взглянул на мальчика и со свойственным ему простосердечием заметил: «Это воистину тот, кому и мы, и наши противники должны уступить и передать власть». Этим загадочным словам Маргарита позже придавала большое значение[398].) Но стоило Эдуарду IV вернуться к власти, обстоятельства вновь разлучили мать и сына. Двоюродного брата Маргариты, Эдмунда, герцога Сомерсета, после битвы при Тьюксбери выволокли из священного убежища и обезглавили, другой ее двоюродный брат, Джон, маркиз Дорсет, погиб на поле боя. Джаспер и Генрих сбежали на континент. Последний раз Маргарита видела Генриха 11 ноября 1470 года, но, сколько бы ни длилась их разлука, не прекращала заботиться о его наследстве, которое заключалось в значительных земельных владениях и доходах на юге Англии и в центральных графствах. Все, что могла, она передавала своему единственному сыну, жившему в изгнании.

Муж Маргариты, Стаффорд, умер 4 октября 1471 года. До этого его полгода мучали приступы болезни и слабость, вызванные ранами, которые он получил в битве при Барнете. Движимая инстинктом самосохранения, Маргарита решила не соблюдать год траура, как это предписывали вдовам общественные нормы. Есть все основания полагать, что у них со Стаффордом действительно были нежные отношения, но не успели его похоронить, как Маргарита уже начала переговоры о новом браке с другим бароном. Ее избранником стал Томас, 2-й барон Стэнли, северный магнат, владевший обширными территориями и пользовавшийся большой властью на северо-западе, а самое главное, имевший отличные связи с йоркистским двором. Когда Эдуард переустроил королевский двор на новый роскошный манер, он назначил Стэнли управляющим. Это был самый престижный пост из возможных, он предполагал регулярные встречи с королем и погружение в мир всевозможных политических интриг. По рабочим вопросам Стэнли часто и тесно общался с Вудвиллами. На протяжении 1470-х годов барон Стэнли и леди Маргарита все более сближались с семейным кругом Йорков. В 1476 году на роскошной церемонии перезахоронения останков Ричарда, герцога Йоркского, в семейном мавзолее в Фотерингее Маргарита сопровождала королеву Елизавету с дочерьми. В 1480 году, когда в Элтеме родилась Бриджит, последний ребенок Эдуарда и Елизаветы, Маргарите позволили принести малышку к купели во время крещения. Она шла во главе процессии из сотни рыцарей и сквайров с факелами, рядом шагал старший пасынок короля Томас Грей, маркиз Дорсет[399]. Мало-помалу Маргарита завоевывала королевское расположение.

Все шло точно по плану, и Маргарет Бофорт, медленно, но верно вливалась в ближайшее окружение короля. После 1476 года, когда Эдуард понял, что ему не удастся вывезти Генриха Тюдора из Бретани, используя дипломатические методы, он начал искать другие варианты, чтобы нейтрализовать ту незначительную угрозу, которую представлял для него этот юноша. Король хотел подготовить почву для возвращения Генриха домой, убедиться, что он сможет влиться в соответствующее его статусу английское общество, и поэтому он обратился к Стэнли и Маргарите.

Первая помеха была устранена со смертью Джорджа, герцога Кларенса, в Тауэре. Кларенсу принадлежали земли графства Ричмонд, а до него титул графа Ричмонда носил Эдмунд Тюдор, так что теперь у короля появилась возможность использовать эту соблазнительную приманку и предложить Генриху вернуться в Англию и занять место среди высшей знати. Подгоняемые Эдуардом Маргарита и Стэнли начали делать все, чтобы это произошло. В какой-то момент (когда именно, неизвестно) король набросал текст королевской амнистии Генриха на оборотной стороне письма, в котором в ноябре 1452 года Эдмунду был пожалован титул графа Ричмонда[400]. Примерно в это же время между королем и Маргаритой состоялся разговор о том, что их дети находились в той степени родства друг с другом, при которой для заключения между ними брака нужно было получать разрешение папы римского. Обсуждалось это в связи с теоретически возможным союзом Генриха Тюдора и одной из принцесс. Наконец, 3 июня 1482 года в Вестминстере Эдуард подписал документ, скреплявший соглашение короля со Стэнли и Маргаритой, которое касалось использования ими владений, доставшихся Маргарите от матери. Маргарите было позволено передать Генриху по наследству солидную часть имущества. Согласно соглашению, молодой человек мог вступить в права наследования в случае, если бы он приехал в Англию и воспользовался «милостью и расположением его королевского величества». Документ был скреплен печатью Эдуарда. Все было готово к возвращению Генриха домой, хотя у себя на родине мятежник, которому в 1482 году исполнилось двадцать пять, провел всего пару месяцев жизни. И тут случилось несчастье.



9 апреля 1483 года Эдуард IV скончался в своей постели в Вестминстерском дворце. Он «не был ни истощен годами, ни охвачен каким-либо известным недугом», но почувствовал себя плохо после поездки на рыбную ловлю за несколько дней до Пасхи. Стремительная тяжкая болезнь меньше чем за пару недель свела в могилу здорового короля, которому через три недели должен был исполниться сорок один год. В юности Эдуард был высоким и невероятно привлекательным мужчиной, по достижении им среднего возраста, по словам современников-англичан и иностранцев, грудь его стала напоминать бочонок, он растолстел и внешне производил неприятное впечатление. Годы беспутной жизни наконец взяли свое[401]. Пиры и внебрачные связи всегда были привилегией монархов, но даже по королевским стандартам Эдуард не знал меры в излишествах. У него было множество любовниц (самая известная из них — Элизабет Шор, говорливая дочь торговца тканями, которая одновременно была любовницей барона Гастингса) и как минимум двое незаконнорожденных детей от разных матерей. Около 1472 года неизвестная придворная дама родила ему сына Артура Плантагенета, который много позже станет бароном Лайлом, также известно о его дочери Грейс, но, вероятно, у короля были и другие дети. Историк и дипломат Филипп де Коммин, который лично наблюдал за поведением короля во время мирных переговоров 1475 года, заметил, что Эдуард «любил предаваться праздности и наслаждениям»[402]. По наблюдениям Полидора Вергилия, который знал и опрашивал многих людей из ближайшего окружения Эдуарда, король был «подвержен телесной похоти, к которой по своему характеру был склонен»[403]. Еще более яркое описание Эдуарда принадлежит перу итальянского историка Доминика Манчини, который побывал в Англии: «В еде и питье он был несдержан, у него была привычка… принимать рвотное средство для того, чтобы вновь с наслаждением набить желудок… После того как он вернул себе корону, он располнел в чреслах, хотя раньше был не только высоким, но также довольно стройным и поджарым»[404]. По мнению Коммина, король умер от удара, что могло означать что угодно от инсульта до инфаркта. В Европе поговаривали, что к смерти могло привести непомерное количество фруктов и овощей, которые Эдуард съел в Великую пятницу. Это заключение, вероятно, не основывалось на медицинских доводах, а отражало тот факт, что полнота короля была притчей во языцех[405]. Сегодня, учитывая образ жизни Эдуарда, можно предположить, что он страдал от хронической болезни почек, которая проявляется только на поздних стадиях. Он также мог стать жертвой вируса, например гриппа, заметные вспышки которого происходили в Европе с 1480-х годов[406]. Наверняка мы никогда не узнаем.

Несмотря на полноту и распутство, Эдуард IV был самым талантливым политиком и искусным воином со времен Генриха V. Он положил конец ожесточенным гражданским войнам, вызванным несостоятельностью Генриха VI как короля, упертым политиканством его собственного отца Ричарда, герцога Йоркского, и предательскими интригами Ричарда, графа Уорика, а также Джорджа, герцога Кларенса. И дело не только в славных победах на полях сражений. Эдуард очень четко понимал, что составляет основу хорошего царствования. Это было тем более удивительно, что на своем веку он не видел примеров умелого управления страной. Благодаря природному дружелюбию он чувствовал себя в своей тарелке и в компании слуг самого низшего сословия, и в обществе баронов, из которых закономерно сложился круг его друзей, советников и помощников. Оба периода правления Эдуарда выдались тревожными, но после его возвращения к власти ситуация в стране заметно улучшилась. Несогласных либо включили в новую систему, либо безжалостно истребили. Для французской кампании была набрана огромная, правда, так и не задействованная армия, масштабами напоминавшая мощные силы Эдуарда III в 1340–1350-х годах. Великолепие английского двора также достигло небывалого уровня. «Когда внутренние разногласия затихли, он привел королевство к богатству и к тому, что всего в нем было в изобилии, тогда как, доставшись ему после гражданской войны, оно было почти полностью лишено способных людей и средств», — писал Вергилий. Нельзя сказать, что, когда Эдуард умер, казна ломилась от денег, но он оставил после себя намного более стабильное государство.

При жизни Эдуарда Англия пережила возрождение, но его смерть нанесла стране сокрушительный удар. Испытания, выпавшие на долю англичан в последние шестьдесят лет, показали им, что процветание королевства сильно зависит от того, насколько разумно распоряжается властью человек, носящий корону. В 1483 году такого человека не было, и на страну надвигалось несколько серьезных проблем. В 1482 году началась война с Шотландией, которая требовала пристального внимания короля и значительных военных расходов. В том же году осложнились взаимоотношения с заморскими соседями. Король Франции Людовик XI и новый правитель Бургундии, эрцгерцог Максимилиан I Габсбург, подписали Аррасский договор, который подрывал традиционную стратегию англичан, связанную с игрой на противоречиях этих двух держав. Обстановка могла накалиться в любой момент, притом что сыну и наследнику Эдуарда было всего двенадцать с половиной лет, а его брату и следующему в очереди наследования Ричарду, герцогу Йоркскому, еще не исполнилось и десяти. Поразительно, но судьба Англии вновь зависела от ребенка, а если точнее, от того, насколько верно и охотно ему будут служить люди из его окружения.



Когда Эдуард IV скончался, его старший сын находился в Ладлоу, великолепном замке в Шропшире, месте заседаний совета, который он как принц Уэльский возглавлял. Совет собирался под началом принца, но на практике его делами занимался гувернер, учитель и дядя юноши Энтони Вудвилл, барон Риверс. Больше десяти лет барон Риверс был наставником и воспитателем Эдуарда, находя для него занятия, которые родной отец принца давным-давно забросил. Принц проводил долгие часы с «лошадьми, собаками и в других юношеских упражнениях, укреплявших тело»[407]. Сорокатрехлетний брат королевы был образцом рыцарства, страстным покровителем и приверженцем просвещенного благочестия Ренессанса. Его считали лучшим рыцарем Англии, и именно Риверс удостоился чести сразиться в поединке с Антуаном Бургундским на знаменитом турнире 1467 года. С тех пор бóльшую часть времени он провел как странствующий рыцарь, разъезжая по Европе и сражаясь с неверными, нося под тяжелыми доспехами власяницу. Риверс воевал с сарацинами в Португалии, совершил паломничества в Рим и Сантьяго де Компостела, был в хороших отношениях с папой Сикстом IV и увлекался сочинительством. Он сотрудничал с торговцем Уильямом Кекстоном, который в 1475–1476 годах впервые привез в Англию печатный станок. Используя новейшую технологию Кекстона, Риверс опубликовал переводы «Изречений и высказываний философов», притчи Кристины Пизанской и множество собственных поучительных стихотворных сочинений. Кекстон одобрительно отзывался о Риверсе и писал, что тот «прекрасно осознает изменчивость и непредсказуемость нашей жизни и с большим рвением и любовью в душе желает… чтобы мы все презрели и окончательно отринули гнусные и отвратительные грехи, которые сегодня встречаются повсюду, [такие как] гордыня, лжесвидетельство, ужасающее богохульство, кражи, убийства и многие другие»[408]. Коротко говоря, Риверс был идеальным наставником для юного короля, который рос в эпоху войн и умножения человеческого знания, и, несомненно, то, что именно этот человек был рядом с мальчиком, успокаивало Эдуарда IV при жизни и на смертном одре. Король оставил подробнейшие указания относительно образования принца и приказал, чтобы «никто не смел сесть у его стола без усмотрения… графа Риверса»[409].

Тем не менее после смерти Эдуарда господствующее положение Риверса обернулось некоторыми сложностями. Близость графа к юному королю делала его самым могущественным человеком в стране, ведь Эдуард V в своем возрасте был ко всему чрезвычайно восприимчив. В двенадцать лет монарх мог начать демонстрировать собственную волю и от имени короны определять курс правительства. Но одновременно он все еще был ребенком, который легко поддавался влиянию, в том числе дурному, исходящему от ближайшего окружения. Риверс был не только величайшим рыцарем, но и дальновидным политиком и все это прекрасно понимал. Всего за шесть недель до смерти короля он запросил у своего лондонского стряпчего копии писем, в которых был назначен главой двора принца. Эти письма позволяли ему в открытую распоряжаться судьбой государя и беспрепятственно перевозить его с места на место. Поэтому в апреле 1483 года Риверс со всей ясностью осознавал, какое огромное политическое значение имеет то, что Эдуард V находится в его руках. И точно так же это понимали и те, кто не входил в круг Вудвиллов.

Завещание Эдуарда IV утеряно, но похоже, что на смертном одре он пытался выработать систему компромиссов, которые помогли бы управлять королевством первое время после воцарения его сына. Он самолично пробовал примирить друг с другом тех людей из своего окружения, кого разделяли многолетние ссоры. Так, он подозвал к постели Гастингса и приказал тому заключить мир с Томасом Греем, маркизом Дорсетом, старшим сыном королевы. Несмотря на то что Дорсет был женат на падчерице Гастингса, между ними «сохранялась смертельная вражда»: они соперничали за земли в центральных графствах и, если верить словам Манчини, за объятия «любовниц, которых они похитили или пытались переманить друг у друга»[410]. Чтобы поддержать баланс власти в условиях, когда его сын оставался под надзором Риверса и Вудвиллов, умирающий король, похоже, назначил своего верного брата Ричарда, герцога Глостера, следующим наследником после юного герцога Йоркского, а следовательно, тот стал самым влиятельным человеком в королевстве и как лорд-протектор заполучил контроль над правительством. Если все действительно было так, то этот расклад в точности повторял распоряжения Генриха V, которые он пытался сделать, находясь при смерти в Венсене около шестидесяти лет назад. Тогда он возложил ответственность за новорожденного Генриха VI на Томаса Бофорта, герцога Эксетера, а Хамфри, герцога Глостера, поставил во главе королевского правительства. Самым логичным вариантом разделения власти было передать управление двором нового короля и контроль над правительством в разные руки. К сожалению, при этом совершенно не были приняты в расчет политические реалии.

Как только стало известно о смерти Эдуарда, члены совета, которые находились в Лондоне, собрались, чтобы обсудить, как должно выглядеть новое правительство. Было предложено два варианта. Во-первых, можно было установить протекторат, и, по мнению Манчини, именно такова была воля покойного короля. Единственным внушавшим доверие кандидатом на роль регента был Ричард, герцог Глостер, самый старший член королевской семьи. В тот момент он находился на севере Англии и командовал военными действиями против Шотландии. Узнав о кончине Эдуарда, Глостер сразу приехал в Йорк на церемонию похорон, где оплакивал потерю брата. Но горе не отвлекло его от политики: несмотря на скорбь, Глостер нашел время написать совету письмо, в котором он заявлял о своих правах регента. В Лондоне его кандидатуру горячо поддерживал барон Гастингс. Делал он это по двум причинам. Во-первых, он настороженно относился к Томасу Грею, маркизу Дорсету, и Вудвиллам, которые питали к нему «крайнюю неприязнь» и с которыми ему пришлось примириться при столь неловких обстоятельствах[411]. После смерти Эдуарда Гастингс потерял пост управляющего королевского двора. Возможно, он также опасался, что при правительстве Вудвиллов его лишат еще и должности командующего в Кале. Но второй и более важной причиной была верность королю. Ни один человек, кроме, возможно, Глостера, не был настолько близок и предан Эдуарду IV, как Гастингс, поэтому отстоять последнюю волю покойного государя было для него делом чести.

Тем не менее ни завещание Эдуарда, ни протесты его друзей ничего не значили. За Гастингса не проголосовали те члены совета, которые «отдали предпочтение семье королевы», и решено было не устанавливать протекторат — Эдуард V должен был немедленно начать править как совершеннолетний король, а созванному совету предстояло помогать ему. Коронацию назначили на 4 мая. Глостер был членом совета, но не имел никакого преимущества перед другими. Это была победа Вудвиллов, и, по утверждению Манчини, торжествующий Дорсет заявлял: «Мы настолько могущественны, что даже без дяди короля (Глостера) можем принимать и проводить решения в жизнь»[412]. 14 апреля в Ладлоу полетели письма, призывающие Риверса и Эдуарда V 1 мая приехать в Лондон в сопровождении небольшого войска, числом не более двух тысяч человек. Тем временем должны были состояться похороны покойного короля.

Церемония производила внушительное впечатление. В день смерти тело Эдуарда с обнаженной грудью было выставлено в Вестминстере и пролежало там двенадцать часов, чтобы его могли увидеть лорды, епископы и старейшины[413]. После этого до похорон прошло еще восемь дней, и только 20 апреля останки повезли в часовню Святого Георгия в Виндзоре, где прошла грандиозная торжественная служба и пели мессы по усопшему. Когда тело короля опустили в землю, его высшие сановники сломали церемониальные жезлы и бросили их на крышку гроба, что означало конец прежнего правления. Сразу же после этого королевские глашатаи громко прокричали: «Le roy est vive!» — «Да здравствует король!» И все внимание обратилось на Эдуарда V.

Риверс и юный король выехали из Ладлоу в Лондон на последней полной неделе апреля. Вместо того чтобы выбрать самую короткую дорогу, они сделали крюк через центральные графства. Глостер, который направлялся на коронацию с севера, связался с Риверсом и убедил его объединить силы и вместе триумфально въехать в Лондон. 29 апреля два отряда подошли друг к другу в районе Нортгемптоншира. Глостера встретил Генри Стаффорд, герцог Бекингем, и они вдвоем провели вечер в Нортгемптоне. Риверс, Эдуард V и сын королевы Ричард Грей находились в нескольких милях от города, сопровождавшие их солдаты разбрелись на ночлег по многочисленным окрестным поселениям и деревушкам, среди которых было старое родовое гнездо Вудвиллов — Графтон Реджис. Стороны условились, что на следующий день Глостер и Бекингем предстанут перед новым королем, и, готовясь к этому важному семейному событию, Риверс и Ричард Грей вечером 29 апреля поехали на постоялый двор Глостера на праздничный ужин. Их встретили с «особой веселостью и радостью, и, сидя с герцогом за ужином, они провели все время в очень приятной беседе». Возможно, разговор шел о военных действиях в Шотландии, в которых Риверс и его брат сэр Эдуард Вудвилл недолго участвовали под началом Глостера. Могли лорды коснуться и имущественных сделок, которые постоянно занимали умы английских магнатов. Всего за месяц до этого Риверс попросил Глостера разрешить за него земельный спор, что свидетельствовало о большом доверии и их близости друг другу. Возможно, четверо вельмож обсуждали что-то другое, но проговорили они до поздней ночи, а затем, условившись встать пораньше, отправились спать.

Поднялись они с рассветом. Встреча с новым королем должна была пройти в Стоуни-Стратфорде в восемнадцати милях к югу по Уотлинг-стрит, древней римской дороге, которая по диагонали пересекает центральную Англию. У путника, который ехал не спеша, этот путь занял бы три часа. Но лорды так и не добрались до места назначения. Магнаты в сопровождении крупного отряда солдат Глостера ехали рядом, и вдруг герцоги остановились и объявили Риверсу и Грею, что те арестованы, «и приказали как узников отвезти их на север Англии»[414]. Затем Глостер, Бекингем и их вооруженный отряд пришпорили коней и галопом помчались к королю. Они приказали часовым растянуться вдоль дороги, чтобы не дать распространиться новостям о перевороте, и, похоже, это сработало. Герцоги быстро добрались до перепуганного короля, арестовали его камергера Томаса Вона, распустили почти всех королевских слуг, пригрозив непокорным смертью, и, обнажив головы, преклонили колени перед новым государем и заявили, что они прибыли, чтобы стоять на страже королевской власти и защитить самого Эдуарда от дерзких интриг Вудвиллов.

Эдуарду V было всего двенадцать, но он быстро сообразил, что кроется за лестными речами его дяди Глостера. Если верить Манчини, юноша ответил, «что его министрами были лишь те, кого выбрал для него отец… он не видел в них никакого зла и хотел бы оставить их, пока не будет доказано обратное… Что же до управления королевством, то он полностью доверяет пэрам и королеве». Стоило Эдуарду упомянуть имя Елизаветы Вудвилл, Бекингем резко возразил, что «управлять страной — дело не женщин, а мужчин и если [король] в чем-то ей доверяет, то лучше ему это доверие отбросить». Тут Эдуард понял, что герцоги «требуют, а не молят». Он целиком был в их власти, точно так же как и те, кого они уже арестовали, — король стал жертвой непредвиденного и поразительно стремительного переворота. Эдуарду ничего больше не оставалось, как последовать за ними. Так внезапно закончился последний по-настоящему свободный день в его жизни.



В воскресенье 4 мая Эдуард V въехал в Лондон в сопровождении Ричарда, герцога Глостера. Король был одет в синий бархат, а его дядя с головы до пят — в черное. Их встретили мэр, старейшины и делегация из пятисот горожан в фиолетовых плащах. Ни один из этих хорошо одетых джентльменов не забыл, что на 4 мая была назначена коронация короля. Глостер объявил, что она отложена на семь недель и пройдет 22 июня в воскресенье, после чего 24 июня во вторник сразу же начнет свою работу парламент. Якобы так «коронация и все, что касалось торжественной церемонии, могло быть обставлено наиболее великолепно»[415]. Одновременно 8 мая Глостер добился того, что совет признал его протектором. Современников поразило, насколько это напоминало о другом герцоге Глостере, дяде Генриха VI, Хамфри, который занимал тот же пост. На протяжении всей его карьеры Хамфри тяготили старательные попытки пэров навязать ему свою волю, Ричард же теперь, казалось, обладал «властью приказывать и запрещать все, что угодно, совсем как еще один король»[416].

От Вудвиллов избавились с невероятной скоростью. Риверса и сэра Ричарда Грея заперли в бывшем замке графа Уорика в Шерифф-Хаттоне в Йоркшире — огромной квадратной крепости, которая была одной из основных резиденций Глостера, когда он в период правления брата отправился восстанавливать порядок на севере. Напуганная королева в поисках убежища 1 мая бежала в Вестминстер, как писал хронист, «точно так, как она делала раньше, до битвы при Барнете»[417]. Она взяла с собой дочерей, девятилетнего сына принца Ричарда, герцога Йоркского, и старшего сына, Томаса Грея, маркиза Дорсета. Вскоре к ним присоединился Лайонел Вудвилл, один из братьев королевы. Сэр Джон Вудвилл, ее младший брат, находился в это время в море вместе с флотом, назначенным охранять английское побережье от французских пиратов. Узнав о нападках на членов его семьи, он покинул воды Англии и сошел на берег в Бретани. 9 мая, на следующий день после того, как Ричард был назначен протектором, юного короля отвезли в Тауэр, предположительно для его же безопасности. Хотя это было последнее, на что в его стенах могли рассчитывать предыдущие узники королевской крови.

Ричард тем временем обосновался в роскошном Косби-холле в Бишопсгейт, в одном из самых великолепных и современных особняков города, построенном из дерева и камня, возвышавшемся над всеми жилыми домами Лондона. Отсюда он руководил настойчивой антивудвилловской пропагандой. Например, он продемонстрировал телеги, доверху нагруженные оружием, которое, по его словам, семья королевы собиралась обратить против него, и обвинял Вудвиллов в расхищении королевской казны. Его во всем поддерживал Гастингс, укрепивший свои позиции и ставший камергером двора нового короля. По словам одного хорошо осведомленного автора, Гастингс «ликовал… и имел привычку говорить, что ничего, кроме передачи управления королевством от двух родственников королевы двум более влиятельным родным короля, не произошло… крови при этом было пролито не больше, чем при порезанном пальце»[418]. Но все было не так просто.

Свергнув Вудвиллов, Ричард действовал безжалостно, и его инстинкты стремительного и решительного лидера сильно напоминали поведение покойного брата Эдуарда в его лучшие годы. Понять, что заставило его организовать переворот против семьи Вудвилл, несложно. Сохранение полного контроля над правительством до совершеннолетия короля было вопросом личного престижа, и весь его жизненный опыт подсказывал ему, что прямые и решительные меры против потенциальных соперников в период политической неопределенности необходимы. Члены дома Йорков ясно осознавали, какое несчастье их постигло, и позволить таким выскочкам, как Риверс и Дорсет, выйти вперед и управлять королевством в то время, как герцог королевских кровей был рядом, но бездействовал, означало бы предать историю собственной семьи.

Но, заключив короля в тюрьму и частично разогнав врагов, Ричард оказался в странном положении. Его самоуверенные действия слишком сильно напоминали его отца во время правления Генриха VI. В каком-то смысле устроить переворот и заполучить контроль над страной было делом несложным, более трудной задачей было после захвата власти одной из группировок организовать стабильную и длительную работу королевского правительства. 22 июня должна была состояться коронация, и власть Ричарда как протектора испарилась бы. С большой вероятностью Эдуард V, который был поражен и опечален тем, что его насильно разделили с любимой семьей и верными слугами, попытался бы отомстить самонадеянному тридцатилетнему дяде. По меньшей мере Ричарда могли заставить освободить Риверса и Грея, а за ними и другие Вудвиллы показались бы из своих нор.

В течение нескольких недель протектората Ричард отчаянно пытался добиться судебного решения, которое позволило бы ему обвинить Риверса, Грея и Вона в измене и отрубить им головы. К несчастью для него, совет отказался это санкционировать, подчеркнув, что Риверс и другие не были причастны к каким-либо предательским деяниям и, соответственно, для их казни не было законного основания. Все попытки Ричарда нейтрализовать тех, кого он считал соперниками, лишь углубляли пропасть между двумя сторонами. В начале июня в Вестминстере на собрание совета прибыла королева, ненадолго покинувшая свое убежище в аббатстве. Они сидела молча, и за два часа собрания с ней никто не заговорил[419].

Поздняя весна сменилась ранним летом. Тревога Ричарда возрастала. Он как будто превратился в собственного отца. Определяющей чертой всей его предыдущей карьеры была преданность королю. Но то, что он сделал, отстаивая, как ему казалось, наследие брата и из искреннего побуждения защитить королевство, загнало его в угол. Стоило ему ослабить хватку и упустить узурпированную власть, он стал бы столь же уязвимым, как и те, кого он сверг. Теперь ему предстояло каким-то образом найти баланс между преданностью и естественным инстинктом самосохранения.

Хотя повседневная жизнь правительства шла своим чередом, чем ближе была коронация, тем более подозрительным становился Ричард. 10 и 11 июня он написал своим верным подданным в Йоркшир и потребовал срочно отправить в столицу военное подкрепление, а также предупредил их о том, что «королева, ее родня, сторонники и близкие… намеревались и ежедневно намереваются убить и окончательно уничтожить нас и нашего двоюродного брата, герцога Бекингема, и тех, в чьих жилах течет старая королевская кровь». Если такой заговор и существовал в действительности, а не только в воображении Ричарда, то о нем не написал ни один из современников. Тем не менее те, кто до сих пор находился в ближайшем окружении протектора, подумали, что сбор армии и переброска солдат в Лондон — это слишком. Если переворот начинался с попытки Ричарда защитить наследие Эдуарда IV, то теперь он как никогда был близок к тому, чтобы разрушить то, за что сам боролся.

Примерно тогда же, когда Глостер призывал верных ему северян «во внушающем страх неслыханном множестве» прошагать по прямой древней дороге из Йорка в Лондон, уверенность барона Гастингса в режиме, который он сам помог установить, начала таять. Своими опасениями он поделился с двумя другими бывшими лоялистами: Томасом Ротерхэмом, архиепископом Йоркским, и Джоном Мортоном, епископом Эли[420]. Неизвестно, догадался ли Гастингс о том, к чему в итоге стремился Глостер, но это служит единственным правдоподобным объяснением того, что произошло в пятницу 13 июня. В десять утра, «как было у них заведено», Гастингс, Ротерхэм и Мортон встретились в Тауэре на регулярном собрании совета. По словам Манчини, они угодили прямиком в ловушку:

«Когда их пустили во внутренние помещения Тауэра, протектор, как было заранее оговорено, закричал, что на него устроили засаду и что лорды пришли, спрятав при себе оружие, и нападут первыми. Вслед за этим находившиеся внутри солдаты во главе с герцогом Бекингемом бросились на них, сразили Гастингса якобы как изменника и арестовали остальных. Считалось, что жизнь им сохранили из уважения к религии и священному сану».

Эта стремительная расправа поразила авторов того времени своей безжалостностью[421]. «Кого пощадит безумная жажда власти, если она нарушила узы дружбы и верности королю?» — вопрошал один из них. Отчаявшийся Глостер был загнан в угол. И было ясно, что он пойдет на все, лишь бы удержать власть. В минуту сомнений его поддерживал герцог Бекингем, которым, вероятно, двигали эгоистичные соображения — он хотел разрушить планы Вудвиллов и Гастингса и занять то положение, которого, как он считал, он заслуживал по праву текущей в его жилах крови Плантагенетов и в котором ему слишком долго отказывали.

Гастингс был мертв, Лондон лихорадило от страха и замешательства, и королевство начало погружаться в кровавое безумие. В понедельник 16 июня кардинал Буршье, архиепископ Кентерберийский, поехал в Вестминстер и уговорил королеву освободить из-под опеки второго сына покойного короля, Ричарда, герцога Йоркского, под предлогом того, что тот должен был играть одну из важнейших ролей в церемонии грядущей коронации. Ричард встретился с братом Эдуардом V в Тауэре. К ним присоединился маленький сын покойного герцога Кларенса Эдуард, известный как граф Уорик, которому было всего восемь лет. На следующий день было объявлено об отмене коронации, а вместе с ней и заседания парламента, которое планировалось провести сразу после.

В воскресенье 22 июня теолог доктор Ральф Шаа выступил на кафедре перед собором Святого Павла с абсолютно ложным заявлением: брак Эдуарда IV с Елизаветой Вудвилл якобы был заключен после того, как Эдуард обязался жениться на другой, а именно — на леди Элеоноре Батлер, дочери выдающегося воина-ланкастерца Джона Тальбота, графа Шрусбери. Исходя из этого, по утверждению Шаа, Эдуард V и Ричард, герцог Йоркский, были незаконнорожденными, а значит, не могли занять трон. Вместо своих племянников на престол должен взойти Ричард, герцог Глостер, в котором современники безошибочно отмечали внешнее сходство с отцом, герцогом Йорком[422]. Через три дня герцог Бекингем приехал сначала в Гилдхолл, а затем в замок Байнардс и заявил, что так как на бастардов Эдуарда V и Ричарда, герцога Йоркского, отбрасывает тень их происхождение, а на сына Кларенса Эдуарда, графа Уорика, легло бремя опалы отца, то Ричард, герцог Глостер, оказался «единственным из королевского рода, кто уцелел… и имеет законное право на корону и может благодаря опыту выполнять свои обязанности. Успехи, которых он достиг раньше, и безукоризненная нравственность станут надежным залогом его благого правления»[423]. Пока Бекингем говорил, далеко в замке Понтефракт в ходе поверхностного судебного разбирательства по обвинению в измене граф Риверс, сэр Ричард Грей и сэр Томас Вон предстали перед графом Нортумберлендом. Вскоре земля оросилась кровью всех троих.

На следующий день Ричард, герцог Глостер, официально взошел на престол как Ричард III. По правую руку от него находился герцог Бекингем. Ричард был избран несколькими в спешке собранными представителями знати, епископами и лондонцами, и все они покорно согласились со смехотворным заявлением о том, что оба принца — бастарды. С их одобрения Ричард стал королем Англии и восседал на резном мраморном троне в Вестминстер-холле. Вся церемония напоминала (возможно, намеренно) восшествие на престол его брата в 1461 году. «Крамола и позор», — вот как отозвался о происходящем автор Кройландской хроники[424]. Ощущение беспомощности сковало столицу, которая за последние тридцать лет пережила больше беспорядков, смен власти и поворотов судьбы, чем за предыдущие три столетия. Многотысячные войска северян продолжали стягиваться к Лондону, их опережал лязг мечей, луков и начищенных металлических нагрудников. На улицах Лондона болтали разное, пошел слух, что известное пророчество о том, будто корона за три месяца сменит трех королей, сбылось[425].

К коронации нового короля, которую ранее Глостеру так сложно было организовать для своего несчастного, заключенного в тюрьму племянника, готовились с почти неприличной поспешностью. В воскресенье 6 июля 1483 года в присутствии Глостера и его жены Анны Невилл в Вестминстере отслужили мессу, супруги были коронованы, и за этим последовал праздничный пир «со всеми обстоятельствами, ему присущими». Новый король восседал на кресле среди подушек из золотой парчи. Когда того требовал ритуал, он опускался на колени перед алтарем, ноги его при этом утопали в слоях алого и белого, расшитого мелкими золотыми цветами дамаста и бархата. В ушах у Ричарда звенело от гула труб и музыки менестрелей, некоторых из них привезли из самого Рима. После службы в аббатстве новый король отобедал сорока шестью блюдами, среди которых были говядина и ягненок, жареный журавль и павлин, апельсины и айва[426]. Когда с торжественными церемониями и пиром было покончено, Ричард встретился с теми вызванными в столицу представителями знати, которые стали свидетелями захвата им власти. Он приказал им вернуться в свои графства, следить за порядком и не допускать вымогательства в отношении его подданных. В качестве нравственного урока Ричард заковал в колодки любовницу своего брата и барона Гастингса Элизабет Шор и приговорил ее к публичному наказанию за беспутную жизнь. «И так он учил других творить справедливость и добро, которых сам не делал», — едко заметил хронист[427].

«Суди меня, Боже…»

Последние письменные свидетельства присутствия принцев в Тауэре относятся к концу лета — ранней осени 1483 года. Прошел месяц после того, как их дядя завладел короной[428]. После убийства Гастингса всех слуг, которые обычно находились при Эдуарде V и его брате Ричарде, отстранили от мальчиков, последнее жалованье им выплатили 9 июля[429]. В Большой Лондонской хронике сообщалось, что принцев видели «играющими и стреляющими в саду Тауэра» еще 29 сентября[430]. Но Доминик Манчини писал, что «их увели во внутренние покои Тауэра, и день ото дня они все реже показывались за решетками и окнами, пока в конце концов не пропали вовсе»[431].

Двенадцатилетний Эдуард V был хорошо образован. Вероятно, он достаточно знал историю Англии и представлял человеческую натуру, чтобы понимать, что его ждет. Свергнутых королей не оставляли в живых. «Врач Аргентин, последний из тех, кто, к радости короля, остался у него в услужении, сообщал, что юный король, как жертва, приготовленная для заклания, искал отпущения грехов на ежедневной исповеди и покаянии, потому что был уверен, что ему грозит смерть»[432]. Так оно и было. Когда побеленные стены Тауэра перестали раскаляться от летнего зноя, Эдуард, который «был весь преисполнен такого достоинства и лицом был так очарователен», пропал вместе с младшим братом. «Я видел, как многие начинали плакать и причитать, когда речь заходила о нем после того, как он пропал из виду», — писал Манчини[433]. К ноябрю 1483 года принцы из Тауэра пропали с горизонта политической жизни Англии, и было ясно, что никто и никогда их больше живыми не увидит[434].

До сих пор неизвестно, как погибли мальчики. Позже говорили, что их задушили периной, утопили в бочке с мальвазией или отравили, но все это были не более чем слухи. Возможно, кости и зубы в деревянном ящике, обнаруженном под ступенями часовни Белой башни, действительно принадлежат принцам. Но они не были в достаточной мере изучены, поэтому об этом пока рано говорить с уверенностью[435]. Наверняка известно, что братьев сначала лишили наследства, затем — свободы и слуг, а потом они пропали и современники по всей Европе сочли их мертвыми. И больше всех от их исчезновения выигрывал Ричард III.

Почти в самом начале правления Ричард отправился в путешествие по своему королевству. Сначала он двинулся вверх по Темзе, через Виндзор и Рединг в Оксфорд и Вудсток, повернул на запад в герцогский город Глостер, а затем поехал обратно через центральные графства, Йорк и дальше на север. Во всех этих районах была сильна его власть как аристократа, и именно здесь он хотел — или считал своим долгом — выразить свою бесконечную благодарность за поддержку. Ричард подчеркнуто избегал поездки в Уэльс, на запад Англии или в другие области, тесно связанные с Вудвиллами и советом принца, через который они правили. Земельные пожалования и посты в этих регионах посыпались на самого преданного и близкого сторонника Ричарда, Генри, герцога Бекингема[436]. Почти весь юго-восток и Восточную Англию он передал в руки своего верного союзника барона Говарда, недавно получившего титул герцога Норфолка.

Во время своих поездок Ричард пытался показать, что он король, способный умело руководить страной и вершить правосудие, в то время как правление его брата скатилось в запустение и засилье похоти. Позже он настаивал на том, что власти Эдуарда IV пришел конец, потому что его радовали «лесть и подхалимство» и, «движимый чувственностью и похотью», он «следовал советам высокомерных, порочных, чрезмерно алчных людей и не прислушивался к хорошим, добродетельным и разумным людям». То, что хотел сообщить подданным Ричард, почти не отличалось от посыла его отца в 1460 году: он заявлял, что выступает за «благоразумие, справедливость, благородное мужество и совершенное благочестие»[437]. Везде его встречали представлениями и торжественными церемониями, он же отвечал тем, что не скупился на содержание по-королевски роскошного двора.

Внешне Ричард III не производил сильного впечатления. Мрачностью он пошел в отца, но, в отличие от брата, невероятно высоким ростом не отличался. Хотя ему было всего тридцать, у него уже был сильно искривлен позвоночник, должно быть, это очень мешало ему и причиняло боль, и при ходьбе ему приходилось поднимать одно плечо выше другого. Он страдал от нервного тика и скрежетал зубами. Историк Полидор Вергилий писал о нем: «Обдумывая какое-либо дело, он постоянно кусал нижнюю губу». Позже он же отметил, что король «имел обыкновение правой рукой до половины вытаскивать из ножен и опускать обратно клинок, который всегда носил». Тем не менее, по словам Полидора, даже злопыхатели Ричарда не могли поспорить с тем, что за свою относительно короткую жизнь тот доказал, что «чрезвычайно умен, предусмотрителен и проницателен» и наделен «отвагой… превосходной и свирепой». Что особенно важно, он был умным и решительным человеком, «которого стоило опасаться из-за его осторожности и проворства»[438].

Таким образом, несмотря на несовершенную внешность, от Ричарда все равно исходило королевское величие. Во время поездки на север его сопровождала бесчисленная свита, состоявшая из множества епископов, графов и баронов, испанского посольства, его жены с девятилетним сыном Эдуардом Миддлгемским (которого как наследника теперь также именовали принцем Уэльским и графом Честером) и захваченного в плен племянника, сына Кларенса, Эдуарда, графа Уорика. Ричард даровал хартии привилегий городам, в которых побывал, так что часть из них теперь сами могли назначать мэров и старейшин. Он великодушно отказывался от традиционных денежных подношений горожан и, наоборот, сам платил за ремонт замков и помогал вернуть старые долги, например крупную сумму, не выплаченную за могилу Кларенса в аббатстве Тьюксбери. «Он устраивал самые великолепные и роскошные празднества и пиршества, чтобы завоевать любовь людей», — писал хронист[439]. На пиру в Йорке он величественно восседал во главе стола в короне. Ричард надолго задержался в городе и пообещал щедрые пожертвования и свободы горожанам, церкви и тем, кто жил в окрестностях. Куда бы он ни шел, он раздавал всем нагрудные знаки с изображением вепря, который был его личным символом. Всего по рукам разошлось тринадцать тысяч таких знаков. Вепрь (по-английски boar) был визуальной игрой слов и отсылал к древнеримскому названию Йорка — Эборакум, — которое обычно сокращали до «Эбор». Раздавая нагрудные знаки, Ричард вкладывал в это совершенно конкретный посыл: он король севера. Местные жители, в свою очередь, восхищались им. Историк из Уорика Джон Роуз, которому во время приезда Ричарда было уже за шестьдесят, эксперт в длинной и запутанной истории дома Плантагенетов, считал, что новый король «посредством истинного брака беспрерывно и без нарушения закона по мужской линии ведет происхождение от короля Генриха II». Учитывая беспорядки и неразбериху, царившие при жизни Роуза, в этом нелепом утверждении было больше лести, чем истины. Но оно было свидетельством того, с каким пылом и непомерной щедростью Ричард пытался заплатить за свой королевский сан.

Ричард подготовил почву для того, чтобы стать королем севера, но недооценил силу юга. В конце июля до разъезжающего по стране двора долетели тревожные вести: раскрылся заговор по спасению принцев из Тауэра. Чтобы посеять панику, устроить давку на улицах и тем самым отвлечь стражей Тауэра, заговорщики собирались поджечь несколько зданий, а затем освободить принцев из темницы. Ричард послал на юг приказ пытать и казнить заговорщиков, среди которых был как минимум один придворный Эдуарда IV, а также высокий чин из Тауэра. Он приказал солдатам окружить Вестминстерское аббатство и не дать сбежать женщинам из семьи Вудвилл, которые укрывались внутри. Очень возможно, именно в этот момент он отдал распоряжения, приведшие к смерти принцев в Тауэре. Имя самого убийцы так никто и не узнал (хотя много лет спустя слуга Ричарда сэр Джеймс Тирелл выступил с туманным признанием). Филипп де Коммин, находившийся при французском дворе, слышал, что убийство было организовано герцогом Бекингемом, хотя и это представляется маловероятным[440]. Если Бекингем и исполнил приказ Ричарда, расправившись с принцами, то это был его последний поступок, совершенный из верности монарху. В октябре 1483 года он выступил против Глостера, которому помог стать королем, примкнув к восстанию бывших сторонников покойного Эдуарда IV, и стал служить единственному живому и хотя бы отчасти убедительному претенденту на престол — Генриху Тюдору.



То обстоятельство, что некоторые видели в Генрихе Тюдоре возможного короля, было верным признаком беды, постигшей английскую корону. Его отец был единоутробным братом Генриха VI, а в жилах его матери Маргарет Бофорт текла лишь капля крови Плантагенетов. При обычных обстоятельствах это едва ли могло стать основанием для заявления о династическом праве на престол. По существу, в 1483 году Генрих был наследником опозоренной второразрядной валлийской ланкастерской семьи, бóльшую часть жизни провел в замках на юге Уэльса и на западе Бретани, и о нем мало кто знал как среди знатных, так и среди простых англичан. Но захват власти Ричардом III перечеркнул все прежние политические нормы и открыл новые, доселе немыслимые возможности. Совершеннолетние короли из далекого прошлого, такие как Эдуард II и Ричард II, были свергнуты в наказание за затянувшийся период беззакония и тирании, бездействие Генриха VI довело английское государство до гражданской войны и стоило ему короны. Но Эдуард V не сделал ничего, чтобы заслужить такую участь. Он был невинен, и единственный его «грех» заключался в том, что он взошел на престол в двенадцать лет. Было очевидно, что многие члены семьи Вудвилл и сторонники покойного короля никогда не примут Ричарда III и с самого начала будут стремиться сменить его. В целом жестокий и беспринципный переворот, в результате которого Ричард занял престол на вопиюще ложных основаниях, не побрезговав убийством, нанес серьезный удар по пошатнувшемуся величию короны, за которую сражались и которая переходила из рук в руки почти тридцать лет. Если Ричард смог завладеть ею, то почему, в свою очередь, не отобрать корону у него?

Повстанцы, которые летом планировали поджечь Лондон и освободить принцев из Тауэра, до своего разоблачения попытались связаться с Генрихом Тюдором. Они верили, что Эдуард V жив, и не хотели приводить Генриха к власти, но он находился «на свободе» в Бретани, и противники Ричарда рассматривали его как возможного союзника в борьбе с узурпатором[441]. В рядах сторонников Эдуарда началось брожение, и к середине августа сформировалось сразу несколько заговоров и разгорелось несколько восстаний, которые сделали Генриха Тюдора еще ближе сердцам недовольных. Во всех южных графствах Англии жители готовились дать отпор новому режиму. В конце августа Ричард III был настолько обеспокоен происходящим, что приказал герцогу Бекингему вместе с комиссиями по расследованию измены отправиться в юго-восточные графства, от Кента, Суссекса, Суррея до Лондона и графств, окружавших столицу. Примерно месяц спустя, 22 сентября, король уволил Хранителя свитков Роберта Мортона, очевидно опасаясь, что измена уже пробралась в ряды королевской администрации. На самом же деле она проникла уже гораздо глубже в окружение Ричарда. К концу сентября повсюду в открытую говорили о том, что принцы мертвы.

24 сентября Бекингем, самый высокопоставленный союзник Ричарда, щедро вознагражденный за преданность, переметнулся на сторону противника. Из своего валлийского замка Брекон он написал Генриху Тюдору в Бретань и попросил его, если верить одному источнику, «собрать большой флот, по морю привезти армию и множество иноземцев из Бретани, высадиться в этой стране и покончить с королем [Ричардом]»[442]. Бекингем был одним из самых ярых сторонников Ричарда, помог ему захватить власть и больше всех выиграл на устранении Вудвиллов. Но теперь он счел, что его богатства только приумножатся, если он вновь перебежит на другую сторону. Позже стали считать, что он предал Ричарда, потому что тот тянул с передачей ему части графства Херефорд, которое, как считал Бекингем, по праву принадлежало ему в результате брака одного из его предков в XIV веке[443]. Но, скорее всего, это произошло потому, что Бекингем был человеком слабым и склонным к интригам. Судя по всему, в сентябре 1483 года он подумал, что духа недовольства, охватившего юг, будет достаточно для того, чтобы столкнуть Ричарда с трона, и что его личное политическое будущее и карьера, таким образом, зависят от поддержки мятежников. Но он ошибся.

Показательно, что Эдуард IV всегда считал Бекингема фигурой, не подходившей ни на роль крупного землевладельца, ни на заметную роль в правительстве. Как и герцог Кларенс, Бекингем, похоже, был по натуре человеком тщеславным и недальновидным[444]. Тем не менее его предательство стало серьезной проблемой для Ричарда III. Мать Генриха Тюдора, Маргарет Бофорт, вступила в тайную переписку с вдовой Эдуарда, Елизаветой Вудвилл, которая укрывалась в Вестминстерском аббатстве. Женщины намеревались женить Генриха на старшей дочери Эдуарда IV, Елизавете Йоркской. Этот союз сплотил бы горстку ланкастерцев и остававшихся в Англии членов группировки Вудвиллов[445]. Осенью 1483 года их планы подкрепились мятежной атмосферой на юге и корыстными махинациями Бекингема. Несмотря на все попытки завоевать преданность и доверие подданных, меньше чем через четыре месяца после восшествия на престол Ричард III столкнулся с тем, что над его правлением впервые нависла серьезная угроза.

Отправив послание Генриху Тюдору, в следующие три с половиной недели Бекингем сделал все возможное, чтобы собрать армию на подвластных ему территориях в Южном Уэльсе, стягивая солдат и вооружение к замку Брекон. Ему мешала отвратительная погода: с осеннего неба на землю изливались потоки дождя, войскам было тяжело продвигаться вперед. Кроме того, Бекингема подводила репутация «тяжелого человека, с которым трудно иметь дело», — арендаторы, которых он пытался заставить действовать, презирали его. Тем не менее в итоге ему удалось собрать «большое войско валлийских солдат», а также связаться с постоянно бунтующими жителями Кента, которых не нужно было дважды просить восстать против установившегося порядка. Он не отвечал на все более воинственные письма Ричарда, который приказывал герцогу оставить свои интриги и немедленно явиться к королю[446].

К несчастью для Бекингема, жители Кента начали мятеж слишком рано. Они попытались восстать в пятницу 10 октября, но быстро отступили, когда герцог Норфолк, Томас Говард, привел из Лондона силы для подавления бунта. Дальше беспорядки разгорелись по всему югу Англии, вспышки недовольства на местах происходили в Сассексе, Эссексе, Оксфордшире, Беркшире, Гемпшире, Уилтшире и на юго-западе в Сомерсете, Девоне и Корнуолле. Однако, судя по всему, эти выступления не были хорошо скоординированы. Также в условиях надвигающейся новой гражданской войны аристократия не оказала мятежникам серьезной поддержки. Муж Маргарет Бофорт, барон Стэнли, отказался собирать войско на северо-западе, большинство остальных магнатов региона также сидели сложа руки. Бекингем колебался и начал свою западную кампанию только 18 октября, когда было уже поздно. Когда герцог приготовился двигаться на восток в Англию, оказалось, что непрекращавшиеся ливни размыли берега реки Северн — переправиться через нее было почти невозможно, местность вокруг затопило. Валлийцев в армию герцога «согнали сражаться против их воли и какого-либо желания воевать за него». В начале октября их удалось запугать, но уже в конце месяца солдаты хотели вернуться домой, высушить сапоги и больше никогда не видеть человека, который ими командовал[447].

Бекингем отправился на северо-восток на границу с Уэльсом и постарался поднять на борьбу с Ричардом жителей Херефордшира. К сожалению, к тому моменту до них уже дошли вести о том, что Ричард III вместе с армией надвигается с севера, чтобы покончить со взбунтовавшимся герцогом, который «предательски выступил против него, несмотря на свой долг как вассала», и за чью голову теперь была назначена награда в тысячу фунтов[448]. Потерпев неудачу, Бекингем бросил остатки своей армии и скрылся в Шропшире, в доме своего верного слуги Ральфа Баннистера, которого знал с детства. Но у доверия есть свои пределы. 1 ноября Баннистер выдал Бекингема за вознаграждение. Герцога схватил и отвез в Солсбери в Уилтшире сэр Джеймс Тирелл. Там Ричард как истинный государь, проехавший через королевство в поисках мятежников, организовал суд. Слуги короля допросили Бекингема, и тот «без пыток» признал вину и попросил «дозволения поговорить с королем Ричардом». Ему решительно отказали и в воскресенье 2 ноября герцога выволокли на рыночную площадь Солсбери и обезглавили.

Много столетий спустя под кухней паба Saracen\'s Head, там, где предположительно был казнен Бекингем, нашли скелет без головы и с отрубленной правой рукой. После первого же прикосновения кости рассыпались в прах[449].

В тот момент, когда голова Бекингема покатилась по пыльной рыночной площади Солсбери, Генриха Тюдора бросало из стороны в сторону на волнах. В сентябре-октябре Генрих, которого мать держала в курсе происходящего в Англии, был в Бретани и пытался собрать флот из пятнадцати судов, способный перевезти пять тысяч готовых к вторжению солдат через пролив. Спонсором этой грандиозной авантюры стал его многолетний тюремщик герцог Франциск II, который предоставил двадцатишестилетнему изгнаннику корабли и моряков и ссудил ему значительную сумму. Когда ночью 1 ноября суда вышли из Пемполя, очаровательной рыбацкой деревушки на северной оконечности бретонского побережья, дул попутный ветер. Но все, кто осмеливался пересекать пролив в темные штормовые месяцы, знали, что хорошая погода может очень скоро смениться бурей. Генриха и его дядю Джаспера настиг «безжалостный ураганный ветер», который несколько кораблей отбросил к Нормандии, а другие развернул обратно к Бретани. В конце концов судно Генриха с трудом добралось до английского побережья в районе Пула, где вместе с еще одним кораблем, благополучно пережившим шторм, встало на якорь. На суше прибывшие заметили нескольких наблюдателей, которые явно их поджидали. Но что-то во всем этом насторожило Генриха. Он захотел разобраться в происходящем и послал вперед небольшую лодку. Когда его посланники встретились с теми, кто был на берегу, те заявили, что поприветствовать Генриха их послал Бекингем. Они же должны были доставить Генриха в лагерь одержавших победу мятежников, «который занимал сам герцог со значительной превосходной армией»[450]. Генрих почувствовал, что это ловушка. Ветер все еще дул в сторону Нормандии. Он поднял якорь и последовал за ним, оставив Англию праздновавшему победу Ричарду III и отложив борьбу на будущее. Он принял мудрое решение.

3 ноября в Бодмине горстка английских мятежников заочно провозгласила Генриха королем. Но когда он вернулся в Бретань, стало ясно, что его позиции слабы как никогда раньше. Его поведение во время мятежа Бекингема подтвердило, что он оставался нераскаявшимся врагом английской короны. Возможность восстановить свои права и влиться в ряды английской знати, казавшаяся реальной в 1482 году, теперь испарилась. Единственное, что оставалось Генриху, — открыто заявить права на трон. На церемонии, которая прошла в Ваннском соборе на Рождество 1483 года, его сторонники присягнули ему как помазанному правителю, а он в ответ поклялся жениться на Елизавете Йоркской сразу же, как взойдет на престол. Как именно он мог это сделать, было не совсем ясно. В международных отношениях царила путаница. 30 августа 1483 года Людовик XI скончался, оставив после себя тринадцатилетнего преемника Карла VIII, чьим регентом была его старшая сестра Анна. Роль Генриха, которого долго использовали как пешку в игре между Англией, Францией и Бретанью, сильно снизилась. Маловероятно было и то, что начавший сдавать Франциск II захочет профинансировать второе вторжение в Англию.

Главную надежду Генрих возлагал на маленькое, но разраставшееся сообщество изгнанников, которые, спасая свою жизнь и поплатившись собственностью, покинули Англию после поражения восстания Бекингема. В изгоях недостатка не было. В январе 1484 года Ричард впервые созвал парламент и воспользовался им для полномасштабной атаки на врагов, очернил период правления своего брата и постарался добиться верности всех лордов Англии не только себе лично, но и своему наследнику и будущему королю, Эдуарду Миддлгемскому, принцу Уэльскому. Акт Titulus Regius провозглашал Ричарда III единственным законным наследником его отца Ричарда, герцога Йоркского, и осуждал «безнравственный фальшивый брак» Эдуарда IV с «Елизаветой Грей» (так теперь называли Елизавету Вудвилл). Этот брак, как говорилось в документе, «был бесцеремонно заключен без ведома и согласия лордов страны, а также посредством колдовства и черной магии, в которых повинны означенная Елизавета и ее мать Жакетта, герцогиня Бедфорд»[451]. На специально созванном собрании в зале заседаний в Вестминстере «почти все лорды королевства» присягнули на верность принцу Эдуарду «как своему государю на случай, если что-то случится с его отцом»[452]. Затем парламент принялся за систематическое уничтожение тех, кто, по мнению Ричарда, перешел ему дорогу прошлой осенью.

Созванный в январе парламент предал опале многих врагов короля, в первую очередь Томаса Грея, маркиза Дорсета, Джона Мортона, епископа Эли, Лайонела Вудвилла, епископа Солсбери, Питера Куртене, епископа Эксетера, а также Маргарет Бофорт, которой сохранили жизнь и свободу, но все ее земли отошли ее мужу. Дорсет и епископы были среди тех, кто перебрался в Бретань, там же находились сэр Эдуард Вудвилл, Ричард Вудвилл и множество слуг, сохранивших верность Эдуарду IV, включая Жиля Добиньи и Джона Чейна, личных помощников покойного короля, Джона Аркура, который некогда был преданным сторонником барона Гастингса, и Реджинальда Брея, связанного с Маргаритой Бофорт и семьей Стэнли. Все они подверглись преследованиям, и многие потеряли буквально все. Теперь они цеплялись за отчаянную мысль о том, что однажды Генрих Тюдор снова вторгнется в Англию и свергнет очередного короля.



Ричард III был узурпатором, но когда он обращал внимание на проблемы общего управления, то оказывался способен на великодушие и сочувствие. В Рождество 1483 года его ум занимало положение английских бедняков, которые не могли добиться правосудия, потому что не имели на это средств. 27 декабря он подписал акт о том, что его секретарь Джон Харингтон будет вести суд по ходатайствам и ежегодно пожизненно получать за это двадцать фунтов. В этом суде должны были рассматриваться «иски, прошения и петиции бедных людей» — этот вариант правовой защиты не приводил к их финансовому краху[453]. Отпраздновав Новый год, Ричард объехал Кент и, так же как и во время путешествия по северу, не принимал дорогие подарки от горожан. В Кентербери он любезно отказался от богато отделанного кошелька с тридцатью фунтами золотом и приказал его содержимое «раздать назад тем же людям, с которых эту сумму собрали»[454].

В январе 1484 года парламент не только занимался легитимизацией притязаний Ричарда на трон, но также внушал подданным, что правление короля зиждется на принципах правосудия и справедливости. Один из законов гласил, что «каждый мировой судья в любом графстве, большом или маленьком городе обладает властью и правом освобождать под залог… по его или их усмотрению». Это означало, что обвиняемые в тяжких преступлениях теоретически могли оставаться на свободе до суда и их имущество не могло быть конфисковано, пока они не воспользуются возможностью защитить себя в суде[455]. Поборы с населения, которые практиковались при Эдуарде IV, были признаны незаконными. Бóльшая часть взимаемых налогов легла на иностранных торговцев, но и здесь Ричард показал себя просвещенным правителем и освободил от пошлин новую процветающую отрасль книготорговли. Каждый писатель, печатник и переплетчик мог заниматься своим делом свободно вне зависимости от того, «к какому народу или стране он принадлежал»[456].

Но все-таки Ричард занял трон при исключительных обстоятельствах, и даже самые прогрессивные реформы в мире не могли в одночасье снова сделать страну единой. Одна из основных проблем заключалась в том, что король все еще сильно опирался на тех, кто привел его к власти, и не строил новое многоголосое правительство, которое представляло бы разные точки зрения и интересы всего королевства. Среди главных его слуг были Уильям Кейтсби, Ричард Рэтклифф, Фрэнсис, барон Ловелл, сэр Джеймс Тирелл и Роберт Бракенбери, которые не были связаны с Эдуардом IV и служили Ричарду, когда тот был еще герцогом[457]. Его двор заполнили северяне, которым он мог доверять, и этот факт только усиливал ощущение раскола страны на север и юг.

Но хуже всего было то, что Ричарду просто не везло. Первая личная трагедия за время правления обрушилась на короля 9 апреля 1484 года, когда умер его любимый сын Эдуард. Ему было около десяти лет. Принц вырос в замках на севере Англии, в том числе в Миддлгеме, где родился. Там же он развлекался и учился так же, как и все мальчики его ранга: разъезжал по окрестностям, смеялся над розыгрышами придворных шутов и иногда участвовал в показательных церемониях, когда отец публично провозглашал его наследником короны[458]. Но детство таило в себе опасности, и смерть Эдуарда после недолгой болезни стала сокрушительным ударом для Ричарда и королевы Анны. Эта весть застала их в Ноттингеме и довела потерявших ребенка супругов до «состояния, почти граничащего с помешательством из-за внезапного горя»[459]. Надежды узурпатора на будущее зиждились на надежной передаче власти наследнику. У Ричарда было несколько внебрачных детей, включая Джона из Понтефракта, которого в 1483 году он посвятил в рыцари и, в 1485 году назначив командующим в Кале, признал «своим дорогим незаконнорожденным сыном», но Эдуард был единственным, кто мог унаследовать корону. Даже для такого несгибаемого правителя, как Ричард III, смерть сына стала катастрофой[460].

После кончины принца Эдуарда Ричард должен был продолжать попытки захватить в плен Генриха Тюдора. Из-за болезни Франциска, герцога Бретонского, король решил действовать через бретонского казначея Пьера Ландэ. В сентябре 1484 года они почти договорились, что Ричард получит Генриха в обмен на титул графа Ричмонда, который в давние времена английские короли жаловали герцогам Бретани. Генрих случайно узнал об этих переговорах, когда они уже почти завершились. Тюдоры и их состоявший из изгнанников двор находились в Ване, но теперь в герцогстве, так долго бывшем их пристанищем, стало небезопасно. В начале сентября Джаспер Тюдор возглавил небольшой отряд беглецов, перешедших через бретонскую границу близ города Ренн. Через два дня за ним последовал верхом переодетый конюхом Генрих. К концу сентября к нему присоединилась бóльшая часть сторонников. Это был невероятно рискованный рывок к свободе, так как за пределами Бретани на Тюдоров не распространялось ни действие охранной грамоты, ни гарантии дипломатической защиты, которые годами позволяли им жить в безопасности. Но в 1484 году, когда оставшийся без наследника Ричард был настроен выследить и уничтожить своего главного уцелевшего врага, такая игра стоила свеч.

К счастью для Генриха, это сработало. Правительство Карла VIII встретило их скорее с радостью, чем с обеспокоенной враждебностью. Перспектива англо-бретонского союза не вызывала энтузиазма при французском дворе, а самовольное бегство Тюдоров сильно снижало шансы на то, что он будет заключен. Так что посланники французского короля с почестями встретили отступников-англичан, одарили их одеждой и деньгами, предоставили жилье и одобрили их план еще раз вторгнуться во владения Ричарда. Пока Тюдоры коротали зиму во Франции, их силы приросли за счет постоянного потока перебежчиков и сочувствовавших им. Джон де Вер, граф Оксфорд, сбежал из замка Ам в Па-де-Кале и в ноябре присоединился к Тюдорам. Им предложил свою помощь преподаватель Парижского университета и делавший карьеру священник Ричард Фокс. А бывшие придворные Эдуарда IV, остававшиеся в Англии, продолжали тайком поддерживать двор изгнанников и материально, и снабжая их информацией.

Все это очень раздражало Ричарда, поскольку существование возможного противника, пусть даже он был слаб и находился далеко, подрывало его попытки установить стабильную власть и заручиться широкой поддержкой. 7 декабря 1484 года в Вестминстерском дворце король обнародовал воззвание против Тюдоров и их союзников. Он назвал их бунтовщиками, предателями, убийцами и вымогателями, которым «противны истина, честь и естественный порядок». Воззвание осуждало «честолюбивую алчную жажду» Генриха, приведшую его к «посягательству на… имя и титул короля Англии, на который, как это известно каждому, он не имеет права ни по своему роду и значимости, ни по своей природе». Ричард предупреждал, что если бунтовщикам удастся напасть на Англию, то они «совершат самые жестокие убийства, резню, грабежи и хищения, какие только бывали в христианском мире». Всех подданных призывали «как добрых и преданных англичан изо всех сил постараться защитить себя, своих жен, детей, имущество и собственность». В этой борьбе к ним должен был присоединиться Ричард, «великодушный, заботливый и отважный государь, который самолично изо всех сил и, если понадобится, преодолевая страдания, будет противостоять своим означенным врагам и стремиться подчинить их…»[461].

Генрих Тюдор действительно начал называть себя королем Англии. После побега из Бретани во Францию он стал подписывать документы инициалом Н, что было очень самонадеянно: ни один из будущих, не помазанных на царство королей такого не делал. Кроме того, Генрих имел твердое намерение жениться на старшей дочери Эдуарда IV, Елизавете Йоркской, но Ричард собирался разрушить его планы. 1 марта 1484 года он и Елизавета Вудвилл договорились об условиях, на которых она вместе с дочерьми могла покинуть убежище в Вестминстере, где они прожили почти год. Король публично поклялся в том, что, если Вудвиллы выйдут наружу, «последуют за ним, подчинятся и склонятся перед ним, он сделает так, что они не будут бояться за свою жизнь… и он определит их на подобающие места с добрым именем и репутацией…»[462]. Ричард пообещал выдать девушек замуж одну за другой и предоставить им скромные владения. На Рождество 1484 года начали ходить слухи, что он, несмотря на близкое родство, собирался избавиться от королевы Анны и жениться на своей племяннице Елизавете, что даже по меркам XV века было на грани приличия. Подобный кровосмесительный брак, по мнению одного современника, наверняка вызвал бы «гнев Всевышнего». Но, в конце концов, речь шла о Ричарде, который никогда не питал нежных чувств к членам своей семьи. Мог ли он жениться на Елизавете? «Казалось, что никак иначе он не мог утвердить королевскую власть и положить конец надеждам своего соперника», — писал хронист[463].

Королева Анна умерла 16 марта 1485 года. Ей было всего двадцать восемь, и после ее кончины начали шептаться о том, что королеву отравили. Это и зловещие слухи о брачных намерениях Ричарда заставили его вскоре после Пасхи в присутствии мэра Лондона и горожан выступить с публичным заявлением. По мнению его возмущенных советников, не откажись он от женитьбы на Елизавете, «голосами недовольства» дело не ограничилось бы, «так как все жители севера, которым он больше всех доверял», подняли бы против него восстание. Именно поэтому Ричард, стоя в большом зале госпиталя Святого Иоанна, «громким и отчетливым» голосом объявил подданным, что не собирается жениться на дочери своего брата. Правила хорошего тона были соблюдены.

23 июня 1485 года Ричард обнародовал еще одно воззвание против находившихся во Франции мятежных Тюдоров. В нем он проклинал «кровь бастарда со стороны и отца, и матери», которая текла в жилах Генриха, и грозил, что если Тюдоры добьются успеха, то «вся знать и почтенные люди страны лишатся имущества и навсегда будут уничтожены»[464]. Очевидно, Ричард сильно опасался, что не сумеет удержаться на троне. По словам Вергилия, король был «раздосадован, его разум почти постоянно раздирал и мучил страх перед возвращением графа Генриха со сторонниками, поэтому жизнь его была несчастна»[465].

Но Генрих Тюдор нервничал не меньше: сплетни о планах Ричарда в отношении Елизаветы Йоркской «задели его до самого нутра». К тому же он столкнулся с нерешительностью сводного брата Елизаветы, маркиза Дорсета, который заигрывал с неприятелем и думал вернуться в Англию в качестве верноподданного короля. К середине лета стало ясно, что обеим сторонам необходимо какое-то решение. Генрих в особенности чувствовал, что удар по Ричарду нужно нанести незамедлительно, в противном случае благоприятный момент ускользнет. Он занял у Карла VIII скромную сумму в сорок тысяч турских ливров, собрал совет с участием своего дяди Джаспера и других лидеров, живших в изгнании, снарядил небольшой флот с четырьмя тысячами солдат — некоторых из них в спешке освободили из нормандских тюрем — и из Онфлера, находившегося в устье Сены, вышел в море. Суда взяли курс на западную оконечность Уэльса, туда, откуда был родом дедушка Генриха, Оуэн Тюдор, где во время правления Генриха VI господствовали Эдмунд и Джаспер Тюдоры и откуда они бежали, когда к власти в 1471 году вновь пришел Эдуард IV. Корабли подгонял попутный южный ветер, плавание заняло неделю — достаточно для того, чтобы те, кто был на борту и планировал вторжение в Англию, могли оценить масштаб предстоящего им.

Филипп де Коммин кратко описал Генриха Тюдора как человека «без власти, без денег, без права на корону Англии»[466]. Тем не менее в воскресенье 7 августа 1485 года этот сомнительный претендент на престол высадился в Милл Бэй неподалеку от Милфорд Хейвена, прошел вброд по соленой воде, опустился на колени на мокрый валлийский песок, поцеловал землю и произнес слова сорок второго псалма: «Суди меня, Боже, и вступись в тяжбу мою». Его время наконец-то пришло.

Война или жизнь

Они шли через горы под знаменем дракона. Генрих Тюдор и его союзники были в пути уже больше недели, медленно и с большой осторожностью продвигаясь по негостеприимным валлийским землям. Их армия состояла из французов, валлийцев, англичан, изгнанных из страны, и немногих шотландцев, но над их головами развевались знамена, которые ясно заявляли об их намерениях. Крест святого Георгия и изображение коричневой коровы (легендарной Dun Cow), отсылающее к истории семьи Бофорт, говорили о королевских амбициях и ланкастерских корнях. Красный дракон на бело-зеленом фоне напоминал всем о том, что Генрих как валлиец был связан не только с Генрихом VI (который даровал Эдмунду и Джасперу право использовать дракона как геральдический символ), но и с древними королями бриттов, в частности с Кадваладром, чьи подвиги были воспеты бардами[467].

За первую неделю они добрались от Милл Бэй через Хаверфордуэст в Кардиган, а затем, держась побережья, в Аберистуит. Это была далеко не самая прямая дорога к заклятому врагу Генриха, о котором в своих письмах к местной валлийской знати он отзывался как о «ненавистном тиране Ричарде, бывшем герцоге Глостере, узурпировавшем наше право». Но этот путь был самым безопасным, отчасти потому, что Южный Уэльс был более надежно защищен от Тюдоров, а отчасти потому, что Генрих искренне надеялся, что его отчим барон Стэнли вместе с братом сэром Уильямом Стэнли будут готовы обеспечить его значительным военным подкреплением, набрав солдат в своих владениях на севере Уэльса и на северо-западе Англии.

В воскресенье 14 августа армия Генриха подошла к Махинллету, маленькому городку в долине реки Дайфи, который при жизни Овайна Глендура был мятежной столицей всего региона. Оттуда можно было повернуть прямо на восток, перейти горы центрального Уэльса, спуститься к приграничью и оказаться в Англии, в плодородной долине Шропшира. Даже в разгар лета эта местность была дикой и труднопроходимой, но за три дня солдаты Генриха перевалили через возвышенность и подошли к Шрусбери. Впереди расстилались центральные графства и маячила перспектива завладеть королевством.

Для большинства англичан Генрих Тюдор оставался наименее известной персоной из всех тех, кто за последнее столетие боролся за английскую корону. У него было худое лицо с высокими скулами и узким длинным носом, который он унаследовал от матери, Маргарет Бофорт, круглые, с полуопущенными веками глаза и тонкие губы. Темные волнистые волосы ниспадали почти до плеч. Генрих жил в Англии совсем недолго и предпочитал говорить по-французски. Но он уже стал вести себя как коронованная особа, и, судя по письмам, которые он отправлял, ища поддержки, ему легко и убедительно удавалось говорить на языке власть имущего, чего и ожидали от английского монарха. «Мы будем молиться и молимся за вас и, исходя из вашей верности, сразу же поручаем и приказываем вам как можно скорее собрать [ваших] людей и слуг… пригодных и готовых к войне [и] прибыть к нам для помощи и поддержки… чтобы вернуть нам корону нашего королевства, которая принадлежит нам по праву», — писал Генрих из Махинллета своим потенциальным союзникам среди валлийской знати[468]. Многих сторонников из Уэльса он также пытался соблазнить заманчивыми перспективами восстановления древних правовых свобод княжества в случае, если он одержит верх. Тем не менее восстание Тюдора большинству современников казалось настолько не имеющим шансов на победу, что подкрепления стекались к нему тонким ручейком, а не мощным потоком.

Еще когда Генрих был в горах, до Ричарда дошла весть о том, что столкновение, которое он так давно предвидел, вот-вот произойдет. В середине августа он находился в Ноттингемшире и, по словам хорошо осведомленного хрониста, узнав об этом, «возрадовался», так как прибытие Генриха сулило «долгожданный день… когда он с легкостью одержал бы победу над столь презренным интриганом». Тюдорам не приходилось надеяться на то, что у них получится переманить на свою сторону таких серьезных союзников, как семья Стэнли. Но Ричард, чтобы гарантировать их верность, прибегнул к предосторожности: пока барон Стэнли находился вдали от короля в Ланкашире, он согласился оставить своего сына и наследника Джорджа, барона Стрейнджа, под присмотром Ричарда. Король не доверял Стэнли. В качестве меры предосторожности он также провозгласил сэра Уильяма и его сторонника сэра Джона Сэвиджа изменниками только для того, чтобы запугать тех, кто подумывал присоединиться к восставшим. Но в целом Ричард чувствовал свою власть над знатью и понимал, что лорды хорошо подумают, прежде чем осмелятся выступить против своего короля.

И все же, когда Тюдоры спустились с гор в Англию, они обнаружили, что связь с семьей Стэнли им на руку. Когда в среду, 17 августа, они только прибыли в Шрусбери, заместитель шерифа Томас Миттон опустил перед ними решетку ворот и поклялся, что попасть на улицы города они смогут, только наступив на его живот (то есть только через его труп). После недолгой заминки от Стэнли до Миттона дошло сообщение, что нужно обращаться с Генрихом вежливо и оказывать ему поддержку. Армия прошла через город, и, чтобы соблюсти клятву и сохранить честь, Миттон лег на землю и позволил Генриху наступить ему на живот.

Мало-помалу Генрих набирал силу. Хотя представителей высшей аристократии в его рядах было немного — из верхушки знати к нему примкнул лишь Джон де Вер, граф Оксфорд, — армия медленно начала пополняться за счет дворян, которые были связаны с семьей Стэнли или хранили верность памяти Эдуарда IV, Бекингема и даже герцога Кларенса. Войско самих Стэнли достигало трех тысяч человек, хотя барон Стэнли отказался официально объединить его с теми пятью тысячами, которые вели за собой Тюдоры. В пятницу 19 августа они были в Стаффорде. На следующий день дошли до Личфилда. Днем позже армия Генриха разбила лагерь у Атерстоуна, недалеко от границы Уорикшира и Лестершира.

К этому моменту Ричард III добрался из Ноттингема до Лестера и умудрился собрать «самую большую, которая когда-либо собиралась от имени одного человека» армию в Англии. Утром в воскресенье 21 августа король с короной на голове выехал во главе армии из Лестера. Его сопровождали герцог Норфолк и граф Нортумберленд. «С величайшей пышностью» и с «могущественными лордами, рыцарями и сквайрами, а также с бесчисленным множеством простых людей» Ричард двинулся на запад, туда, где, по донесениям разведчиков, ждал его Генрих Тюдор[469]. Когда стемнело, готовые встретить свою участь армии короля и претендента на трон разделяло чуть больше мили.



В понедельник 22 августа Ричард III проснулся рано. Ночью он то засыпал, то просыпался и видел «ужасный сон», в котором «ему привиделись устрашающие образы… злых духов, которые явно преследовали его… и не оставляли в покое»[470]. Было так рано, что королю не удалось раздобыть в лагере завтрак или найти проснувшегося капеллана, который мог бы отслужить мессу. Но несмотря на тяжелую ночь, король рвался в бой и был настроен крайне решительно. Он «объявил, что если окажется победителем, то сокрушит всех сторонников противоположной стороны», не в последнюю очередь потому что был уверен, что на его месте Генрих Тюдор поступил бы точно так же. В тот день он сказал своим товарищам, что «положит конец войне или собственной жизни»[471]. В какой-то момент Ричард решил, что выедет на поле брани, увенчанный короной. Так все могли видеть, кем он являлся, чем дорожил и что было поставлено на карту.

Две армии расположились по разные стороны болотистой долины Редесмир у подножия крутого склона Эмбьон-Хилла посреди зеленой сельской местности с разбросанными то тут, то там городками и деревушками. Немного дальше к северу находилась деревня Маркет-Босуорт. Королевский лагерь был разбит в Саттен-Чини у холма, около пятнадцати тысяч солдат растянулись по окрестным полям, всем им посоветовали поесть и набраться сил перед испытанием, что ждало их впереди. Боевой дух в лагере был сносный, потому что на службе все находились не больше пары недель. Но его несколько подорвало известие о том, что пленники короля, сэр Томас Буршье и Уолтер Хангерфорд, заключенные в Тауэр по подозрению в участии в заговоре в 1483 году, сбежали из-под стражи и сумели присоединиться к Генриху Тюдору. Также вскоре после сражения стали поговаривать, что в ночь перед битвой на палатке герцога Норфолка кто-то написал:



Не будь так смел, Джек из Норфолка,
Твой чертов хозяин покупается и продается.



Солнце едва успело осветить лагерь, когда с наблюдательного пункта на вершине Эмбьон-Хилла дозорные заметили, что неприятель в боевом порядке движется на северо-восток через поля с зерновыми между холмом и деревнями Аттертон и Фенни-Дрейтон. Генрих Тюдор с самого начала опередил Ричарда, и теперь солдаты короля спешно готовились к надвигающейся атаке.

Армия Ричарда, казалось, была настроена не менее решительно, чем командовавший ею, проведший ночь почти без сна король. Линия солдат растянулась на несколько миль, всадники и пешие стояли рядом, мечи, доспехи и острые наконечники стрел сверкали на солнце, десятки тонкоствольных фитильных орудий были связаны вместе с более толстыми бомбардами. У части пехоты были ружья, и, когда королевские стрелки пустили их в ход, утренний воздух наполнился едким дымом, а земля сотряслась от оглушительных залпов. Когда в бой вступили лучники, с этим грохотом слились щелканье тетивы и смертоносный свист.

Авангард повстанцев вел хитрый и опытный Джон де Вер, граф Оксфорд, левым и правым флангами командовали союзники Генриха Джон Сэвидж и Жильбер Тальбот соответственно. Сам Генрих остался за строем солдат в компании всего нескольких человек, которые окружили знаменосца сэра Уильяма Брэндона. К счастью для Ричарда, Стэнли в рядах повстанцев не было. Барон Стэнли и сэр Уильям находились неподалеку от поля боя, но их войска стояли отдельно от армии Генриха на расстоянии около мили. Оттуда они могли наблюдать за разворачивавшейся битвой, прежде чем ввязаться в нее. Это было выгодно только самим Стэнли. В порыве негодования Ричард отправил приказ немедленно отрубить голову сыну барона Стэнли, барону Стрейнджу, которого он взял с собой в качестве заложника, чтобы наказать семью за нерешительность. Но среди хаоса, шума и ужаса, царивших на поле брани, приказ так и не был выполнен.

То, что случилось потом, с трудом складывается в единую картину. Авангард Генриха под командованием Оксфорда использовал заболоченную часть поля как естественную преграду у себя на правом фланге и столкнулся с королевским авангардом, который сбежал вниз с Эмбьон-Хилла. Стороны схлестнулись друг с другом и, опустив забрала, яростно схватились в ближнем бою. Оксфорд приказал своим солдатам сражаться, сгруппировавшись в плотные отряды, и, по словам Вергилия, не отходить дальше чем на «десять футов от штандартов»[472]. Это вызвало в рядах противника смятение, за которым Генрих наблюдал из-за позиций своих войск, а Ричард — со склона холма.

Генрих Тюдор и его личная охрана все еще толпились под его королевским знаменем. Ричарду, которому личного мужества было не занимать, показалось, что это хорошая возможность завершить битву одним ударом. Его враг дожил до двадцати восьми лет и ни разу не командовал армией, он же был ветераном, закаленным во множестве тяжелейших боев. «Распаленный гневом, он пришпорил коня» и атаковал ту сторону авангарда, где находился его противник. На его шлеме все еще красовалась корона[473].

Ричард на полном ходу налетел на людей Генриха. Его нападение вызвало ужас, знаменосец был убит, и штандарт, который указывал на позицию главнокомандующего, оказался на земле. Положение было опасным, так как в любой армии падение знамени обычно означало поражение и возможную гибель полководца, стоявшего под ним. Но Генрих держался, хотя «его солдаты… теперь почти потеряли надежду на победу»[474]. И его стойкость была вознаграждена. Увидев, что Генрих в беде, и, возможно, услышав, что смертный приговор барону Стрейнджу приведен в исполнение, сэр Уильям Стэнли направил свою резервную армию в гущу сражения и в последний момент соединился с войском Тюдоров. Три тысячи свежих солдат хлынули на поле боя, рассеяли отчаявшуюся королевскую армию и сокрушили Ричарда, сражавшегося на глазах у своего соперника.

Похоже, в какой-то момент Ричард потерял или снял шлем. И это стоило ему жизни. Два удара, пришедшихся по косой, раскроили ему череп, и небольшие обломки кости разлетелись в разные стороны. Затем еще один удар небольшого заостренного клинка обрушился на его голову сверху и пронзил череп насквозь. Наконец, тяжелое холодное оружие — возможно, страшное изогнутое лезвие алебарды — рассекло воздух и отрубило большой кусок у основания черепа, нанеся королю страшную рану, от которой он, вероятно, скончался на месте[475]. «Король Ричард был убит, когда в одиночку мужественно сражался в плотном кольце врагов», — писал Вергилий[476]. Может, он погиб и не как герой, но точно как стойкий и отважный воин. «Положить конец войне или собственной жизни!» — вот что воскликнул Ричард накануне битвы. Судьба решила за него. Один из современников поражался тому, что «король Англии был убит в сражении на своей земле, чего не случалось со времен короля Гарольда»[477]. С его гибелью битва при Босворте (как ее позже стали называть) была окончена. Когда бой прекратился, с Ричарда сняли доспехи, положили его на лошадь, отвезли в Лестер и похоронили в нефе церкви Грейфраерс. Где-то по пути к последнему пристанищу тело короля было осквернено: кто-то с такой силой ударил ножом или кинжалом по его обнаженным ягодицам, что задел тазовую кость. Затем изрубленное и окровавленное тело Ричарда бросили в наспех вырытую неглубокую могилу. «Господь всемилостивый, прости ему все прегрешения», — записал хронист[478].



Выиграв битву при Босворте, Генрих Тюдор вознес хвалу Господу, взошел на ближайший склон холма и обратился к изможденным солдатам, стоявшим перед ним на поле брани. Он поблагодарил знать и дворян, сражавшихся с ним бок о бок, приказал позаботиться о раненых и похоронить погибших. Солдаты во все горло закричали: «Боже, храни короля Генриха!» Стоявший рядом барон Стэнли решил воспользоваться моментом. Помятая корона Ричарда и слетевший в пылу боя с его головы шлем нашлись «в грязи на поле», и Стэнли возложил корону на голову Генриха, «как будто одной лишь человеческой волей он уже был провозглашен королем». После этого победители покинули поле боя и медленной величественной процессией двинулись в Лондон.

Официально Генрих считал началом своего правления воскресенье 21 августа, день перед битвой при Босворте. Благодаря этому победу он представил как доказательство того, что его правление благословил Всевышний. И поскольку сам Бог подтвердил его право на трон, Генриха неофициально «короновал» Стэнли. Его враг Ричард III был мертв (редкая роскошь для узурпатора), и Генрих готовился отложить официальную коронацию более чем на два месяца. Отчасти он не хотел подвергать себя риску: в конце лета 1485 года Лондон поразила «потливая горячка, от которой внезапно умерло много людей»[479]. Поэтому коронацию назначили на воскресенье 30 октября 1485 года. За это время эпидемия должна была пойти на спад, а также можно было успеть подготовить роскошную церемонию. Генрих осознавал, что он был совершенно неизвестной на политической арене фигурой, и, чтобы показать, что он не выскочка, а достойный преемник Генриха VI и Эдуарда IV, его правление должно было стать ярким и зрелищным. В данном случае расточительность была политической необходимостью.

Отчеты о коронации составил сэр Роберт Уиллоуби, и по ним можно проследить, насколько бурной была деятельность ювелиров, торговцев тканями, вышивальщиц, золотошвей, портных, рабочих, лодочников и седельников Лондона. Поступали заказы на ярды бархата, атласа и шелка королевского пурпурного, алого и черного цветов, из которых потом шили красивые жакеты, штаны-чулки, шляпы, платья, портьеры на стены, подушки и шторы. Пажам Генриха надлежало носить шляпы, отделанные страусиными перьями, сапоги из мягкой испанской кожи и яркие красно-черные костюмы[480]. Элегантно украшены были даже лошади: стремена покрывал красный бархат, а уздечки были отделаны шелковыми кистями. Больше пятидесяти фунтов потратили на чеканку серебряных и позолоченных изображений решетки на городских воротах — семейного герба Маргарет Бофорт. Их раздали почетным гостям. Эта сумма намного превосходила затраты на четыре церемониальных меча, которые несли в процессии Генриха: два с заостренными концами и два с тупыми. Всего на торжественные церемонии и празднества ушло больше полутора тысяч фунтов[481].

У лондонских мастеров вышивки новый король заказал большие декоративные панно и занавесы, на которых были видны символы новой власти. Особняком в королевских счетах для коронации стоит один предмет: 4 фунта 13 шиллингов и 4 пенса уплачено «Джону Смиту, члену гильдии вышивальщиков, за попону из синего бархата с красными розами, венецианским золотым кружевом и драконьими ногами». На коронации мелькало множество геральдических символов. Одни были традиционно английскими, как, например, гербы святого Эдмунда и святого Эдуарда Исповедника, другие — рыцарскими, например «попона с соколами», вышитая неким Хью Райтом. Но некоторые эмблемы относились напрямую к новому королю из рода Тюдоров и его семье. Герб Кадваладра демонстрировал связь Генриха с древними королями бриттов и Уэльса из преданий о короле Артуре. (Эту связь демонстрировали также йоркисты, которые с гордостью прослеживали свою родословную по линии Мортимеров с глубокой древности.) Валлийское происхождение также подчеркивали многочисленные изображения огненно-красных драконов и их ног. Но больше всего денег потратили на красные розы, отделанные золотом. Ничего нового в самом этом изображении не было: белая роза, наряду с золотым солнцем, была одним из главных символов дома Йорков, и их часто использовали рядом. Красные розы со времен Генриха IV периодически мелькали в связи с королями Ланкастерами. Валлийский поэт Робин Дду отождествлял красную розу с Тюдорами и с нетерпением ожидал того момента, когда «красные розы будут править во всем великолепии»[482]. Но никогда до этого ни один король Англии так осознанно и наглядно не использовал красную розу как свой самый узнаваемый символ.

Коронация прошла в торжественной обстановке, главную роль в ней играли немногочисленные представители английской знати, которых Генрих считал своими приближенными. В этот круг входили его дядя Джаспер Тюдор, ставший герцогом Бедфордом, его отчим Томас, барон Стэнли (теперь граф Дерби), и сэр Эдуард Куртене, тоже вернувшийся из изгнания в Бретани и получивший старый титул своих предков — граф Девон. Эти трое играли в церемонии важную роль наряду с Джоном де Вером, графом Оксфордом, который в награду за верность на коронационном пиру надел на Генриха корону. Все они были щедро вознаграждены за долгие мучения и за то, что не утратили веру в Тюдоров. Но больше всех радовалась мать короля Маргарет Бофорт. По словам ее исповедника, Джона Фишера, она «плакала от счастья», когда корона оказалась на голове ее сына.

Маргарет, носившая титул графини Ричмонд, получила обратно земли, которые Ричард III передал ее мужу, а также особый юридический статус femme sole, принесший ей полную независимость. Кроме того, ей был дарован великолепный особняк на берегу Темзы в Колдхарборе, ставший ее главной лондонской резиденцией. Но самой большой наградой для матери было видеть, как ее сын, которого, будучи тринадцатилетней девочкой, она в муках исторгла из своего чрева в холодном, охваченном чумой валлийском замке, надевает корону короля Англии. Пока правил Генрих, с Маргарет обращались почти как с королевой, она имела право носить одежду того же качества, что и королева-консорт, и в поздние годы явно на королевский манер подписывала письма «Margaret R»[483]. Сын советовался с ней буквально во всем: от внешней политики до правовых вопросов и внутренней безопасности. Ее особняк в Колливестоне в Нортгемптоншире великолепно отремонтировали, и он стал опорным пунктом королевской власти на востоке центральных графств. Маргарет обрела королевскую власть и статус и пользовалась ими сполна.

Но конечно, королевой она не была. В 1483 году Генрих VII торжественно поклялся жениться на Елизавете Йоркской. Теперь он стал королем и должен был сдержать слово. 10 декабря на первом созванном королем заседании парламента спикер Томас Ловелл попросил «его королевское величество взять в супруги прославленную леди Елизавету, дочь короля Эдуарда IV, посредством чего, милостью Божьей, многие надеются на рождение потомков королевского рода, которые принесут стране спокойствие»[484]. Король, восседая на троне перед собравшимися, заявил, что он «согласен поступить так, как они желают и просят». Свадьба должна была состояться 18 января 1486 года.

Конечно, причиной брака с Елизаветой были не только данное слово или общественное мнение. Этот брак был жизненно необходим для утверждения Генриха в качестве короля. Всем было известно, что его притязания на престол по праву крови как короля из дома Ланкастеров были слабо обоснованы. Не самый очевидный наследник Генриха VI, он не мог быть принят всеми на существовавших основаниях. Королем он стал в основном потому, что был наилучшим кандидатом в глазах тех, кто искал замену Эдуарду IV. Поэтому брак с его старшей дочерью был чрезвычайно важен, позволил бы сохранить эту поддержку и попытаться восстановить стабильность внутри королевского рода Англии. Стоит отметить, что Генрих сначала был коронован и провозглашен королем по воле Божьей и только потом женился на Елизавете. Допустить, чтобы его воспринимали как марионетку йоркистов, пришедшую к власти через жену, он не мог. (В 1486 году группе английских послов, которые были с визитом у папы римского, наказали сообщить папе, что Генрих занял «трон своих предков» с «Божьей помощью» и женился на Елизавете, чтобы «покончить с гражданской войной».)[485] Его союз с Елизаветой был тонким и эффектным политическим посланием, которое нашло свое яркое визуальное выражение. Символом их брака стала еще одна роза. Это была не издавна известная белая роза Йорков или недавно в некоторой спешке присвоенная Ланкастерами алая роза. Это было совершенное слияние двух этих цветков — роза Тюдоров, в которой белый накладывался на красный, — символ единства, смысл которого был понятен любому, даже неискушенному зрителю. Двойная роза Тюдоров отразила причины войн, раздиравших Англию весь беспокойный XV век, и одновременно предлагала решение. Согласно ей, корень проблем таился в расколе домов Ланкастеров и Йорков. И теперь, благодаря связавшему их браку, вражде пришел конец. Другими словами, как писал современник Генриха, писатель и придворный поэт Бернар Андре, «по обоюдному согласию было решено, что две семьи, которые некогда разделяла смертельная вражда, объединятся в один дом»[486]. Это был как минимум очень упрощенный взгляд на историю, но именно он будет превалировать еще много столетий.

Свадьбу отпраздновали так, как было заведено: со «свадебными факелами, брачным ложем и другими приличествующими случаю декорациями», за чем последовало «поразительно великолепное венчание и коронация королевы. Подарки стекались со всех сторон и лились как из рога изобилия, в то время как пиры, балы и турниры устроены были с великодушной щедростью, чтобы… умножить радость праздника»[487]. Новая королева забеременела в первую брачную ночь или вскоре после, а в марте 1486 года королевская чета отправилась в поездку по северу, чтобы во всем королевстве узнали о том, как силен и удачлив новый король. По пути с ними случилось несколько незначительных происшествий, но в целом все прошло гладко. В Йорке, центре прежней власти, первым, что встретило короля при въезде в город, был механизм, изображавший гигантскую красную розу, которая сливалась с белой розой, а затем из них во множестве появлялись другие цветы («показывая, что роза — главная среди цветов»). В конце с облаков на розы спускалась корона[488]. Смысл был ясен.



В сентябре 1486 года роды застали королеву Елизавету в приорате Святого Свитуна в Винчестере. Место было выбрано не случайно. Старая столица Англии была тесно связана с королем Артуром и рыцарями Круглого стола, и королеву привезли именно сюда в надежде, что она родит сына и наследника, чьи жизнь и правление вернут к жизни славное прошлое[489]. С самого начала правления Плантагенетов богатые и образованные представители английской элиты интересовались национальной историей, которая брала свое начало с деяний Брута Троянского, Кадваладра и Артура. Подобное увлечение было в моде как никогда. В 1485 году Кекстон напечатал «Смерть Артура» Томаса Мэлори, новый сборник рассказов об эпохе Камелота. Истоки и идеалы английской монархии крылись в давней истории острова, и Генрих VII делал все, чтобы с ними ассоциироваться[490]. Именно этим объяснялось его желание, чтобы наследник появился на свет в столь исторически значимом месте.

Елизавета прекрасно сыграла свою роль в этом династическом спектакле. 20 сентября у нее родился здоровый сын, и его, конечно же, окрестили Артуром. «Пусть священники поют те гимны, которые подобает, и возносят великую хвалу и молят благословенных духов быть к мальчику милостивыми, чтобы он мог приумножить великие дела своего родителя и превзошел своих предков в благочестии и воинской доблести», — писал, желая угодить королю, Бернар Андре[491].

Очень скоро Артур получил все звания и титулы, полагавшиеся принцу по статусу. Только родившись, он стал герцогом Корнуоллом, в три года — принцем Уэльским, графом Честером и рыцарем ордена Бани. Ему не исполнилось и пяти, когда он стал рыцарем ордена Подвязки и переехал в штаб-квартиру ордена в Виндзор, который пустовал с момента исчезновения Эдуарда V. Его также назначили наместником на севере, но обязанности принца исполнял Томас Говард, граф Суррей. Артур также замещал короля, когда Генрих VII уезжал за границу. Когда мальчик слегка подрос, его обучением занялся Бернар Андре, оставивший восторженные записи после его рождения. Андре отмечал, что Артур рос решительным, схватывал все на лету и преуспел в латыни и древнегреческом. Генрих хотел, чтобы сын играл ту же роль, что когда-то Эдуард V. Совет принца должен был расположиться в Ладлоу и оттуда распространять королевскую власть на Уэльс и приграничье. При Эдуарде V советом руководил его верный дядя граф Риверс, при принце Артуре властью совета распоряжался его двоюродный дедушка Джаспер Тюдор, герцог Бедфорд, человек, во многих отношениях самый преданный королю.

Вскоре, 28 ноября 1489 года, в Вестминстере появилась на свет сестра принца Артура Маргарита. 28 июня 1491 года родился его младший брат принц Генрих, а 18 марта 1496 года — еще одна сестра Мария. После рождения второго принца Генрих VII вновь последовал примеру Эдуарда IV: маленького Генриха незадолго до первого дня рождения назначили командующим Пяти портов и маршалом Англии. Также мальчику присвоили важный, вызывавший ряд ассоциаций титул герцога Йоркского. Пожалование ему титула отметили с небывалым размахом в День всех святых 1 ноября 1494 года. Король устроил грандиозный трехдневный турнир с великолепными призами, среди которых были массивные золотые кольца, украшенные рубинами, изумрудами и бриллиантами. За турниром последовали роскошные пиры и балы. Двадцать юношей из благородных семей были произведены в рыцари, и буквально вся политическая элита королевства собралась на торжественной церемонии в зале парламента в Вестминстере, где перед ними в парадном облачении предстал маленький принц в сопровождении родителей с коронами на головах. Суть правления Генриха VII, выражаемая через торжества и государственные мероприятия, была проста: его семья призвана была исцелить королевство.

Король Генрих и королева Елизавета сумели произвести на свет наследников, повсюду трубили о своем браке и пытались собрать страну воедино под символом двойной розы, но в королевстве — что было неизбежно — все равно оставались те, кто желал возобновления беспорядков и конфликтов, от которых Англия так долго страдала, чтобы свергнуть очередную семью узурпаторов и посадить на трон нового короля. Назначение трехлетнего принца Генриха герцогом Йоркским было непосредственной реакцией на заговор против его отца. Опыт последних трех поколений показал, что тот, в ком есть хоть капля королевской крови (будь он жив или мертв), может стать подходящим кандидатом на престол.

Зависть бессмертна

На Вознесение 1487 года в соборе Крайст-черч в Дублине весьма неожиданно для него самого короновали мальчика. После дублинского замка и старейшего городского собора, посвященного святому Патрику, собор Крайст-черч был самым большим зданием в городе и вдобавок одним из самых великолепных во всей Ирландии. В воскресенье 24 мая внутри происходило нечто небывалое: ослепительно разодетого десятилетнего ребенка, которого с одной стороны поддерживал Джеральд Фицджеральд, граф Килдэр, а с другой — Джон де ла Поль, граф Линкольн, короновали как Эдуарда VI, короля Англии и Франции.

Его звали — хотя, скорее всего, это был псевдоним — Ламберт Симнел. Возможно, он был сиротой из Фландрии, также возможно, что на самом деле его звали Джон из Оксфордшира. Его отцом мог быть плотник Томас Симнел, который изготавливал деревянные части органов для церковных общин и церквей Оксфорда и местного процветавшего университета. Возможно, он был пекарем или сапожником. О матери мальчика почти ничего не известно[492]. Мы знаем только, что сам он появился в Дублине прошлой осенью и взбудоражил горожан рассказами о своем происхождении и о том, что с ним приключилось. Ламберт был миловиден и, если верить одному из авторов, обладал «придворными манерами». Без сомнения, когда он стоял посреди собора, залитого весенним светом, и ему на голову возложили маленький золотой обруч, снятый с головы статуи Девы Марии, выглядел он ослепительно. Затем местный лорд пронес его по улицам на плечах к замку, где в его честь был устроен пир[493]. На отчеканенных монетах появился его красивый портрет, а на личной большой печати мальчик был изображен восседавшим на троне с державой и скипетром в руках. Но, конечно же, королем Англии он не был.

Ламберт Симнел был самозванцем. Он заявлял, что он Эдуард, граф Уорик, юный сын Джорджа, герцога Кларенса, бóльшую часть жизни проведшего в заключении то в Шерифф-Хаттоне, то в лондонском дворце Маргарет Бофорт в Колдхарборе, то в Тауэре, где он и находился в День вознесения 1487 года. Уорик поплатился за восстание своего отца против Эдуарда IV — после казни Кларенса и отчуждения имущества тот потерял все политические и юридические права. Ричард, герцог Глостер, и позже Генрих Тюдор, заявляя права на престол, почти не воспринимали его как соперника. Если бы не опала, Кларенс был бы последним прямым наследником королевского дома Йорков по мужской линии. Но вместо этого он сначала был пленником Ричарда III, а потом Генриха VII. Тем не менее самозванец меньше чем за год смог собрать вокруг себя довольно внушительную оппозицию Генриху VII, недавно взошедшему на трон. К несчастью для настоящего короля, заговорщики заручились такой поддержкой, которая могла привести к полномасштабному вторжению в Англию.

О том, с чего именно начался заговор, призванный выдать Симнела за Эдуарда VI, ничего неизвестно, но, похоже, корнями он уходил в Оксфордшир, где этот план разработал священник по имени Уильям Симондс при финансовой поддержке трех мятежников эпохи правления Ричарда III: Фрэнсиса, виконта Ловелла, Роберта Стиллингтона, епископа Бата, и Джона де ла Поля, графа Линкольна, который, будучи племянником Ричарда, был его возможным наследником в момент битвы при Босворте. Но самое главное, этот заговор поддержала Маргарита, вдовствующая герцогиня Бургундская и старшая сестра Ричарда III, которая правила Нидерландами из дворца в Мехелене неподалеку от Антверпена от имени своего сына Филиппа Красивого. Маргарита был превосходным политиком и упорной защитницей того, что считала интересами своей семьи. Она не смирилась с приходом к власти Генриха VII и взяла изгнанников, которые, как и она, стремились издалека подорвать новоявленную власть Тюдоров, под защиту своего двора.

Генриху VII уже некоторое время было известно, что еще один претендент на трон находится в Ирландии на свободе. По собственному опыту он должен был знать, что, захватив престол силой, он столкнется с теми, кто захочет сделать то же самое. И Генрих отреагировал решительно. 2 февраля 1487 года он попытался подавить заговор, проведя настоящего Эдуарда из Тауэра по улицам Лондона. Позже он приказал лишить Елизавету Вудвилл всех владений и без промедления отправил ее доживать свой век в роскоши в аббатстве Бермондси. Ее старшего сына, маркиза Дорсета, заключили в Тауэр. Нет никаких оснований полагать, что кто-то из них был вовлечен в заговор. Елизавета была матерью королевы, и у нее не было почти никакого резона желать свержения короля, особенно в пользу сына Кларенса. Дорсета считали человеком ненадежным, поэтому ему не доверили участие в битве при Босворте, но нет никаких свидетельств того, что он плел интриги против Генриха. Тем не менее король не хотел рисковать. И его осмотрительность была полностью оправдана. 4 июня 1487 года войско из полутора тысяч немецких наемников и четырех тысяч ирландских крестьян высадилось на полуострове Фернесс на камбрийском побережье северо-запада Англии. Во главе этой армии стоял Симнел, марионетка Джона, графа Линкольна, а вел ее грозный швейцарец Мартин Шварц, «невероятный мастер воинского искусства»[494].

Они быстро прошли через Камберлендские горы и Пеннины и оказались в Уэнслидейле, оттуда, обойдя Йорк, добрались до Донкастера и направились дальше на Ньюарк. Продвигаясь с поразительной скоростью, к 15 июня они почти достигли реки Трент, которая традиционно считалась границей между Северной и Южной Англией. Король больше не мог медлить. Это было полномасштабное вторжение, по меньшей мере такое же, какое двумя годами раньше возглавлял сам Генрих. Пламя сигнальных костров взметнулось в воздух, возвещая о прибытии полчищ, шагающих по хребту Англии. Корона снова была в опасности, и судьбе ее предстояло решиться на поле боя.

Когда Симнел и Линкольн высадились в Англии, Генрих был на востоке центральной части страны в Кенилворте. Он тут же привел государство в состояние боеготовности. Верховное командование созванной королевской армией было поручено Джасперу, герцогу Бедфорду, и Джону, графу Оксфорду. Семье Стэнли дали независимые полномочия защищать подвластные им территории. Другие преданные Генриху аристократы — барон Лиль, барон Скейлз, сэр Рис ап Томас, графы Шрусбери и Девон — тоже встали под знамена. По всей стране разослали воззвания, требующие сохранять общественный порядок. Сам король выехал в Ковентри, а оттуда в Лестер, собирая войска и готовясь к нападению. Должно быть, в Лестере тело Ричарда III, совсем недолго пролежавшее в неглубокой могиле в церкви Грейфрайерс, напомнило Генриху о том, как переменчива фортуна. Задерживаться там король не стал. К тому времени, когда армия Симнела и Линкольна подошла к реке Трент, он сумел собрать внушительные силы, возможно, вдвое превосходившие силы противника, и разбил лагерь в тени Ноттингемского замка. Стояли праздничные дни в честь Торжества тела и крови Христа, которые обычно пестрели процессиями, уличными представлениями и мистериями. Но в центральной Англии буйствовали иностранные наемники, и все думали только о том, как бы отбросить врага. «\"Подобно стае густой голубей, застигнутых бурей жестокой\", люди тут же взялись за оружие. Теперь королевская армия двинулась вперед, чтобы встретиться с толпами варваров», — писал, цитируя «Энеиду» Вергилия, Бернар Андре[495].

Две армии сошлись к юго-востоку от Ньюарка неподалеку от нижнего берега извилистой Трент, в месте, где древняя римская дорога шла напрямую из Лестера и заканчивалась в Линкольне. В пятницу 15 июня армия повстанцев на ночь разбила лагерь рядом с деревней Ист-Стоук. Всего в ней было около восьми тысяч человек: в нее входил отряд хорошо обученных иностранных наемников с алебардами, арбалетами и длинными примитивными ружьями-аркебузами, а вместе с ними — полуголые провинциалы из Ирландии с копьями и отряды лучников, всадников и стрелков с севера, которых мятежникам удалось привлечь на свою сторону в ходе продвижения на юг. Армию короля составляли ветераны битвы при Босворте и их многочисленные, состоявшие из дворян свиты. Они остановились на ночь в окрестностях Рэдклиффа, в нескольких милях в сторону Ноттингема. Покинувшие лагерь на рассвете разведчики Генриха поспешили вернуться и сообщить, что войска мятежников выстроились на вершине холма у Ист-Стоука (местные обычно называли это место просто Стоук) и готовы к бою.

Было начало июня, и утро тянулось долго. Совершив небольшой переход, солдаты Генриха уже к девяти часам добрались до места. Когда они занимали боевые позиции напротив значительно уступавшей им армии Симнела, Генрих обратился к войску. В передаче Андре слова короля звучат причудливо и поэтично, но главное он, видимо, уловил верно. Генрих утверждал, что Линкольн «беззастенчиво» сражается в союзе с «пустой и бесстыдной женщиной», Маргаритой Бургундской, и что он сам верит, что «тот же Бог, что сделал нас победителями» при Босворте, «принесет нам победу»[496].

Сражение начали мятежники, обрушив на королевские позиции гудящий рой арбалетных стрел. Лучники Генриха VII тоже не заставили себя ждать. Поскольку в армии Симнела и Линкольна было много беззащитных, годных лишь для ближнего боя ирландских солдат без доспехов, схватка под градом стрел превратилась в настоящую бойню.

Но мятежники не стали стоять на месте и ждать, пока их всех уничтожат, стреляя издали. Они атаковали, и началась ожесточенная схватка. Это было на руку и искусным наемникам с континента, и разъяренным солдатам из сельской Ирландии. Бой длился около часа, но в конце концов сказалось численное превосходство Генриха, и ряды противника дрогнули. Обе стороны понесли серьезные потери, однако для повстанцев битва обернулась ужасающим побоищем. Симнел и Линкольн потеряли примерно четыре тысячи убитыми, многие скончались от попавших в них стрел. На поле образовались огромные лужи крови, стекавшей в поросшую лесом лощину, которую позже прозвали Красной канавой. К концу сражения почти все командующие со стороны мятежников, включая Линкольна, Мартина Шварца и барона Ловелла, были мертвы. Ламберта Симнела схватили и отвезли в Тауэр. Там с ним обращались великодушно и позже оставили на королевской службе. В будущем он от работника кухни поднимется до сокольничего. Тем временем Генрих VII во второй раз за несколько лет с триумфом покинул поле боя и вместе с армией выехал в Линкольн, где отметил победу, поедая щук, каплунов, барашков и быков и казнив нескольких рядовых ирландцев и англичан, осмелившихся участвовать в мятеже. Новость о победе разнеслась по всей стране, особенно тепло ее встретили соратники Генриха в Лондоне, где до этого ходили слухи, будто король потерпел поражение и убит. Но все было ровным счетом наоборот. Генрих вверил свое правление Провидению, и Всевышний вновь защитил его право на корону. Оглядываясь назад, можно сказать, что битва при Стоук-Филд имела огромное значение. Это было последнее сражение, в котором Генриху или какому-либо другому английскому монарху пришлось сражаться за престол.

Этот военный конфликт стал последним, но опасность не миновала окончательно: как только Симнел был взят в плен, появился новый самозванец, который еще много лет будет досаждать королю из рода Тюдоров.



В конце 1491 года бретонский купец Прегент Мено отправился из Лиссабона в Ирландию торговать шелком. Он пристал к берегу в Корке, суровой местности на юго-востоке страны. Корк стоял на нескольких островах, окруженных болотом, лавки и дома лепились друг к другу как попало, запутанные улицы напоминали лабиринт. По ним ходили изгнанники и заговорщики, те, у кого были причины ненавидеть режим Генриха VII, воцарившегося по ту сторону моря, и кто постоянно ждал возможности так или иначе ему навредить.

Вместе с Мено продавать шелк приехал молодой человек из Северной Франции по имени Пьеррешон де Вербек. Пьеррешону, чье имя, искаженное на английский манер, превратилось в Перкин Уорбек, было около семнадцати лет. Он родился в Турне на границе Франции и Нидерландов около 1474 года. По словам Вергилия, юноша обладал «острым и изобретательным умом» и прекрасно говорил на английском и нескольких других языках[497]. Родители отдали его учиться торговому делу, и лет с десяти он переезжал из одного западноевропейского города в другой, из Антверпена в Лиссабон, где и познакомился с Мено. В конце концов он оказался в Ирландии и привлек внимание мэра Корка Джона Атватера, который был главной фигурой в кругу горожан, сочувствовавших йоркистам. Возможно, они заметили в Уорбеке сходство с другим известным юношей, может, просто разглядели в нем предприимчивого парня, которого можно использовать в своих целях, а может, и то и другое. Как бы то ни было, они доверились ему и уговорили присоединиться к заговору. Из Уорбека сделали такого же самозванца, как и из Ламберта Симнела. Только в этот раз выдали его не за Эдуарда, графа Уорика, а за младшего принца из Тауэра, Ричарда, герцога Йоркского.

Останься Ричард жив, в 1491 году ему, как и Уорбеку, было бы семнадцать — идеальный возраст для восшествия на престол. Факт его смерти представлялся чем-то самим собой разумеющимся: на первом же заседании созванный Генрихом VII парламент обвинил Ричарда III в том, что тот «пролил кровь детей, а также во многих других злодеяниях, гнусных преступлениях и мерзостях, совершенных против Господа и людей»[498]. Но поскольку тела принцев так и не нашли, а дело об убийстве не дошло до суда, желающие могли убедить себя в том, что Ричард сбежал из Тауэра[499]. Именно этой легковерностью и решили воспользоваться мятежники из Корка, выдавая Уорбека за пропавшего принца.

Как только он стал известен как «Ричард», Уорбека показали графу Десмонду, который горячо поддержал «принца». Затем о юноше растрезвонили по всей Западной Европе, чтобы о нем узнали те, кто желал досадить или навредить королю из рода Тюдоров.

Первым, кто решил воспользоваться самозванцем, стал двадцатиоднолетний король Франции Карл VIII. Первоначально он вынашивал грандиозный план жениться (что было не слишком законно) на четырехлетней Анне Бретонской, которая должна была унаследовать герцогство своего хворающего отца Франциска II. Став ее супругом, Карл собирался присоединить Бретань к Франции и навсегда покончить с ее независимостью от французской короны. За долгие годы изгнания Генрих VII довольно близко сошелся с герцогом Франциском и, естественно, был готов предложить бретонцам помощь. Карл же пошел по уже проторенному, привычному для международной дипломатии пути. С самого начала гражданской войны в Англии, разгоревшейся в 1450-е годы, иностранные правители поняли, насколько важно держать и укрывать на своей территории других претендентов на английскую корону. Совсем недавно Франциск II дал приют Генриху Тюдору, в то же время герцоги Бургундские поддерживали Эдуарда IV, а Маргариту Анжуйскую в 1460-е годы вместе с ее мятежным ланкастерским двором взял под крыло король Франции Людовик XI. Все самые вероятные претенденты на престол были убиты, но, если отбросить это неудобное обстоятельство, прежняя политика все еще имела смысл. Поэтому в марте 1492 года Перкин Уорбек оказался при французском дворе.

Генрих отнесся к пребыванию Уорбека во Франции как к открытому объявлению войны. Годом ранее парламент одобрил существенные налоговые сборы, которые предназначались для содержания войск, защищавших Бретань. Но теперь эти деньги пошли на более воинственные цели. Все лето английские корабли терроризировали нормандское побережье. В сентябре, хотя уже наступила осень и время для начала кампании было неблагоприятным, Генрих вместе с очень большой армией, численность которой, возможно, доходила до пятнадцати тысяч человек, отплыл с южного побережья в Кале. Несколько дней войска провели в лагере, а затем прошли около двадцати миль вниз вдоль моря, пока не добрались до ближайшего мало-мальски заметного французского города — до Булони. Четыре колонны английских войск спустились к городу и взяли его в осаду. По словам Вергилия, «в городе был гарнизон, упорно и решительно оборонявший его. Но, прежде чем дело дошло до ожесточенного боя, по лагерю пополз слух о том, что заключен мир»[500]. Так оно и было. Карл хотел присоединить Бретань, но в его намерения не входило раздувать конфликт, подобный Столетней войне, и он был рад заплатить Генриху за то, что тот разделял его стремления. В результате в ноябре 1492 года был подписан Этапльский мир, по которому Генрих был обязан прекратить наступление и отказаться далее преследовать свои интересы в Бретани, Карл же согласился компенсировать англичанам их военные расходы, а также выплачивать щедрую сумму в размере пятидесяти тысяч золотых крон в год в течение следующих пятнадцати лет. И, что самое главное, он согласился больше не оказывать поддержку претендентам на место Генриха. После трехмесячной кампании, которая обошлась без кровопролития (если не считать чрезмерно рьяного рыцаря по имени Джон Сэвидж, на которого под Булонью из засады напали французские солдаты, но, вместо того чтобы сдаться, он слишком яростно отбивался и был убит), Генрих, добившийся своих целей, вернулся с армией в Англию.

Бескомпромиссные действия Генриха привели к тому, что для Уорбека двор Карла VII стал лишь временным пристанищем. Как бы то ни было, это не расстроило его планов, и, когда вместе с Этапльским миром захлопнулись двери во Францию, самозванец отправился дальше. На этот раз он решил пробиться ко двору, который был центром антитюдоровских настроений, а именно в окружение главной интриганки Европы, Маргариты Йоркской, вдовствующей герцогини Бургундской.

Конечно, Маргарита понимала, что Перкин Уорбек — мошенник, но ее готовность принять его как родного племянника говорила о том, что как политик она оставалась непреклонна и чтила память братьев. Несмотря на то что Генрих VII был женат на ее племяннице, Маргарита никогда не смогла бы признать за ним право на престол и была рада любым способом навредить ему. «Правду обычно говорят люди: зависть бессмертна», — писал Бернар Андре[501]. И уж конечно, эта зависть сохранялась при ослепительном дворе Маргариты в Мехелене, где она приютила Уорбека и, опираясь на свои воспоминания о жизни при династии Йорков, пересказала «принцу» его раннюю биографию и познакомила с самыми знатными людьми континента. Среди них особенно выделялся Максимилиан, король Германии, в 1493 году коронованный как император Священной Римской империи. Уорбека пригласили на церемонию коронации. Максимилиан был еще одним игроком, который увидел в юноше удобную пешку. Уорбек называл себя Ричардом IV, и во время путешествия, в котором он сопровождал императора, с ним обращались почтительно, как с настоящим королем. Маргарита в это время пыталась связаться с сопротивлением в Англии и инициировать начало восстания во имя самозванца. Медленно, но верно этот молодой человек поднимался все выше, и заговор тех, кто стремился посадить его на трон, набирал обороты.

Все это ничуть не радовало Генриха VII. По словам Вергилия, «Генрих боялся, что, если все не поймут скоро, что это — обман, произойдет бунт»[502]. Наибольшие опасения вызывали получаемые королем донесения о том, что у круга мятежников в Нидерландах были связи в Англии и некоторые из них дотянулись почти до королевского двора. Поговаривали, что в предательских контактах с Уорбеком были замешаны амбициозный и изворотливый Джон Рэтклифф, барон Фицуолтер, сэр Роберт Клиффорд и Уильям Уорсли, настоятель собора Святого Павла. Весной 1493 года король узнал, что эта группа заговорщиков послала Клиффорда в Нижние земли на встречу с Уорбеком, чтобы удостовериться, что он действительно Ричард Йоркский. Клиффорд удовлетворился увиденным и сообщил «принцу», что, если он решится пересечь пролив и заявить права на трон, его ожидает теплый прием.

После этого следующие полтора года Генрих сохранял полную боеготовность. Он послал на континент шпионов, которые должны были собирать информацию об Уорбеке и мятежниках, а также попытался внедрить в его окружение двойных агентов. Все английские порты были под постоянным наблюдением. Генрих использовал средства пропаганды, чтобы и внутри страны, и за границей опровергнуть заявления самозванца, будто он является членом королевской семьи. Также король ввел эмбарго на торговлю с Нидерландами. В ноябре 1494 года юный принц Генрих стал герцогом Йоркским. Это тоже было частью стратегии короля по подрыву плана Уорбека — место самозванца занял законный принц.

Но пожалование принцу Генриху титула герцога Йоркского не положило конец планам Уорбека. Скорее, опасность подкралась еще ближе к короне. В конце 1494 года агентам Генриха удалось «отвратить» сэра Роберта Клиффорда от самозванца и выудить из него массу информации. Самым главным открытием стало то, что человек, предположительно сочувствовавший йоркистам, находился в самом сердце королевского двора и семьи. Им оказался сэр Уильям Стэнли, камергер Генриха и его дядя, герой битвы при Босворте и брат «делателя королей» Томаса, графа Дерби. Якобы кто-то слышал, как он говорил об Уорбеке, что «никогда не поднимет оружие против этого юноши, если будет знать наверняка, что он действительно сын Эдуарда»[503]. Если даже самые знатные и могущественные англичане готовы были поверить, что Ричард жив и может вернуться, чтобы заявить права на трон, то Генрих никак не мог позволить себе относиться к Уорбеку несерьезно.

Донесение о сомнениях Стэнли стало для Генриха VII тяжелым ударом, но он тут же с этим разобрался. Несмотря на риск настроить против себя графа Дерби, 30 и 31 января 1495 года в Вестминстер-холле король отдал сэра Уильяма под суд. Стэнли обвинили в «преступлении, караемом смертью, и казнили» отрубанием головы 16 февраля. Одновременно были предприняты усиленные меры защиты: в Ирландию был отправлен сэр Эдвард Пойнингс, уполномоченный утвердить там королевскую власть и порядок. В Англии же 3 июля береговая охрана смогла предотвратить попытку неприятеля высадиться в кентском городе Дил.

Но Уорбек все еще оставался на свободе. После неудачного вторжения в Кент он, минуя враждебную теперь Ирландию, прибыл в Шотландское королевство, надеясь заручиться поддержкой Якова IV. «Местные жители, обманутые его намеками и выдумками, поверили, что он — [Ричард IV], и упорно поддерживали его», — писал Андре[504]. В действительности он вновь стал орудием в руках знатных лордов, настроенных против Англии, и опять потерпел неудачу. Яков IV признал его «английским принцем Ричардом», предоставил ему убежище, людей, щедро оплатил его расходы на одежду, слуг и лошадей, а также нашел ему жену-аристократку — леди Кэтрин Гордон, дочь графа и дальнего родственника короля[505]. В сентябре 1496 года шотландцы от имени Уорбека вторглись на север Англии, грабя и сжигая несчастные приграничные деревни. Но вид знамени самозванца не вызвал у англичан ничего, кроме безразличия, и почти сразу же после вторжения Яков и будущий «принц» поспешно отступили назад, так ничего и не добившись.

Узнав, что шотландцы поддержали неугомонного Уорбека, Генрих не захотел идти на компромиссы. В январе 1497 года парламент одобрил крупные налоговые сборы для того, чтобы профинансировать мощное военное наступление на севере и «надлежащим образом пресечь жестокие и злонамеренные деяния [Якова IV]». Вторжение, запланированное на лето, так и не началось, потому что в июне того же года повышение налогов привело к бунту среди английских подданных Генриха. Тысячи корнуолльцев дошли до самого Блэкхита, где были разбиты войском под командованием Жиля, барона Добене, сменившего сэра Уильяма Стэнли на посту лорда-камергера. Тем не менее серьезность намерений Генриха убедила Якова IV в том, что, возможно, от Уорбека больше проблем, чем пользы, и юному притворщику снова пришлось отправиться в путь. В июле 1497 года Уорбек прибыл в Корк и через два месяца в безнадежной попытке возродить мятежный дух начала лета высадился в Корнуолле у мыса Лэндс-Энд. Эта его попытка добиться признания стала последней. Несколько тысяч неугомонных деревенских парней, собравшихся под его знаменем, осадили Эксетер, но были с легкостью разбиты Эдуардом Куртене, графом Девоном. Самого Уорбека поймали в конце июля. 5 октября он предстал перед королем в Тонтоне. Он наконец-то признался, что не является Ричардом IV, и полностью раскрыл свое происхождение, официально положив конец притязаниям на престол.

Когда все убедились, что Уорбек был самозванцем, он, как и Симнел, удостоился чести остаться при дворе короля. Его жена, леди Кэтрин, поступила на службу к королеве, и «из-за ее благородного происхождения» обращались с ней чрезвычайно хорошо[506]. Уорбеку же, в отличие от Симнела, не хватило здравого смысла вести себя при дворе должным образом. В июне 1498 года, находясь в пути вместе с королевской свитой, он попытался бежать. Его поймали в Шине и, после того как дважды заковали в колодки и заставили вновь публично признаться в обмане, до конца дней бросили в Тауэр. Но жить ему оставалось недолго. Одним из его товарищей по несчастью оказался Эдуард, граф Уорик, за которого выдавал себя Симнел. Уорику было двадцать четыре, и его рассудок, должно быть, помутился в заключении. Полидор Вергилий писал, что он «так редко видел человека или зверя, что не мог сразу отличить цыпленка от гуся»[507]. Осенью 1499 года двое заключенных и несколько жителей Лондона (возможно, агенты-провокаторы) вступили в сговор, в ходе которого арестантов должны были освободить из Тауэра и посадить Эдуарда на трон вместо Генриха. Побег и даже план побега считались серьезным преступлением, за которым могло последовать самое суровое наказание. Оба заключенных предстали перед судом в Вестминстер-холле. Возглавлял его Джон де Вер, граф Оксфорд. 28 ноября 1499 года Уорику отрубили голову на Тауэр-Хилл, а Уорбека повесили в Тайберне. Второго перед этим заставили еще раз признаться, что он не принадлежал к династии Плантагенетов, а был авантюристом, самозванцем и мошенником. XV век подходил к концу, головы знатных мужей все еще падали с плеч, а ноги предателей жалко дергались в воздухе перед носом палача. Если круг насилия, которым была охвачена английская монархия последние полвека и замкнулся, то только потому, что уже почти некого было убивать.

Белая роза

Преодолев штормовой ветер, огромные волны и ужасающие вспышки молний над бурлящим морем, 2 октября 1501 года корабли встали на якорь в порту Плимута. Понадобилось пять дней, чтобы флотилия дошла из Ларедо, что в испанской провинции Кантабрия, до северной оконечности Бретани и затем двинулась к южному побережью Англии. Несмотря на плохую погоду, ценный груз был в целости и сохранности: на берег сошла пятнадцатилетняя испанская принцесса Екатерина Арагонская. Собравшаяся толпа, как и было запланировано, горячо приветствовала ее. По словам одного из сопровождавших, «ее не могли бы принять с большей радостью, даже если бы она была Спасителем мира»[508].

В какой-то степени она определенно должна была стать спасительницей Англии. Брачный союз с семьей Фердинанда и Изабеллы, которые совместно правили Испанией, готовили больше двенадцати лет. По условиям договора, заключенного в 1489 году в Медине-дель-Кампо, Катерина уже дважды была повенчана с доверенными лицами принца Артура и вот теперь прибыла сама, чтобы сыграть свою роль в создании новой королевской династии Англии.

Можно сказать, что это был апофеоз правления Генриха VII. На протяжении шестнадцати лет он вел изнурительную борьбу за сохранение короны, захваченной им в битве при Босворте, избавлялся от самозванцев и искоренял заговоры, наводнил страну несметным количеством символов, напоминающих о триумфе Тюдоров, и вместе с женой Елизаветой старательно приумножал новую королевскую семью. Он справился с династическими интригами и крупным мятежом, вызванным повышением налогов. Он отстоял корону сначала на поле боя, а потом наладив дипломатические связи в Европе. Генрих крепко держал в руках королевские финансы, бóльшая часть собранных в Англии доходов попадала напрямую в его казну, минуя казначейство. На это уходило много времени, но зато он был уверен, что контролирует весь процесс до мелочей, к тому же корону перестали критиковать за финансовую несостоятельность, как это было при его предшественниках. Генрих отправил большую армию во Францию и использовал ее для того, чтобы получить щедрые выплаты. И теперь в довершение всего он вот-вот должен был заключить союз с одной из основных держав на континенте, устроив брак, который в случае появления наследников стал бы гарантом процветания второго поколения Тюдоров.

Артур и Екатерина обвенчались в соборе Святого Павла в воскресенье 14 ноября. На пышной церемонии на видном месте находились гербы трех королевств — Англии, Франции и Испании, — на которые традиционно претендовали Йорки, а также другие геральдические символы правления Генриха: валлийские драконы, белая борзая Ричмонда и, конечно, роза. Весь собор был завешан дорогими аррасскими гобеленами с изображениями «благородных и отважных деяний» и «осадами благородных городов». Чтобы не отвлекать внимание собравшихся от ослепительной, одетой с ног до головы в белый атлас молодой пары, Генрих и Елизавета наблюдали за происходящим со скрытой от глаз галереи — из «отдельной комнаты, должным образом отгороженной решетчатыми окнами», как описал ее один очевидец[509]. Несмотря на то что король с королевой не могли видеть все, они, вероятно, были счастливы слышать, как толпа внутри и снаружи собора кричала: «Король Генрих!» и «Принц Артур!». Невозможно было представить себе более грандиозный успех, и королевская семья отметила это событие соответствующе. После двух недель маскарадов, балов, турниров и празднеств новобрачных отправили в резиденцию Артура в Ладлоу, откуда он мог управлять приграничьем и Уэльским княжеством.

Но женитьба принца Артура была не единственной попыткой Генриха VII наладить внешние связи. Уже давно шли переговоры о том, чтобы выдать двенадцатилетнюю Маргариту за короля Шотландии Якова IV, чья страсть к набегам и поджогам в Северной Англии, вероятно, поутихла бы, вступи он в этот династический союз. Соглашение было достигнуто через два месяца после того, как отшумели празднества в честь свадьбы Артура. Маргарита в итоге вышла замуж за короля Шотландии 8 августа 1503 года. Церемония была великолепна и прошла во дворце Холирод в Эдинбурге. Но к тому моменту на дом Тюдоров обрушилась беда.

2 апреля 1502 года принц Артур скончался в Ладлоу. Причиной стала изнурительная болезнь, возможно туберкулез или одна из форм рака[510]. Ему было пятнадцать, его жена осталась вдовой всего в шестнадцать. Для Генриха VII и королевы Елизаветы это стало страшным потрясением. Несмотря на то что королева пыталась успокоить и приободрить мужа, напоминая ему о том, что они оба еще достаточно молоды и у них еще могут быть дети, смерть Артура стала для короля ударом, от которого он так и не оправился. Все надежды на благополучную передачу власти теперь возлагались на принца Генриха, которому вскоре должно было исполниться десять[511]. Тут же начались переговоры о его браке с Екатериной, которая в глазах англичан оставалась самой многообещающей будущей королевой. Но жизненный опыт Генриха не позволял сильно полагаться на такие зыбкие надежды.

Еще один Тюдор умер через несколько месяцев после Артура. Скончался живший тихой жизнью затворника Оуэн Тюдор, монах Вестминстера и дядя короля, которому было около семидесяти лет, и его похоронили до наступления июня 1502 года[512]. Но эта утрата не могла сравниться с кончиной королевы Елизаветы, которая умерла 11 февраля 1503 года во время преждевременных родов, в результате которых на свет появилась девочка Екатерина. Личный астролог короля предсказал, что его жена доживет до преклонного возраста восьмидесяти лет. Она же умерла в свой тридцать седьмой день рождения. Маленькая Екатерина пережила мать всего на неделю. Король потратил около двух тысяч восьмисот фунтов на масштабные и торжественные похороны супруги, во время которых все церкви Лондона завесили черной тканью. Горе его было глубоко и почти осязаемо. Меньше чем за полгода все планы, которые он возлагал на будущее своей династии, рухнули.

Смерть Артура отбросила длинную темную тень на правление Генриха VII и изменило его. Король то пребывал в праздничном настроении, то становился мнительным, когда его охватывал страх потерять все, за что он боролся. В результате он с подозрением, граничащим с паранойей, относился ко многим своим подданным и испытывал неприкрытую враждебность к тем, у кого, как он считал, был повод бросить ему вызов.

Главными жертвами дурных предчувствий короля стали многочисленные отпрыски семьи де ла Поль, родившиеся у Джона де ла Поля, герцога Саффолка, и Елизаветы Плантагенет, сестры Эдуарда IV. Старшим из детей был граф Линкольн, который погиб во время восстания в битве при Стоук-Филдсе, встав на сторону Ламберта Симнела. После сражения Генрих не счел нужным наказать родных Линкольна за измену брата. Но после смерти Артура молодым людям со связями в йоркистских кругах не надо было особенно стараться, чтобы вызвать у короля подозрение. На рубеже веков были живы четверо представителей семьи де ла Поль: Эдмунд, Хамфри, Уильям и Ричард. Хамфри был монахом, а значит, не участвовал в политической жизни. Остальные же потенциально могли представлять для Генриха угрозу.

И в первую очередь опасен был Эдмунд де ла Поль, граф Саффолк. На протяжении 1490-х годов он демонстрировал преданность королю (помог разбить мятежников из Корнуэлла в Блэкхите в 1497 году), поддерживал теплые отношения с королевой, своей родственницей, и был частым гостем на придворных празднествах и важных государственных мероприятиях. Но Эдмунд испытывал некоторое недовольство, в основном связанное с финансовыми проблемами. Он был слишком беден, чтобы жить как герцог, и когда в 1493 году унаследовал графский титул, статус его понизился. Но даже тогда бóльшая часть его годового дохода отходила короне, и это означало, что он был «стеснен очень крупными долгами»[513]. Позже достоинство Эдмунда пострадало, когда в 1498 году он оказался втянут в судебное дело, в ходе которого его обвинили в убийстве человека по имени Томас Кру. Он был вынужден принести унизительные извинения, чтобы получить прощение короля. Но главное, все, кто до сих пор склонялись на сторону дома Йорков, видели в нем основного претендента на трон по линии Эдуарда IV. Если верить словам Вергилия, он был «отважным, пылким и легко впадал в ярость». И погрязший в долгах и политических неурядицах граф Саффолк начал призывать к свержению короля.

Впервые он ослушался Генриха VII 1 июля 1499 года, когда покинул Англию без королевского разрешения и отправился в Пикардию, чтобы встретиться с Маргаритой Бургундской, возглавлявшей группировку йоркистов. Это привело к серьезным дипломатическим неприятностям. В конце концов в октябре Саффолку пришлось вернуться домой, извиниться перед королем и уплатить штраф в тысячу фунтов, что превышало его годовой доход и еще больше пошатнуло финансовое положение. Его друзья и сторонники подверглись допросу, за его женой Маргарет Скруп стали следить королевские агенты. Затем, в качестве последнего предупреждения для потенциальных заговорщиков, в ноябре 1499 года отрубили голову Эдуарду, графу Уорику. Король Генрих выразился предельно ясно.

Все это должно было заставить Саффолка подчиниться, но возымело обратное действие. В ноябре 1501 года в разгар торжеств, связанных со свадьбой Артура и Екатерины Арагонской, он вновь ускользнул из Англии, на этот раз вместе со своим младшим братом, Ричардом де ла Полем, и через всю Европу направился ко двору императора Священной Римской империи в Имст. Его заверили, что там он сможет найти поддержку, и следующие пять лет Саффолк будет во всеуслышание заявлять, что он, а не представитель семьи Тюдоров является законным королем Англии.

Узнав о предательстве Эдмунда, первым делом Генрих решил устроить облаву на всех, кто мог быть связан с Белой Розой (так сторонники Саффолка стали его называть), и покарать их. Ричард де ла Поль сбежал на континент вместе с Эдмундом. Но их брат Уильям де ла Поль остался. Его арестовали и бросили в Тауэр, где он должен был оставаться до конца своих дней. В итоге он умер в 1530-е годы. Затем в тюрьму попал Уильям, барон Куртене, наследник графства Девон, который был женат на младшей сестре королевы Екатерине. За решеткой он провел почти десять лет. Несколько рыцарей, ранее преданных королю, были уличены в связях (подчас весьма призрачных) с Белой розой и казнены. Среди них — сэр Джеймс Тирелл, сэр Джон Уиндхэм и др. Тирелла перед смертью вынудили признаться в том, что он убил принцев из Тауэра, и это было одним из способов Генриха VII напомнить подданным, что сыновья Эдуарда IV мертвы и отстаивать их права бессмысленно. Помимо этих аристократов, десятки йоменов, королевских слуг и обычных торговцев были схвачены, подвергнуты допросам и во многих случаях казнены. Генрих снова раскинул по всей Европе сеть своих шпионов и информаторов. В 1503 году до короля дошла добрая весть: 23 ноября в Мехелене скончалась его самая непримиримая противница Маргарита Бургундская. В том же году Максимилиан под дипломатическим давлением согласился прекратить финансовую поддержку семьи де ла Поль. Но Генрих все еще не мог дотянуться до самого Саффолка. Используя своих агентов, он попытался организовать на него покушение в Кале, но безрезультатно[514]. В январе 1504 года английский парламент обвинил семью де ла Поль в том, что она «вероломно и предательски плетет заговор и помышляет убить и уничтожить короля, государя нашего, и устроить переворот в его стране», и заочно предал ее опале[515]. Но это не повлекло за собой ни смерти де ла Полей, ни их возвращения. К 1505 году Генриху удалось сильно прижать Белую розу: буквально ни один европейский двор или правитель не готов был предложить Саффолку финансовую помощь. С марта 1504 года Ричарда де ла Поля держали в Ахене в заложниках, чтобы гарантировать выплату семьей долгов, которые она наделала в городе. Сбежать он смог лишь в 1506 году. Саффолк в это время скитался по Нижним землям в сопровождении стремительно редеющей группы сторонников и союзников, жил в долг, ходил в обносках и закладывал имущество, чтобы раздобыть еды. В Англии же продолжалось жестокое преследование тех, кого подозревали в симпатиях к Белой розе. В октябре 1505 года Саффолк в весьма жалком виде оказался в Намюре в распоряжении Филиппа Красивого, герцога Бургундского и старшего сына Максимилиана. Граф хотел попытаться заключить мир с Генрихом VII, покончить с гнетущей нищетой и вернуться в Англию, положившись на милость короля, в надежде, что ему сохранят жизнь. Но его опередили другие события.

В середине января 1506 года Филипп, эрцгерцог Бургундии, и его жена Хуана отправились из Фландрии в Испанию, где Филипп должен был получить корону Кастилии[516]. Но бросать вызов северным морям в разгар зимы было небезопасно. В пути «вдруг поднялся ужасающий шторм». Буря стала одной из самых неистовых за всю историю. Лондонский хронист писал, что ветер дул «с такой силой, что переворачивал шаткие дома и деревья», срывал солому и черепицу с крыш, сельскую местность затопило, а со шпиля собора Святого Павла сорвало флюгер[517]. (Он упал на таверну «Черный орел» и нанес значительный ущерб.)

Филиппу и Хуане, находившимся в море, повезло, и они не погибли. Корабли прибило к берегу в Веймуте, и Филипп, «непривычный к океанским волнам» и «изможденный телом и разумом», был рад покинуть истерзанное штормом судно[518]. Но его радость длилась недолго. Супругов с подобающей роскошью приняли как гостей короля Англии, но из-под пышности и гостеприимства проглядывала суровая политическая реальность. Филипп и Хуана оказались пленниками Генриха. Отпустить их могли на двух условиях: после заключения торгового договора, дававшего большие преимущества английским купцам, и после их согласия выдать Англии Эдмунда де ла Поля[519]. К середине марта английские военные схватили в Кале графа Саффолка и перевезли его через уже успокоившийся пролив. После его возвращения Филиппу и Хуане позволили уехать. Несмотря на то что Генрих обещал простить перебежчика и вернуть ему прежние владения, Саффолка бросили в Тауэр. Белая роза больше никогда не вышла на белый свет.



Под напором тягот и разочарований, свалившихся на него в середине жизни, Генрих VII начал сильно сдавать. Когда ему наконец-то удалось заполучить Эдмунда де ла Поля, королю было сорок девять. Он стал хуже видеть, начались проблемы со здоровьем. Генрих становился все более замкнутым, подозрительным и превращался в тирана. Один за другим начали умирать его самые верные слуги и советники. В 1495 году скончался его дядя Джаспер Тюдор, который за четыре года до этого, по достижении шестидесяти лет, отошел от мирской жизни. В 1500 году отошел в мир иной кардинал Джон Мортон, который прилежно и верно служил королю на посту архиепископа Кентербери с самого начала правления Генриха. В 1503 году умер сэр Реджинальд Брей, канцлер герцогства Ланкастер, который был преданным слугой короля задолго до битвы при Босворте. В 1504 году не стало отчима короля, Томаса Стэнли, графа Дерби. С каждым годом круг доверенных лиц Генриха редел. В результате король, который всегда стремился все, особенно финансы, контролировать лично, изменил подход к управлению страной и стал прибегать к шантажу. Любую внешнюю власть он воспринимал как угрозу собственной. Король внедрил обширную систему залогов и расписок, по которым богатые и влиятельные лица вынуждены были согласиться выплатить ему громадные суммы в случае, если вызовут его неудовольствие. Это должно было служить гарантией их примерного поведения. Система использовалась повсеместно и в поистине беспрецедентном масштабе и тесным образом была связана с двумя молодыми и безжалостными служителями короны: сэром Ричардом Эмсоном и Эдмундом Дадли. Та власть, которой они были наделены, внушала большинству отвращение, а их имена стали символом того, насколько в последние годы правления Генриха была извращена нормальная система государственного управления. Королю становилось все хуже, одновременно страдало и все королевство. В свои последние годы он цеплялся за власть, используя такие методы, которых Англия не помнила с самых темных времен перед свержением Ричарда II в 1399 году. В начале правления Генрих показал себя как невероятно успешный и осознающий свое величие король, несмотря на то что не мог похвастаться легкостью и добродушием, отличавшими Эдуарда IV, которого он сменил на троне. Но к концу жизни Генрих держал страну в страхе, и ему повезло, что все наиболее вероятные претенденты на корону либо были мертвы, либо бежали из страны, либо томились в тюрьме.

Он умер после затяжной болезни 21 апреля 1509 года. На смену ему пришел семнадцатилетний сын Генрих VIII. Передача короны по наследству происходила в тайне, этим нервным мероприятием руководила умудренная годами и искалеченная артритом Маргарет Бофорт, которой вот-вот должно было исполниться шестьдесят шесть. Несмотря на это, она по-прежнему оставалась сильным активным политиком. Но эти хлопоты подточили ее силы: 29 июня того же года она умерла и была похоронена в новой часовне Богоматери в Вестминстерском аббатстве. Ее могила была невероятно пышно украшена итальянским скульптором Пьетро Торриджано, который также работал над могилой Генриха VII. Маргарет дожила до коронации внука, что стало достойным апофеозом ее богатой на события жизни. С восшествия на престол Генриха V в 1413 году еще ни один взрослый (или почти взрослый) король не наследовал трон от своего отца. Маргарет Бофорт, которая в любом возрасте оставалась поразительной женщиной, была ключевым игроком в долгой борьбе за английскую корону. Победа осталась за ней, а победителей не судят.

Взошедший на престол юный Генрих был уверен в себе и готов править страной. Хорошо образованный, очаровательный и харизматичный молодой человек, он был тем принцем, который мог возродить придворный стиль и вкусы и оказывать многим свое покровительство, что тогда начинало набирать обороты в Северной Европе. Всевышний наделил его светлыми волосами и тем же ослепительным обликом, что отличал его деда, Эдуарда IV. Генрих был высок, красив, хорошо сложен и энергичен. К тому же как король он видел в своих подданных товарищей и союзников, росших вместе с ним, а не малознакомых подозрительных врагов, которых нужно преследовать. Первым делом новый король объявил всеобщую амнистию, хотя намеренно не включил в нее семью де ла Поль, презираемых всеми Эмсонов, Дадли и еще около восьмидесяти человек. Чуть позже он женился на двадцатитрехлетней вдове своего брата Екатерине Арагонской. А затем, после кончины отца и бабушки, подражая своему легендарному предку Генриху V, начал планировать войну во Франции. За прошедший век все французские территории, на которые обычно претендовали англичане, были потеряны. Как и его предшественники Плантагенеты, молодой король поставил цель вернуть их Англии.

Начиная с 1512 года Генрих посылал армии через пролив и терроризировал французов. Эти кампании, возможно, были не самыми успешными, но по меньшей мере доставили невероятное удовольствие прослойке военных, у которых не было возможности поучаствовать в сражениях с 1450-х годов. Молодой король, казалось, с самого начала естественным образом понял, каким будет его правление и в чем заключается искусство править. Но подражание Генриху V занимало ум не только Генриха VIII. В 1513–1514 годах вышла книга под названием «Первая английская история жизни Генриха V», которая воспевала память героя битвы при Азенкуре, стремилась убедить молодого короля следовать «его великой мудрости и благоразумию» и выражала надежду на то, что сможет «побудить его к означенной войне» против Франции[520]. (Автор этого труда был гораздо теплее принят читателями, чем итальянский гуманист Тито Ливио Фруловизи, чей трактат Vita Henrici Quinti («Жизнь Генриха V») в 1430-е годы остался совершенно не замеченным Генрихом VI.)

Как бы то ни было, Генрих VIII стремился не только к тому, чтобы стать вторым Генрихом V. Молодой король, как с ликованием отмечали поэты и пропагандисты новой власти, был живым воплощением мифа Тюдоров, которым они сами себя окружили. По словам его наставника Джона Скелтона, Генрих был «розой и красной, и белой». Он не был ни Ланкастером, ни Йорком, он был и тем и другим: наследником и Генриха VI, и Ричарда, герцога Йоркского, он был воплощением единства. Роза Тюдоров в его правление встречалась повсюду. Ею украшали здания и королевские дворцы, ее изображали в хоровых сборниках и в иллюминированных манускриптах, предназначенных для королевской библиотеки. Нарисованную розу обнаружили даже на личном молитвенном свитке короля[521]. Надежда на лучшее, которая надолго была забыта в поздние годы правления Генриха VII, вновь засияла с восшествием на престол его сына.

Внешне Генрих VIII казался смелым и добродушным, но он мог быть не менее беспощаден, чем его отец. Его положение было куда прочнее, ведь он по закону унаследовал корону, а не вырвал ее из рук умирающего на поле брани соперника. Тем не менее Генрих не мог не считаться с династической уязвимостью, которая неотступно волновала его отца. В Тауэре томился потенциально опасный пленник — Эдмунд де ла Поль, а Ричард де ла Поль все еще разгуливал на свободе где-то за морем. В живых еще оставались стареющие, затаившие обиду йоркисты, и хотя Генрих мог позволить себе быть великодушным молодым правителем (он, к примеру, вернул дочери Джорджа, герцога Кларенса, Маргарет Поул все владения и пожаловал ей старый семейный титул графини Солсбери, вместе с которым она обрела почет и независимость), он понимал, что не до конца избавился от врагов, нажитых его отцом. И чтобы остановить их, готов был действовать быстро и безжалостно.

Катализатором стала война во Франции. Молодой напористый король, жаждущий проявить себя, и талантливый, достигший карьерных высот новый первый министр Томас Уолси начали второе вторжение во Францию в 1513 году. Генрих лично возглавил армию, а королева Екатерина осталась в Англии в качестве наместника для того, чтобы следить за возобновившимися боевыми действиями с королем Шотландии Яковом IV[522]. Но Генрих, будучи в здравом уме, не мог отправиться во Францию и рисковать жизнью на поле боя, зная, что у него в плену находится человек, который совсем недавно сам заявлял права на престол. «Опасались, что, когда король покинет страну, люди, возможно, захотят устроить революцию, они могут силой выкрасть Эдмунда из Тауэра и освободить его», — писал Вергилий[523].

Незадолго до того, как подняться на борт корабля, король приказал положить конец тюремному заключению Эдмунда де ла Поля, бывшего графа Саффолка. 4 мая 1513 года Белую розу вывели из Тауэра, втащили на Тауэр-Хилл и без промедления обезглавили.



Однако оставался кое-кто еще. Одну Белую розу срезали, но на той же ветке росла другая. Ричард де ла Поль, сбежавший из Англии вместе с братом в 1501 году, был на свободе. После того как Эдмунда схватили и вернули в Англию, Ричард обосновался в Буде, в Венгрии, где сделал невероятно успешную карьеру под покровительством короля Владислава II, который до 1516 года выплачивал ему содержание и следил за тем, чтобы до де ла Поля не дотянулись разгневанные английские монархи. Не испытывая проблем с деньгами и будучи по натуре воинственным, Ричард отличился на поле боя, участвуя в войнах, которые бушевали между постоянно изменявшими свои границы королевствами и феодальными вотчинами Северной Италии, Южной Франции и Пиренейского полуострова. Он был одаренным и отважным полководцем, которого уважали все, кто видел его в бою, и быстро приобрел влиятельных друзей, включая французского дофина Франциска. С 1513 года, после того как его брат был убит, Ричард присвоил себе титул герцога Саффолка и прозвище брата «Белая роза». Иногда его называли Blanche Rose или La Rosa Blancha[524].

Как и всегда в континентальной политике, иметь в своем распоряжении претендента на английский престол было настоящим подарком для того, кто хотел досадить королю Англии. Поэтому, когда в 1513 году Генрих VIII вторгся во Францию, Людовик XII признал Ричарда де ла Поля законным правителем соседней страны. Условия сделки были ясны: если Генрих намеревался заново развязать войну, начатую его предками Плантагенетами, в ответ Людовик был всегда готов поставить под сомнение вопрос о престолонаследии в Англии. В 1514 году он помог де ла Полю собрать армию в двенадцать тысяч человек. Она была гораздо больше той, с которой в 1485 году Генрих VII пересек море и успешно сверг Ричарда III. Поговаривали, что войска были готовы отплыть из Нормандии в июне 1514 года, и, возможно, так оно и было бы, если бы Генрих VIII не передумал летом посылать во Францию еще одну дорого обошедшуюся стране армию. Вместо этого он решил заключить со стареющим французским монархом мир, по условиям которого восемнадцатилетняя сестра Генриха Мария должна была выйти замуж за Людовика XII и стать королевой Франции. (Мария пробыла ею всего три месяца, так как Людовик скончался в день наступления нового, 1515-го, года и на троне его сменил двоюродный племянник Франциск I.)

Мир был заключен вовремя и предотвратил йоркистское вторжение, но было ясно, что Генрих VIII, как и его отец, не мог оставить без внимания упорство Ричарда де ла Поля. Вскоре он остановился на той же тактике, что и Генрих VII: нанимал убийц, поручал шпионам следить за каналами связи по всей Европе, использовал дипломатическое давление и пытался держать Белую розу в страхе. Но все было тщетно. Как и Генрих VIII, Франциск I был молодым, напористым и энергичным королем, который хотел производить впечатление. И что еще важнее, он был в дружеских отношениях с Ричардом, поэтому продолжал поддерживать Белую розу. В 1516, 1521–1524 годах ходили слухи о вторжении в Англию и о восстании под именем будущего Ричарда IV. Ни один из этих слухов не подтвердился, но Генриху и его министрам не позволяли забыть о том, что каждый их шаг за границей мог потенциально сказаться на стабильности внутри страны. В конце концов судьбу династии и ее безопасность, которой так жаждал Генрих VIII, неожиданно определило сражение, произошедшее на другом конце Европы.

24 февраля 1525 года солнце еще не успело взойти, а французская армия, которую возглавлял сам Франциск I, подошла к стенам Павии, отлично укрепленного города-крепости в сердце Ломбардии в двадцати милях к югу от Милана. На протяжении почти четырех месяцев город держали в осаде более двадцати тысяч человек, пытаясь уморить голодом девять тысяч жителей, в основном торговцев, запертых внутри городских стен. Вскоре французы столкнулись с не менее мощной освободительной армией, верной испанскому императору Карлу V, с которым Франциск ввязался в затяжной, сложный и кровавый конфликт за главенство на Апеннинском полуострове. Атака началась с первыми лучами солнца. Грохот пушек и аркебуз слился с топотом копыт, и две огромные армии с невиданной яростью столкнулись друг с другом.

Ричард де ла Поль командовал французской пехотой и сражался рядом с другим опытным и талантливым военачальником Франсуа де Лоррэном, возглавлявшим первоклассных наемников-ландскнехтов, которых называли «Черный отряд». Но день 24 февраля стал неудачным для них обоих. После четырех часов ожесточенной битвы французское войско было расколото на части и разбито разъяренной и блестяще организованной армией испанского императора. Франциска I сбили с коня и прижали к земле, но затем подняли на ноги и взяли в плен. Французская сторона понесла ужасающие потери, было убито множество командующих и военачальников. Французы потерпели тяжелое поражение, а вместе с ним утратили свои позиции в Ломбардии, откуда им пришлось отступить сразу же, как отгремело сражение. На поле битвы остался лежать Ричард де ла Поль, Белая роза, последний из внуков Ричарда, герцога Йоркского, и претендент на английский престол.

Масштабное поражение французов стало для всей Европы неожиданностью. Но Генрих VIII и кардинал Уолси были чрезвычайно довольны. Военный успех французов, который так долго им сопутствовал, превратился в дым: их король был в унизительном положении пленника, войска уничтожены. Теперь Генрих мог всерьез планировать повторить подвиги своего предка Генриха V: напасть на Францию, вернуть древнее наследие Плантагенетов и восстановить власть Англии на территориях от Нормандии до Гаскони. Он даже мог при условии, что его союзники окажутся сговорчивыми, попытаться вернуть французскую корону, которую в последний раз носил в Париже Генрих VI в 1431 году. Все это наконец-то казалось достижимым, французский монарх больше не мог помешать ему, создавая из воздуха кукольных претендентов на английский трон. Де ла Поль был мертв! За военные кампании на континенте больше не нужно было расплачиваться заговорами и интригами внутри страны. Теперь не приходилось выбирать между завоеваниями и безопасностью династии. О наваждениях предыдущего столетия наконец-то можно было забыть.

Французский историк, живший в XVIII веке, передал, а скорее, придумал разговор между Генрихом VIII и гонцом, который в начале марта 1525 года застал короля в постели и сообщил ему об итогах битвы при Павии. Подробно рассказав о том, что Франциск I был схвачен, а французская армия уничтожена, гонец перешел к восхитительной новости о судьбе последней Белой розы. «Господь, помилуй его душу! — якобы воскликнул Генрих. — Все враги Англии мертвы». А затем, указав на гонца, закричал: «Налейте ему еще вина![525]»

Эпилог

«Сколько человек, во имя Бога вечного, ты убил?»

Гибель последней Белой розы в 1525 году стала заключительным аккордом в борьбе оппозиции с королевской властью, которая началась с гражданской войны, сотрясшей страну при Генрихе VI в 1450-е годы. К 1520-м годам поколение, которое двигало страну вперед и управляло ею, в большинстве своем не было ветеранами Босворта или Стоук-Филдса. Всем, кто участвовал в этих сражениях, к тому моменту перевалило за пятьдесят, и по тем временам старость у них была не за горами. Мало кто помнил кошмар битвы при Таутоне. Поколение Генриха VIII выросло в относительно мирное время, и хотя старшие и рассказывали об ужасах гражданской войны и вспоминали о беспощадных битвах в центральных графствах, на Уэльском приграничье, в предместьях Лондона и далеко на севере, почти все герои и участники тех событий давно были мертвы. Все это отошло в область преданий и фольклора.

Проблема, стоявшая у истоков войн, казалось, разрешилась. И дело было не в том, как утверждали раньше, что могущественная аристократия оказалась ослаблена, не в том, что прекратила существование система, которую мы сегодня называем «бастардным феодализмом», и не в том, что в самой структуре власти в Англии произошли радикальные изменения. Но в стране было восстановлено твердое и легитимное правление, такое же, как столетием раньше, в период расцвета Плантагенетов. Генрих VIII получил корону по праву рождения, а не присвоил ее силой. Он также был исполненным величия, самоуверенным и воинственным государем, в котором самодовольство и твердость Эдуарда IV сочетались с любовью к внешним атрибутам власти, окружавшим правителей эпохи Возрождения, что роднило его с другими монархами его поколения, особенно с Франциском I и Карлом V, королем Испании и императором Священной Римской империи. В 1480-е годы война Алой и Белой розы шла вокруг династического престолонаследия, но ее истоки лежали не в спорах за кровное право на престол. Они скорее были в том, что английская государственность оказалась не способна справиться с бессмысленным правлением безвольного Генриха VI. Этот нерешительный, миролюбивый и набожный король стал причиной политических бед, от которых страна страдала полвека.

Едва ли можно было найти кого-то менее похожего на Генриха VI, чем Генрих VIII. «Наш король охотится не за золотом, драгоценными камнями или металлами, а за добродетелью, славой и бессмертием», — писал придворный ученый барон Маунтджой великому нидерландскому гуманисту Эразму Роттердамскому по случаю коронации Генриха в 1509 году. У Генриха было много недостатков, которые он с избытком продемонстрировал во второй половине правления, но в первые годы всем было ясно, что за короной теперь стоит сильная личная власть короля, который обладал гораздо большим правом на трон, чем все его предшественники, начиная с 1422 года. Восшествие Генриха на престол решило сразу две проблемы. Человек, который стал монархом, теперь обладал персональной властью. Также был закрыт вопрос легитимности правителя по праву крови, который оставался открытым с 1460 года, когда Ричард, герцог Йоркский, не пошел дальше по пути политического лидера и заявил о своих правах на корону. Основные символы и изображения эпохи правления Тюдоров представляли Генриха VIII воплощением единства Красной и Белой розы. Он понимал, насколько важна его роль, и прекрасно с ней справлялся.

Конечно, как показала история с де ла Полями, Генрих не мог позволить себе полностью игнорировать опасности, угрожавшие династии. Других претендентов на трон из династии Плантагенетов и среди представителей йоркистов было немного, но они были. Весной 1521 года Генрих выдвинул безжалостные обвинения в измене — то есть в планах или помыслах убить короля — против Эдварда Стаффорда, герцога Бекингема, чья родословная восходила к Томасу Вудстоку, а через него — к Эдуарду III. Герцог был болтливым и невыносимо высокомерным гордецом: весь в отца, безрассудного «делателя королей», который восстал против Ричарда III. Его вина по большей части сводилась к тому, что он брюзжал по поводу королевской политики, прислушивался к пророчествам о том, сколько проживет король, и ворчал, что, возможно, однажды он сам станет монархом и будет править гораздо лучше. Но этого было достаточно, чтобы избавиться от самого могущественного аристократа Англии. Бекингем предстал перед показательным судом в Вестминстерском аббатстве, герцог Норфолк в слезах сообщил ему об обвинительном приговоре, и 17 мая 1521 года в Тауэре герцогу отрубили голову. Большинство обвинений против него были сфабрикованы, а сам процесс инсценирован так, что другого решения суд вынести просто не мог. Сложно представить, что король обошелся бы с Бекингемом так же, не теки в его жилах кровь Плантагенетов, которой герцог так гордился.

Возможно, если бы Генрих твердо решил этим заняться, то другие знатные семьи также вызвали бы у него опасения, но к концу 1520-х годов разум короля занимали династические вопросы совершенно другого рода. У Генриха с женой, вдовой его брата, Екатериной Арагонской, родились несколько детей, но в живых осталась только принцесса Мария. И тут голову королю вскружила Анна Болейн, которая позже стала его второй женой. Проблемы, связанные с религиозной реформой, возникшие потому, что в начале 1530-х годов Генрих искал возможности для развода, привели к новому политическому расколу, не менее катастрофическому, чем тот, что существовал между группировками Ланкастеров, Йорков, Невиллов, Тюдоров и других семей на протяжении XV века. Безусловно, династические трудности никуда не исчезли, но теперь они переплелись с религиозной политикой, которая была продиктована заботами короля о проблемах внутри страны, его все более выходящей из-под контроля сексуальностью, жаждой власти и величия.

Именно в этих обстоятельствах он начал преследовать семью Поул, приговорив Маргарет Поул к казни, которая вылилась в ужасающе кровавое зрелище в Тауэре в 1541 году. Он проклинал имя кардинала Реджинальда Поула по всей Европе и 9 января 1539 года казнил Генри Поула, барона Монтегю, второго сына Маргарет Поул, а также Генри Куртене, маркиза Эксетера, по обвинению в государственной измене. Главная их вина состояла в том, что оба они были не согласны с королем в религиозных вопросах и восстали (или лишь навлекли на себя подозрения в этом) против абсолютной власти короля. Конечно же, тот факт, что Маргарет Поул была дочерью Джорджа, герцога Кларенса, и одной из немногих, кто был напрямую связан с войнами XV века, не мог послужить достаточным основанием для ее казни в 1541 году. Но точно стал отягчающим обстоятельством.

Тем не менее смерть Маргарет Поул до сих пор является водоразделом: она была последней из представителей аристократии, кто со всей серьезностью мог утверждать, что в них течет кровь Плантагенетов. Псевдокоролевские династии Йорков, Бофортов, Холландов, де ла Полей и Поулов фактически исчезли. Невиллов и Стаффордов силой заставили подчиниться. Старая знать как прослойка общества, конечно же, продолжала существовать, но многие великие древние семьи были уничтожены. «Сколько человек, во имя Бога вечного, ты убил?» — писал разъяренный убийством матери Реджинальд Поул. Ответ был прост: порядочно. В фокусе политики, которая волновала сердца людей и заставляла их в гневе браться за меч, теперь были вопросы не династии, а веры. После смерти короля в 1547 году во время правления его детей ожесточенные споры шли не между Ланкастерами и Йорками, а между евангелистами и папистами, реформаторами и консерваторами и, в конечном счете, между протестантами и католиками. Война Алой и Белой розы окончательно и бесповоротно ушла в прошлое.



И тем не менее… В субботу 14 января 1559 года около двух часов дня накануне своей коронации младшая дочь Генриха VIII, Елизавета, ехала из Тауэра в Вестминстер через Лондон. Как обычно, было организовано множество уличных представлений, которые должны были показать, что новая королева обладала правом занять престол и была достойна его.

На пересечении Фенчерч и Грейсчерч-стрит поперек улицы установили большую трехуровневую сцену «со сводом и стенами». Вот как она описана в официальном отчете о праздничном шествии:

«На самой нижней сцене устроили королевскую ложу, куда поместили двух персонажей, представлявших короля Генриха Седьмого и его жену Елизавету, дочь короля Эдуарда Четвертого… Они не были разделены, но один из них, король Генрих, выходил из дома Ланкастеров и был заключен в красную розу, а вторая фигура, королева Елизавета, наследовала дому Йорков и была заключена в белую розу… От этих двух роз произрастали две ветви, переплетенные вместе, которые тянулись ко второй сцене… где помещался тот, кто изображал доблестного и благородного государя и короля Генриха VIII».

Подле Генриха восседала его вторая жена, Анна Болейн, а на сцене над ними — еще одна фигура, изображавшая саму Елизавету I «в короне и одетую так же, как другие правители». Вся сцена была «украшена красными и белыми розами, а спереди на той же сцене висел прекрасный венок с надписью… \"Единство двух домов Ланкастеров и Йорков\"». Имя Елизаветы прекрасно обыграли: как и Елизавета Йоркская, которая посредством брака вернула королевству единство, новая Елизавета теперь должна была «поддерживать его среди своих подданных». В официальном отчете говорилось, что «вся эта конструкция демонстрировала» единство[526].

Мужчины и женщины, собравшиеся поглазеть на то, как процессия королевы движется по улицам Лондона, глядя на эту сцену с розами, сразу же понимали, какой именно взгляд на английскую историю она воплощала. В конце концов, этот сюжет существовал уже более семидесяти лет. Здания были украшены розами Тюдоров и другими символами династии. Огромные витражные окна, появившиеся в церквях в XVI веке, полыхали красными и белыми лепестками[527]. Тот, кому посчастливилось бы полистать книги из королевской библиотеки, наткнулся бы на изящные иллюстрации, обрамленные красными, белыми и тюдоровскими розами. Во многих случаях их дорисовывали в томах, доставшихся от предыдущих монархов, в частности от Эдуарда IV. Схематичная история войны Алой и Белой розы в виде рисунков появлялась и в других книгах. Пожалуй, наиболее яркое воплощение идеология Тюдоров получила в полном названии хроники Эдварда Холла «Союз двух знатных и прославленных родов Ланкастеров и Йорков, которых долго разделял непрерывный спор за корону этого славного королевства, со всеми событиями времени государей, происходивших из одного рода и из другого, начиная со времен короля Генриха Четвертого, первого из участников этой распри, далее переходя к правлению великого и благоразумного Генриха Восьмого, непоколебимого цветка и наследника обоих означенных родов»[528]. Заголовок, казалось, не оставлял никаких сомнений, но в хронике Холла, изданной Ричардом Графтоном в 1550 году, изображение на фронтисписе иллюстрировало эту идею максимально наглядно. Ветви розового куста поднимались вверх по странице, извиваясь вокруг названия, по обе стороны находились соперничавшие друг с другом члены расколотой династии Плантагенетов. На самом верху восседал Генрих VIII, мессия, печать истории, поразительно напоминавший поросенка.

Изображение на этом фронтисписе стало таким популярным мотивом, что его повторяли вновь и вновь в совершенно других изданиях: это же семейное древо без каких-либо изменений появилось в сочинениях Чосера, изданных в 1550 и 1561 годах Джоном Стоу, перед прологом «Кентерберийских рассказов»[529]. Подобно Джону, герцогу Бедфорду, в 1520-е годы распространившему по всей Франции листовки с генеалогическим древом, которые обосновывали законность двуединой монархии, и Эдуарду IV, одержимо пытавшемуся проследить свое королевское происхождение в глубь веков, Тюдоры тоже нашли простой способ визуально обосновать свое право на престол и рассказать собственную версию происходившего в стране. К началу правления Елизаветы двойной алой и белой розы было достаточно, чтобы у любого перед глазами тут же вставала вся история XV века: из-за свержения Ланкастерами Ричарда II в 1399 году корона оказалась предметом споров и причиной беспорядков, которые вылились в почти столетие войн между двумя соперничавшими кланами. Эти распри были наказанием небес за свержение законного правителя, и вот наконец в 1485 году Тюдоры объединили обе семьи и спасли страну. Все было так просто.

К 1590-м годам, когда Елизавета I состарилась, королевская власть переживала упадок и назревал новый кризис власти, история династии Тюдоров была не только частью прошлого, но и предметом увеселительных зрелищ. Целое поколение драматургов нашло в грандиозной хронике Холла и в трудах его последователя Рафаэля Холиншеда материал для нового и пользовавшегося невероятным успехом театрального жанра — английской исторической пьесы. И события XV века переносили на сцену чаще всего. Величайшим из драматургов стал Уильям Шекспир.

В 1591 году или примерно в это время — о точной датировке спорят до сих пор — Шекспир написал, а скорее всего поучаствовал в создании пьесы, которую сегодня называют «Генрих VI. Часть 1». События пьесы касаются раннего периода Войны Алой и Белой розы, в ней упомянуты потеря английских территорий во Франции и политические беспорядки, которые за этим последовали. В знаменитой сцене в розовом саду Ричард, герцог Йоркский (Ричард Плантагенет в пьесе), и другие представители знати повздорили и разделились на две группировки, выбрав в качестве символов алую и белую розы.



ПЛАНТАГЕНЕТ
… Пускай же тот, кто истый дворянин
И дорожит рождением своим,
Коль думает, что я стою за правду,
Сорвет здесь розу белую со мной.


СОМЕРСЕТ
Пусть тот, кто трусости и лести чужд,
Но искренно стоять за правду хочет,
Со мною розу алую сорвет.


УОРИК
Я красок не люблю и потому
Без всяческих прикрас ползучей лести
Рву розу белую с Плантагенетом.


СЕФФОЛЬК
Рву алую я с юным Сомерсетом
И говорю при этом, что он прав.
…


СОМЕРСЕТ
Найду друзей своей кровавой розе…[530]