Аврам отдал ей ребенка и стал беседовать с помощниками, которые подходили один за другим; я тем временем шепнул ей на ухо:

— Просто практично. Тут нужны и заслуженные ветераны, и пара талантливых подающих, и привилегированный игрок…

— А Затейница? Она привилегированный игрок?

– Он знает все.

Кид покачал головой.

– Что?

— Быстро догадался. Она мне ближе всех.

– Знает, что это не твой сын. И не его.

— Ушам своим не верю. А как ее зовут?

— Никаких имен, Джек. Кодекс тренера.

Нура задрожала, как лист на ветру.

— О чем ты говоришь? Какой кодекс?

* * *

— Это правда. Я ведь рассказываю тебе о ней что-то личное. Может быть, и о других тоже что-то расскажу. То есть я понимаю, конечно, что ты не станешь сплетничать и болтать об этом на каждом углу, но всякое может случиться — вдруг ты когда-нибудь повстречаешься с одной из них, а мне бы не хотелось, чтобы эта женщина смутилась.

Аврам вернулся к пастухам одухотворенный; он вынашивал многие нововведения. В седьмой день недели на поляне, окаймленной кряжем, он созвал всеобщее собрание. Рельеф этого места служил естественным резонаторным ящиком, и оратор, занявший удачное положение, был слышен всем. Сошлись сотни пастухов с семьями. Аврам, в окружении двенадцати помощников, объявил, какие предстоят новшества.

— Очень по-джентльменски.

— И для дела полезно. Вряд ли я смогу легко получать работу, если люди будут знать, что я треплюсь про них с другими клиентами. Я расскажу тебе про них, но буду употреблять их прозвища — Затейница, Гробовщица, Силачка, Новенькая…

— Очень выразительно.

Прежде всего, он меняет свое имя и имя супруги: отныне Аврам будет зваться Авраамом, а Сара – Саррой. Нура вздрогнула и прижала пальцы к губам. Я стоял среди кочевников и восхищался мудростью этого вождя. На древнееврейском Авраам означало «отец толпы», «отец множества», а позднее стало пониматься как «отец народа», «отец многих народов». Это изменение утверждало пересмотр своей роли: Авраам отныне не родитель ребенка, но ответственный за группы людей. Его отцовство возносилось из физического в духовный план и определяло покровительство над огромной семьей, сообществом людей, которые будут считать себя братьями и сестрами. Я хорошо понимал и чувства Нуры: имя Сара понималось как «моя госпожа», а Сарра – как «госпожа». Сколь многое было этим сказано… Авраам давал ей понять, что отныне он ей не хозяин и она принадлежит народу. Он тонко намекал ей на свое открытие, что Исаак не их сын, и предлагал решение: их союз занимает более высокую ступень. Он отвергал генеалогию крови и выдвигал генеалогию власти. Переводя Сару из ранга «моей госпожи» в ранг «госпожи», он присваивал ей более высокий статус. Она услышала эту весть и с нежностью взглянула на мужа. Таким крещением этот отчаянно добрый человек возрождал их супружество: Авраам и Сарра уходили от неудачи, постигшей Аврама и Сару, и вступали в новую жизнь[76].

— Тут есть определенная логика, — объяснил Кид. — Прозвища я даю очень осторожно. Выбираю не без причины. У Новенькой прозвище потом поменяется — так я ее называю, пока не узнаю получше.

— Все эти женщины — твои клиентки?

Открытие Авраама, что он не отец ребенка, поначалу ранило его, а затем освободило; я догадался об этом, слушая его речь. Избавившись от условностей, он стал набирать высоту. Он перешагнул кровное родство и озаботился другим, непостижимым родством, которое связывало его с Богом и делало его подопечных Божьими чадами.

— Большинство из них.

— Так ты сам с ними знакомишься?

Он совершил и другой решительный шаг: посоветовал двенадцати кланам сплотиться теснее, прибегнув к обрезанию. По толпе людей пробежал трепет. Я тоже был ошеломлен. Удалять крайнюю плоть, покушаться на телесную цельность, вторгаться в интимную сферу… Людей охватило отвращение. Я предположил, что они от Авраама отшатнутся.

— Чаще всего. Иногда — в клубах, всяких ночных заведениях. В барах. С Новенькой я встретился в ночном клубе, а потом снова увидел ее в картинной галерее. Иногда бывает, что и на улице знакомлюсь. — Он усмехнулся. — Что тут скажешь? Я нравлюсь женщинам.

Но они слушали, затаив дыхание.

— Продолжай.

— Пятнадцать раз ногу поднимешь — и будем болтать дальше.

Сначала он привлек на свою сторону пастухов. Если женщины теряют кровь во время месячных, разве мужчинам не надлежит тоже немного покровоточить? Раз жизнь требует крови и страдания, с чего бы мужчинам от этого уклоняться? Тем более что, по словам Авраама, обрезанный член становится более чистым и стойким; более чистым, поскольку дурные запахи больше не скрываются во влажной полости, более стойким, поскольку головка становится менее чувствительной и требуется больше времени для достижения столь же сильного удовольствия, и, стало быть, женщина получает для этого добавочное время.

Джек сидел на универсальном тренажере для тренировки ножных мышц. Как только стержень с небольшим набором противовесов начал медленно подниматься и опускаться, Кид снова подал голос.

— Ну вот. Есть Затейница, про нее ты знаешь.

Наконец, он поведал пастухам свою сокровенную мечту. Бог шепнул ему: «Иди к себе»[77]. Авраам из этого заключил, что человеку недостаточно умения ходить на задних конечностях и произносить слова: нужно устремлять глаза к небу и заботиться об улучшении общинной жизни. Разделенные радость и горе объединяют сообщество. Радость пастухи уже знали; горе им было неведомо. Их народ выбрал мир и не узнал ужаса битвы, военных увечий, гибели товарищей. Такие цари, как Нимрод, признавали лишь этот образ действия и успешно его применяли. Авраам имел представление о цене пролитой крови и не желал, чтобы она текла рекой: пусть она прольется лишь однажды. Вот почему он превозносил обрезание.

— Про нее я ровным счетом ничего не знаю.

— А что бы ты хотел узнать?

Мужчина передаст эту рану сыну, и так будет из поколения в поколение. Этим шрамом отец будет родниться с сыном, внуком и всеми потомками. Родство сознательно впишется в плоть, одолевая превратности и несчастья.

— Что-нибудь. Чем она занимается?

— Она танцовщица.

– Передаваемое по завещанию составляет наследство. Люди расточают свою кровь, но не всегда об этом задумываются. Но передают ли они принадлежность? С помощью обрезания будет передаваться закон прародителя. Этот важнейший ритуал восстанавливает связь ребенка со своим единственным истинным создателем: Богом!

— Немного подробнее, пожалуйста.

Тут я лучше уразумел, что же произошло на горе в пустыне, на каменном столе. Аврам принес искупительную жертву. Он умертвил свое плотское отцовство, дабы получить доступ к высшему родству. Истинным отцом, родившим Исаака, был не безвестный житель Киша – то был Бог! Таким образом вождь побуждал каждого еврея стать отпрыском Бога. Обрезанием крайней плоти он основывает родословное древо, которое будет исчисляться от него, хоть он и не станет ничьим биологическим отцом.

Кид ненадолго задумался.

— Хорошо. У нее потрясающая фигура, иногда она чавкает, и я из-за этого бешусь, порой она способна удивить своим умом, и еще она слегка печальная.

Элиезер встал и запротестовал:

— Почему печальная?

– Ты хочешь нас пометить, как сами мы метим овец?

— Потому что ей приходится вести тайную жизнь. — Заметив обескураженный взгляд Джека, он добавил: — Есть вещи, о которых она не может никому рассказать.

– Ты прав, я не хочу вас терять. Бог тем более.

— Даже себе самой.

– Не лучше ли сделать татуировку?

Это прозвучало не как вопрос, и Кид кивнул, довольный тем, что Джек все так быстро схватывает.

— Особенно себе самой.

– Татуировка сотрется. Бог сочтет ее шуткой.

— Да, это очень печально, — отметил Джек.

– Но, Авраам, если природа дала нам крайнюю плоть, нам не следует ее убирать!

— Печальнее не бывает, — согласился Кид, и Джек вдруг с удивлением понял, что сейчас Кид говорит не с ним, а скорее с самим собой. Но вот он устремил взгляд на Джека и добавил еще один двухфунтовый «блинчик» на стержень с противовесами. — Но знаешь, из-за этого с ней интереснее. С ней просто здорово, но привязываться к ней не стоит — она слишком дикая.

– Вот о чем я говорил в начале, Элиезер: есть человеческое существо и есть человек; человеческое существо уже есть, над созданием человека надо еще потрудиться.



Миновало еще несколько недель. Теперь у Джека постоянно болело все тело. Но эта боль его приятно волновала. Он чувствовал, как тело откликается на разные воздействия, как оно крепнет. Казалось, каждый день в него вливаются новые силы. Этот заставляло его прикладывать больше стараний к тренировкам, вынуждать тело терпеть более тяжкие мучения. Он начал понимать свои возможности, начал испытывать голод по тому, что ему удалось пока только попробовать.

Для убедительности Авраам привел пример Бавеля, чтобы показать развитие мира. Там люди уже не жили, как их предки. А его народ, хоть и кочевал с давних пор, зубров отвадил от бродяжничества и сделал своими коровами, быками, телятами, приручил собак, составил стада, овец разделил по свойствам шерсти, козлов – по их покорности, ягнят – по нежности их мяса; короче, он создал передвижное сообщество. Пастухи уже не были дикарями, но жили в согласии с природой. А жители Бавеля с ней расстались. Они кружили по рукотворной вселенной, полностью искусственной, в которой земля задыхалась под кирпичами, вода послушно бежала по желобам, цветы были нарисованы на стенах, а львы вырезаны из камня. В Стране Кротких вод модель Бавеля повсюду брала верх. В скором времени по равнинам расползется тысяча Бавелей. Надо было сопротивляться. Авраам защищал развитую общественную жизнь, но не городскую.

Во время одной особенно изнурительной тренировки, когда Джек работал с рекордным для себя весом, в комнату вошла Мэтти.

— Извините, что отрываю вас от дела, — сказала она, — но я ухожу в магазин. Не хотите, чтобы я вам купила что-нибудь особенное? — спросила она у Джека.

– Нам, пастухам, нужна организованная жизнь в лоне природы.

Он только вяло махнул рукой, благодарный Мэтти за то, что она спасла его и подарила несколько секунд перерыва в тех пытках, которым его подвергал Кид.

Обрезание закрепит этот пакт. Тело отмечалось знаком принадлежности к сообществу.

— Мэтти, — встрял Кид, — скажите, а как это может быть, что вы ни капельки не постарели с тех пор, как я вас в первый раз увидел?

— Хватит тебе дурачиться, — буркнула Мэтти, не удержавшись от улыбки.

Вождь евреев[78] решил, что сегодня же он сам и Исаак подчинятся этому закону. Я подозревал, что это компенсация: раз у Исаака нет отметины Хама, Авраам предписал ему другую метку. Это отсечение делало Авраама и Исаака детьми Бога, а затем возвращало Аврааму отцовство: у них появится общая телесная характеристика, и он станет родителем Исаака.

Собрание окончилось. Взявшись за руки, Авраам и Сарра старались поговорить с каждым, желая повысить доверие и привести все кланы к этому преображению.

На закате Авраам проскользнул в мой шатер.

– Испытай эту операцию на мне, Нарам-Син!

– Я уже проделывал ее трижды. Освобождал пенисы, которые сами не могли расчехлиться и не давали бедным парням совокупляться. Операция непростая, она требует гигиены и точности, да к тому же очень болезненна. Это меня пугает.

– Ты веришь, что я ничего не боюсь? Я не дрогну. Иначе и другие запаникуют.

– Хоть ты и отважен, но эта зона очень чувствительна.

– Я знаю это слишком хорошо, иначе я не обожал бы так любовь. Бывает, я рычу от счастья.

– Ты будешь выть от боли!

– Дай мне какого-нибудь зелья. Если надо, можешь меня усыпить.

В конце концов я сдался.



Благодаря моему зелью из мака Авраам избежал страданий во время операции, но боль настигла его, когда он проснулся.

– На помощь… – задыхаясь, бормотал он. – Ты присыпал мой конец кремниевыми иглами! Режет, горит…

Я напичкал его всеми снадобьями: опиумом, коноплей, все пошло в дело. Низ его живота затих, лишь когда Авраам совсем отключился; он был не в силах поднять веки; глазные яблоки под ними бешено вращались. Я тоже был на взводе, ведь я знал только Тибора…

Оперировать маленького Исаака оказалось просто, как для него, так и для меня. Оправился он быстро и не изводил себя, как его отец и другие мужчины, сожалениями об утраченном. Из этого я заключил, что обрезание надо делать очень рано[79].

Нура замечательно играла новую, достойную, величественную Сарру, но не могла отказать себе в удовольствии пошутить по поводу моих массовых обрезаний. Однажды вечером, когда множество мужчин с багровыми перекошенными лицами сидели вокруг Авраама, корчась от боли и тщетно пытаясь найти положение, при котором не раздражалась бы пылающая головка члена, Нура язвительно шепнула мне:

– Вот твоя работа… Массовые жертвы! Если бы сейчас на нас напал Нимрод, никто не смог бы защитить даже себя.

Авраам и Сарра сохранили секрет происхождения Исаака. Мы с Элиезером тоже пообещали никогда не раскрывать его. На Сарру снизошло успокоение, и отныне между нею и ребенком расцветала лишенная притворства чистая любовь. Улучив миг, когда поблизости никого не было, я у нее спросил:

– Он чей?

Она мягко улыбнулась:

– Служанки при кухне, у Кубабы. У той и без него пятнадцать ртов. И каждый год приносит нового. Она их стряпает так быстро, что едва одного отнимет от груди, как новый на подходе. На сей раз ей приходится обмазывать грудь черным варом, чтобы дитя больше не признавало и отворачивалось. Думаю, что, попросив ее отдать нам ребенка, которого она носила, мы не обобрали ее, а наоборот, облегчили ей жизнь.

– А почему Кубаба тебе помогла?

Она не могла сердиться на Кида. Уже не раз она говорила Джеку, как она рада, что Кид вернулся. Насколько в доме стало веселее.

– Помогла? Да у нас с самого начала была сделка. Когда мы искали прибежища в Кише, мы просили у царицы разрешения осесть на невозделанных землях. Ты ведь помнишь, что она отказала.

– Как ее за это упрекать? Вокруг рыщет Нимрод, его гигантская Башня поглощает рабочую силу, ему нужны строители и провиант. Тут как раз появилась ты, и вы с ней уединились. Что ты ей сказала?

— И ты стала еще красивее, — не унимался Кид. — В чем секрет? Сделка с дьяволом?

– Я предложила ей себя в заложники.

– В заложники?

— Я тебе покажу дьявола, — проворчала Мэтти, улыбаясь еще шире. — В последний раз спрашиваю, вам что-то нужно?

– Я сообщила ей, что Нимрод разыскивает именно меня, что его солдаты рыщут по всему свету, вынюхивая мой след; я та самая женщина, ради которой он построил флигель, где томятся несчастные, и он не теряет надежды заполучить меня. Я предложила царице сделку: если Нимрод нападет на Киш, она выдаст меня в обмен на мир. Я буду гарантией ее безопасности; в обмен Кубаба дает мне ребенка, лекарей, повитух и становится моей сообщницей. Разумеется, она согласилась! А потом этот подлог так нас позабавил, что мы сильно сблизились.

— Что бы ты ни купила, мне понравится, — сказал Джек.

– Тебя не мучает твой обман?

– Для обмана у меня были причины.

Мэтти повернула голову к Киду и строго произнесла:

– Это важнее угрызений совести?

– Это их не исключает. Но с тех пор как вы с Авраамом узнали правду, я могу вздохнуть полной грудью.

— А ты ничего особенного не заслуживаешь. — Она погрозила указательным пальцем, — Но я подумаю. Может быть, и тебе что-то достанется, если скажешь, чего бы ты хотел. Не обещаю, но подумаю.

– Мы с Авраамом… Я еще значусь в твоих списках?

— Провести с тобой романтические выходные на острове — о большем не мечтаю.

Вместо ответа она потрепала меня по щеке и, не давая мне опомниться, чмокнула в губы. Потом торопливо отшатнулась, будто ничего не произошло.

Мэтти замахала на него руками.

Нура… Мало того, что она мною манипулировала, я еще и испытывал от этого удовольствие. Нура… Она и раздражала меня, и умиляла. Нура… Столь же невыносимая, сколько необходимая.

Нура… Это имя любви или недуга?

— Гадкий мальчишка! — сказала она, но к выходу пошла легкой, чуть танцующей походкой.

* * *

Вдруг все ускорилось. События стали наслаиваться с неистовой скоростью, вовлекая нас в свой водоворот. Если медлительность – это мир, то драма – ускорение.

— Ты ей нравишься, — сказал Джек, когда Мэтти вышла.

Сарра исчезла.

— У нее хороший вкус.

Исчезновение – вещь неопределенная. Нет строгой границы между тем мгновением, когда ты кого-то ждешь, и другим, когда терпение лопнуло и ты уже волнуешься, что человек исчез.

— Это точно. Мэтти не всякий угодит.

Сарра ушла в Киш, чтобы повидаться с Кубабой. На следующий день она не вернулась, и мы с Авраамом решили, что она просто загостилась. На третий день мы выслали ей навстречу мальчишек. К вечеру мы были уже на взводе, но голову не теряли, полагаясь на следующее утро. Но вот солнце в зените, а Сарры нет как нет.

Исаака поручили кормилице, вокруг него роились служанки, но он проявлял беспокойство. Когда я вошел к Аврааму в шатер, он метался, как тигр в клетке. Я сказал:

— Ко мне она всегда была добра. Думаю, она меня жалела. Бывало, всегда расспрашивала меня про маму, все ли с ней в порядке. А порой она и про отца со мной говорила. Помню, как-то раз сказала, что, когда умер ее отец, она старалась забыть о нем. Она думала, что так уйдет боль. Но потом поняла, что боль становится еще сильнее. Оказалось, что легче помнить.

– Не паникуй. Я иду в Киш. Если Сарра больна, я займусь ее лечением. Если нет, мы вернемся вместе.

— Это хороший совет. Следовать ему непросто, но совет хороший.

Он горячо поблагодарил меня. Я отправился в путь.

— Наверное. Но мне забывать по-прежнему легче.

Я шел, и природа меня обнадеживала: она была щедра и расточала золотистый свет, в котором мягко струился теплый ветерок. Растущие вдоль тропы пионы склоняли свои тяжелые головки, а все пастбище было усеяно маками, они так и полыхали в зелени трав. Тысячи пташек носились над холмами, поросшими кустарником.

До Киша я добрался в сумерках, самое время, чтобы прийти во дворец и попросить аудиенции.

— О чем ты стараешься не помнить, Кид? Что тебе довелось пережить?

Кубаба приняла меня, как бывало и прежде, восседая на троне. Четверо молодых красавцев, один прелестней другого, обмахивали царицу пальмовыми ветвями. Страдала ли она от жары – или жара была предлогом, и ей нравилось наблюдать, как сокращаются и расслабляются мускулы под карамельной кожей?

Кид уставился на лежащую на полу гантель.

– Здравствуй, дорогуша. Чем я обязана чести твоего визита?

— Заметно, да?

– Добрый вечер, государыня! Я решился тебя обеспокоить, чтобы вернуть Сарру домой.

— Что-то заметно. Но вот что — не знаю.

– При чем тут я?

Несколько секунд Кид молчал. Потом наклонился, чтобы добавить на гриф гантели вес, повернул голову к Джеку и спросил:

– Три дня тому назад она отправилась к тебе.

Кубаба соскочила с трона. Эфебы не успели отдернуть ветви, и они хлестнули царицу по щекам.

— Ты по ней тоскуешь? То есть… ты по ней непрестанно тоскуешь?

– Сборище болванов! – буркнула она.

— Да, — ответил Джек и поразился тому, что сказал это не задумываясь. А думал, что скажет Киду что-нибудь вроде: «Развлекайся со своей Командой, а меня оставь в покое». Но неожиданно он поймал себя на том, что хочет говорить о Кэролайн. Может быть, до него дошел совет Мэтти. Воспоминания забурлили в его душе, и он почувствовал нестерпимую потребность с кем-то поделиться. — Просто поверить трудно, как я по ней тоскую.

Вынырнув из листьев, она с тревогой взглянула на меня.

– Три дня назад, говоришь? Ужасно… Она сюда не приходила.

— И мне ее тоже не хватает.

Царица сложила ладони рупором и проревела:

Джек сглотнул подступивший к горлу ком.

– Хуннува! Хуннува! Скорей сюда!

— Наверное, каждый, кто был знаком с Кэролайн, тоскует по ней.

Длинный и тощий, как паук-сенокосец, главный распорядитель просочился в тронный зал.

Кид печально кивнул.

– Хуннува! Они захватили Сарру!

Главный распорядитель пожелтел. На его впалых висках заблестели капельки пота.

— Как думаешь, ты когда-нибудь… когда я говорю об этом вслух, получается какая-то дерганая песня, но…

– Одно к одному, Хуннува: этот Адапа умчался стрелой, только облако пыли осталось на горизонте! И вот исчезла Сарра, моя гарантия безопасности! Беги!

— Думаю ли я, что сумею когда-нибудь полюбить вновь?

Главный распорядитель, растерявшись, жалобно прохрипел:

— Да. Я об этом и пытался тебя спросить.

– Сейчас?

– Вперед! Действуй по нашему плану.

— Кид, несколько недель назад я не верил, что смогу еще хоть раз выйти из квартиры. У меня пока не было времени подумать про любовь.

Хуннува лихорадочно заковылял из зала. Кубаба вскрикнула:

— Но теперь, когда ты пошел на поправку и приходишь в норму…

– Во имя Забабы, только бы он успел!

— Погоди. Ничего еще не известно. Я способен поднять десять фунтов и при этом не потерять сознание, но это не значит, что я близок к норме.

Новость, которую я не мог постичь, живо разлетелась по дворцу. Все пришло в движение, один бежали, другие вопили. Я преклонил перед царицей колени.

— Джек, ты все понимаешь. Это процесс, но он происходит. Вижу по твоим глазам, что ты начинаешь понимать. Я обещал, что верну тебя к жизни, так что воспринимай это как факт.

– Умоляю, Кубаба, объясни мне.

— Ладно, — сказал Джек. — В данном разговоре я приму это как факт.

Она впилась в меня взглядом.

— Вот и хорошо. Итак, ты знаешь, что твое тело постепенно придет в порядок. В норму. Оно станет еще лучше. А как с остальным?

– Не понял, дорогуша? Сарра была моим козырем на случай, если бавельскому монстру вздумалось бы захватить Киш; он ведь ищет именно ее. Если бы он стал меня донимать, мы сговорились с Саррой, что я отдам ее тирану в обмен на его отступление.

– Может, она заболела…

Джек не ответил, но не потому, что у него не было ответа. Просто его сразили собственные мысли.

– Сарра заболела? Ну нет! Монстр выследил ее и похитил! Мы с Хуннувой подумывали предупредить ее, что Адапа сбежал. Но мы проканителились, как старые черепахи.

— Думаю, ты можешь вылечить мое тело, — наконец проговорил он. — Но не сердце. Во многом мы с ней были единым целым. И когда она умерла, во мне тоже многое умерло, так что эти куски уже не склеишь.

– Адапа?

— Я сделаю тебя целым, Джек. — Слова прозвучали негромко, но в них прозвенела страсть и убежденность. — Я сделаю это. А потом, быть может, получится так, что и умершее оживет. Я хочу, чтобы это ожило в тебе, — в жизни ничего так не хотел.

– Муж Саммурамат.

– Саммурамат?

— О ком мы сейчас говорим? — спросил Джек. — О тебе или обо мне?

Она взглянула на меня, как на коровью лепешку:

На этот раз Кид промолчал. Он только спокойно указал на гантели, и Джек потянулся к ним. Ему предстояло сделать еще один шаг к тому, чтобы стать целым.

– Саммурамат отдала своего мальчишку Сарре. Адапа, ее муж, взбеленился. Не из любви к ребенку, не из ревности, не из отцовской гордости… Он требовал за свое молчание золота и благовоний. Все больше и больше. Он подслушивал за дверями и понял, что за донос получит больше золота и благовоний, чем за молчание. Я уверена, что он разоблачил Сарру в Бавеле.

17

Вдалеке прозвучала труба.

– О нет! – всхлипнула Кубаба.

Опять. Все сначала. Он ничего не понял.

Она в ужасе схватилась за голову. В залу ворвались военачальники.

Что же нужно Джеку Келлеру, чтобы он понял?

– Они приближаются, государыня! Что нам делать?

Что нужно, чтобы он понял, что нельзя красть принадлежащее другим? Сколько нужно смертей и несчастных случаев, чтобы он это уразумел?

– Хуннува убежал?

Еще одна смерть, по меньшей мере.

Удивленные вопросом, они стали перешептываться. Царица раздраженно протрубила:

– Хуннува отправлен предупредить моих сыновей и зятьев, чтобы они выслали войска нам на помощь. Он успел уйти?

Еще одна.

– Успел, повелительница. Мы заметили на горизонте верхового. Хуннуву трудно не узнать.

А потом еще один шанс.

– Отлично. Заприте ворота. Завтра мы сдадимся.

Тогда, может быть, если допустить такую возможность, все это закончится. А если нет…

– Что?

Что ж.

– По численности мы в меньшинстве. Если мы примем бой, бавельцы нас разобьют, погибнет тьма нашего народу. Подчинимся, побережем жизни, сделаем ставку на ответный удар моих сыновей и зятьев. Капитуляция лучше, чем бойня: она приведет нас к победе. Если я упрежу действия врага, приспешники монстра никого не тронут, надеясь захватить побольше пленников для своей треклятой Башни.

Больше шансов не будет.

Военачальники с неохотой согласились, понимая, что государыня делает наилучший выбор. Она повернулась ко мне:

– Ты еще тут?

Но умрет еще много людей.

– А что мне делать?

– Хочешь спасти свою шкуру? Тогда иди побрейся. Иначе монстр тебя узнает.

Я устремился к комнатам прислуги и там основательно выбрился.



18

Как верно все предвидела прозорливая Кубаба! Тем же вечером отряды Нимрода окружили Киш. На заре царицу втащили на крепостную стену, и она объявила капитуляцию. Ворота отворились, главари Нимрода встретили военачальников Кубабы – те сложили оружие – и обговорили порядок действий. В полдень Кубабу, военачальников и меня (в качестве ее лекаря) затолкали в повозку как пленных. Ее тянули три огромных вола. Нам связали руки и ноги, и мы стали живым символом поражения Кубабы, являя жителям Киша пример смирения. Вскорости и горожанам предстояло в путах ковылять в Бавель.

В сопровождении сотен солдат наша повозка враскачку и вразвалку покидала город. На первом перекрестке она замедлилась, чтобы вписаться в поворот.

Конец года был морозным и снежным. Начало зимы заставило Нью-Йорк играть главную роль в пьесе самых ярких городских противоречий. Дома сверкали огнями и озаряли небо, будто живые. Город стал чистым, свежим, он просто пульсировал от избытка энергии; он словно бы умолял, чтобы его исследовали, осматривали и оценивали, вот только туристы и покупатели ужасно затрудняли передвижение. Приходилось вертеться во все стороны, чтобы полюбоваться необычайной красотой вокруг, однако стоило зазеваться — и ты рисковал поскользнуться, наступив на горку грязно-коричневого подтаявшего льда у края тротуара.

По другой дороге, с востока, подъезжала похожая повозка, также влекомая тремя волами и под конвоем. В ней сидел Авраам с двенадцатью помощниками; все они были связаны. За ними в облаке пыли под присмотром колонны солдат двигались пастухи и их стада.

Встречать Рождество Джеку было нелегко, но он принял близко к сердцу совет Мэтти. Неделю между двадцать пятым декабря и первым января Джек пил прекрасное вино, вкусно ел, допоздна засиживался с Домом, Кидом и редкими гостями, напоминавшими о Кэролайн и добрых старых временах. Джек все чаще ловил себя на том, что надеется на добрые времена и в будущем. Это его и радовало, и пугало. Его охватывало сильное чувство вины, и с этим чувством он то боролся, то уступал ему.

Мы все потеряли свободу.

2

«А что, если бы…»

Вид у Бавеля был нелепый. Его величественные главные ворота стояли с широко открытыми на равнину пустыми глазницами. Порывы ветра ерошили пальмы возле храмов, и округа казалась лохматой, растрепанной и одичалой; ворота же будто оцепенели. Ярко раскрашенные стены домов, желтые, красные и синие, смахивали на макияж сумасшедшей старухи. Этот окостеневший город стоял, раскрыв рот, и не понимал, что с ним стряслось и зачем его пересекает этот канал без единой лодчонки. Вдалеке высилась Башня – казалось, она-то и ввергла его в ступор.

В канун Нового года Джек и Дом отправились в «Дэниэл», лучший ресторан Нью-Йорка. Дом угощал. Пригласили и Кида, но он встречал Новый год с кем-то из своей Команды. С кем конкретно, он сначала не хотел говорить, но в конце концов все-таки признался, что встречается с двумя женщинами. Вечером — с Гробовщицей, а после полуночи — с Затейницей, когда та освободится после работы. Джек только покачал головой и сказал Киду: «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь». Впервые за все время Кид не ответил, как прожженный донжуан. Он пожал плечами, словно был не очень уверен в этом.

Тяжелая повозка остановилась у крепостной стены: ей было не одолеть крутой подъем. Нас высадили. Роко, бежавший за нами от Киша, подскочил ко мне, радостно потерся о мои колени, но солдаты его отшвырнули. Он удивленно взвизгнул. Нахмурившись, я сурово посмотрел на него, давая понять, что резвиться следует в сторонке. Он послушался. Догадался ли он, что вооруженные люди имеют какое-то отношение к веревкам, которыми связаны мои руки и ноги? Он следовал за нашим конвоем на благоразумном расстоянии, прижимаясь к стенам и не сводя с меня глаз: и чтобы не упустить меня, и чтобы обнадежить.

Второго января состоялось другое празднество. Пришел Дом, пришли Кид и Мэтти. В три часа они дружно встали и прокричали «ура», когда посыльный из «Доброй воли»[15] забрал инвалидное кресло, в котором Джек больше не нуждался.

Бредя по улицам, я испытывал новое чувство: места, прежде так чаровавшие и даже пьянившие меня, теперь причиняли боль и дискомфорт, имя которому я не мог подобрать. Царица Кубаба двигалась с усилием, на сей раз непритворным; суставы были измучены возрастом, мышцы ослабли от сидячей жизни. Авраам и его двенадцать помощников неторопливо брели, окружив государыню, – думаю, из почтения к ней они нарочно замедляли шаг. Неожиданно весь кортеж втянулся в потайную дверцу. Несколько ступеней подвели нас к зверинцу Нимрода. Справа за оградой паслись зебры, слева за рвом стояли слоны. Мы двигались по проходу между бесчисленных бронзовых клеток, в которых томились львы и тигры, пантеры и обезьяны. В глубине мутного бассейна, отделенного решеткой от заводи с дремавшими крокодилами, притаились два гиппопотама. Нас мутило от сложного густого запаха, смеси навоза и разлагающейся плоти. К моему удивлению, вместе с нами просочился и Роко; он старался не привлекать внимания и боролся с любопытством, которое обычно при виде зверья заставляло его лаять; он трусил на мягких лапах, пригнувшись и не позволяя себе приглядываться и принюхиваться, – казалось, он чувствовал не столько пленников, сколько плен. Его поведение дало мне ключ к моему недугу: Бавель насиловал! Бавель мучил животных: если Нимроду и вздумается изредка глянуть на тигра, неужели зверь должен в угоду тирану терять свободу, семью и родную саванну? Бавель осквернял растения: отсекал травам головы лишь для того, чтобы получить гладкую поляну, рубил ветки орешника ради перспективы, принуждал пальмы расти в тесноте, ограничивал простор липе, уродовал подвешенную к шпалере фиалковую глицинию, истязал розовый куст, заставляя его обвивать столб. Бавель поганил даже неживую материю: сушил и обжигал глину, превращая ее в кирпичи; извлекал из источников смолу, чтобы склеивать и уплотнять; воровал на отмелях песок, чтобы штукатурить фасады; даже роскошные глянцевые эмали он крошил в багровую выжженную пыль. Царила лишь искусственность, торжествовало лишь насилие. Бавель процветал за счет гибели всего, к чему прикасался.

— Заходите через месяц, — сказал посыльному Кид. — У нас есть еще парочка костылей, они нам тоже не понадобятся.



Через пару недель после этого Кид вышел из кабины лифта и увидел Джека, который встретил его взволнованным взглядом. Кид направился было, как обычно, в тренажерную комнату, но Джек остановил его и указал на гостиную. Кид не понял, в чем дело, однако вошел в комнату, повинуясь взгляду Джека.

По лабиринту тайных переходов мы дошли до дворца. Нас выстроили на плацу, сопровождавших нас солдат сменили стражники, и мы стали ждать. Я узнал извращенный вкус Нимрода: оставить нас в унизительном томлении, разжечь в нас желание его лицезреть, хотя мы его ненавидели.

А взгляд Джека был устремлен на новую картину, которая висела в гостиной на стене. Одинокая картина, озаренная мягким потолочным светом. Небольшая, фута два на три. Но при этом картина главенствовала в комнате. Кид обернулся и посмотрел на своего друга и пациента: в глазах Джека сверкали набежавшие слезы.

Царица Кубаба, измученная непривычной нагрузкой и жарой, задыхалась. Нам надлежало стоять, но она уселась на камни мостовой. Я сделал ей предупредительный знак, но она шепнула:

— Ты знаешь, что это такое? — спросил он Кида.

– Не волнуйся, дорогуша. С моим-то росточком никто не поймет, сижу я или стою.

Она притянула меня к себе и прошелестела мне в ухо:

Кид кивнул.

– Потерпим. Монстр силен, но одинок. Хуннува бежит с табличками к десятку моих детей, а те напишут своим отпрыскам. Как только все они узнают, что случилось, они выступят против монстра, и соотношение сил изменится в нашу пользу. У тирана будет меньше войска, чем у моих союзников, и ему придется освободить нас и наш народ.

— Хоппер. Раньше я ни разу не видел оригиналов.

Она икнула.

— Я не думал, что готов приобрести эту картину, но некоторое время назад связался с агентами, и мне сообщили, что ее выставляют на аукцион… и я решил, что уже пора.

— Пора — что?

– Я всегда правила брюхом, дорогуша! С помощью брюха я и царицей стала – да хранит Забаба моего покойного супруга, – я и сеть своих сторонников сплела брюхом. Десяток отпрысков! Отменное капиталовложение! Я опросталась десятком младенцев, оно того стоило – я говорю о родах, а не о том, что им предшествовало, этого у меня было куда больше… Ах, что за глупые разговоры. Так о чем я? Да, мои детки. Десять. Не все так уж удачны, некоторые взяли от матери лишь внешность, а от отца – только куриные мозги! Старшая дочь – та собрала лучшее: прелестна, как ее папаша, и хитра, как мать; отличный набор. Я так завидовала ей, дорогуша, что превратила свою ревность в гордость. Да! Она должна была родиться моей дочерью, чтобы мне не пришлось ее проклинать… К чему все это? Династия! Чем больше у тебя потомков, тем меньше тебе нужно солдат. Этого-то бавельский монстр не просек. Когда он набрасывается на придурковатых отпрысков блестящего отца, он делает страшную глупость. Даже если отцовский ум не передался сыну, семья остается в силе, сохраняются связи, которые обеспечивают мир и гармонию. Мир, гармония? Монстр думает, что это пустые слова или названия экзотических животных. Забаба свидетель, я совсем разболталась… Зачем? Ах да! Объясни все это вашему красавчику с бородкой, посоветуй этому хмурому типу не слишком любезничать с Нимродом. У Барбарама, кажется, скверный характер.

— Сделать то, что я должен был сделать. В каком-то смысле сдержать обещание. Чтобы иметь что-то красивое, чем можно было бы любоваться.

Я украдкой подобрался к Аврааму и описал ему положение дел. На мгновение я заметил в небе крапчатые переливы, разноцветный вихрь в сопровождении шелеста перьев и пронзительных криков, и все исчезло. Эта тайная радуга взметнулась над женским флигелем. Или мне привиделось? От жажды померещилось?

— Ты считаешь, что это красиво?

На возвышении внезапно возник самодовольный Нимрод. Он разглядывал иудейских вождей с наслаждением, которое многократно возросло, когда его взгляд отыскал Кубабу. Ну а я, величина ничтожная, заслуживал лишь мимолетной искры презрения, тотчас погасшей, – так тиран обозначил забвение откровенностей, коими он некогда меня удостоил.

Он спустился, приблизился к царице и склонился над ней:

Джек с неподдельным удивлением спросил:

– Моя дорогая Кубаба, наконец-то! Я уж и не надеялся увидеть тебя в Бавеле.

— А ты так не считаешь?

– Я тоже, Нимрод, даже в самых страшных снах.

Он делано усмехнулся:

Кид пожал плечами и писклявым голосом произнес:

– Не знаю, почему я так долго топтался на месте, прежде чем завоевать Киш? Может, потому что я так тебя люблю… Ну а теперь что же мне с тобой делать?

— Я считаю Эдварда Хоппера депрессивным вариантом Нормана Рокуэлла.[16]

– Ах, не беспокойся, я умираю, тем более после этого жуткого путешествия.

У Джека от изумления отвисла челюсть.

– Умираешь? Да ты уже не один десяток лет умираешь!

– Как и все мы, Нимрод. Смерть – это единственное, в чем мы уверены.

— Как-как?

Затем Кубаба оставила жалобный тон и жестко проговорила, яростно глядя тирану в глаза:

Кид ухмыльнулся.

– Взгляни на меня, Нимрод. Я не умираю, я мертва. Почему? Ты взял мой народ в плен и держишь его в неволе. Я жила лишь ради него, ради его счастья и благоденствия. Украв его у меня, ты лишил меня смысла жизни.

— Джек, — сказал он. — Я ни фига не смыслю в искусстве. Я просто цитирую.

– Ты проиграла, Кубаба.

– Я проиграла, но что выиграл ты?

— Кого-то из членов твоей треклятой Команды?

Вопрос смутил тирана; его спесь мигом улетучилась, и он не нашелся, что ответить. Задетый за живое, он отошел в сторону и обратился к иудейским вождям.

Кид кивнул.

– Который из вас зовется Авраамом?