— Амелия, не могу сказать, — честно призналась я. — Я лишь очень рада, что этого не произошло. Ни тогда, ни сегодня, благодаря тебе. Вы обе мне ужасно нужны.

Я поднялась, ожидая, когда Амелия доест картофель, и подумала, скажет ли психиатр, к которому мы тебя отведем, что я причинила тебе неизгладимый вред. Могло ли быть так, что ты порезала запястье, потому что, несмотря на твой обширный словарный запас, у тебя не нашлось слова, чтобы сказать мне остановиться. Откуда ты вообще узнала, что если порезать запястье, то можно обеспечить себе уход из этого мира?

Амелия будто прочла мои мысли:

— Мам, не думаю, что Уиллоу пыталась покончить с собой.

— Почему ты так решила?

— Она знает, — сказала Амелия, поравнявшись со мной, — что только благодаря ей наша семья держится вместе.

Амелия

Наедине с тобой я осталась только спустя три часа после твоего пробуждения, когда мама и папа вышли в коридор переговорить с врачом. Ты посмотрела на меня, так как знала, что у нас не так много времени, пока все снова не наводнят палату.

— Не переживай, — сказала ты. — Я никому не скажу, что оно твое.

Ноги чуть не подвели меня, мне пришлось схватиться за пластиковый поручень больничной койки.

— О чем ты только думала? — спросила я.

— Мне просто хотелось узнать, каково это. Когда я увидела…

— Тебе не следовало этого делать.

— Я уже сделала. И ты выглядела… не знаю… такой счастливой.

Однажды на уроке естествознания учитель рассказал о женщине, которая пришла в больницу, потому что ничего не могла съесть, ни кусочка, и врачи, сделав операцию, обнаружили волосяной комок, который полностью занял желудок. Позже муж сказал, что действительно видел, как она жевала иногда волосы, но не представлял даже, что все выйдет из-под контроля. Так я чувствовала себя сейчас: меня тошнило, желудок казался полным по привычке, столь окрепшей, что я даже не могла сглотнуть.

— Глупый способ быть счастливым. Я поступила так, потому что не могла быть счастливой обычными способами. — Я покачала головой. — Я смотрю на тебя, Вики, сколько ерунды сваливается на тебя, но ты не позволяешь этому сломить тебя. А я не могу порадоваться тому хорошему, что есть в моей жизни. Я жалкое создание.

— Я не считаю тебя жалкой.

— Правда? — невесело засмеялась я; слова казались бесхитростными. — Тогда кто я?

— Моя старшая сестра, — только и сказала ты.

Я слышала, как скрипнула дверь, папа еще разговаривал с врачом. Наспех смахнула со щеки слезинку:

— Уиллоу, не пытайся быть как я. Ведь я пыталась быть как ты.

Затем в комнату зашли папа и мама. Они перевели взгляд с твоего лица на мое.

— О чем вы тут говорите? — спросил отец.

Мы даже не смотрели друг на друга.

— Ни о чем, — в унисон ответили мы.

Пайпер

— Завтра мне не нужно в суд, — сказала я, все еще пошатываясь от усталости, и положила телефон на место, посмотрев на Роба.

Его вилка замерла в воздухе.

— Хочешь сказать, она пришла в себя и отозвала иск?

— Нет, — сказала я, садясь рядом с Эммой, которая гоняла по тарелке китайскую еду. Я задумалась, что именно говорить в ее присутствии, но потом решила, что, если она достаточно взрослая, чтобы осмыслить этот судебный процесс, значит может услышать и правду. — Это из-за Уиллоу. Она порезала вены бритвой, и очень серьезно.

Серебряная вилка Роба звякнула по тарелке.

— Господи! — выдохнул он. — Она пыталась покончить с собой?

Пока Роб этого не произнес, мне такое даже в голову не пришло. Ради всего святого, тебе было всего шесть с половиной! Девочки твоего возраста мечтают о пони и Заке Эфроне, а не пытаются совершить самоубийство. Однако порой происходит то, чего совсем не может быть: шмели летают, лосось плывет против течения. Рождаются дети без костной системы, которая бы удержала их вес. Лучшие друзья выступают друг против друга.

— Ты же не думаешь… Роб, боже!

— С ней все будет в порядке? — спросила Эмма.

— Не знаю, — призналась я. — Будем надеяться.

— Что ж, если это не гигантский знак вселенной, чтобы Шарлотта пересмотрела приоритеты, — сказал Роб, — тогда я не знаю, что это. Не помню, чтобы Уиллоу когда-то жаловалась.

— За год многое поменялось, — заметила я.

— Особенно когда мать слишком занята тем, чтобы выдавить кровь из камня, и не обращает внимания на детей…

— Хватит! — буркнула я.

— Не говори, что будешь защищать эту женщину.

— Эта женщина была моей подругой.

— Была, Пайпер, — повторил Роб.

Эмма бросила на стол салфетку, как красный флаг.

— Думаю, я знаю, почему она это сделала, — прошептала она.

Мы оба повернулись к дочери.

Эмма побелела, ее глаза наполнились слезами.

— Знаю, друзья должны спасать друг друга, но мы больше не друзья…

— Ты и Уиллоу?

Она покачала головой:

— Я и Амелия. Я видела ее один раз в туалете для девочек. Она резала себе руку открывашкой от банки содовой. Меня она не видела, и я убежала. Мне хотелось кому-то рассказать — вам или школьному психологу, — а потом мне даже захотелось, чтобы она умерла. Я подумала, что, может, ее мать заслужила это за то, что подала на нас в суд. Но я и подумать не могла… я не хотела, чтобы Уиллоу… — Она разрыдалась. — Все это делают — порезы. Я решила, что и она проходит такой этап, как и то, что она раньше вызывала рвоту.

— Что она делала?

— Она не думала, что я знаю. Но я знала. Я слышала, когда спала у них дома. Амелия считала, что я сплю, но она шла в ванную и вызывала рвоту…

— Но прекратила?

Эмма посмотрела на меня.

— Я не помню, — тонким голосом ответила она. — Я думала, что да, но, может, я просто перестала с ней общаться.

— Ее зубы, — сказал Роб. — Когда я снял брекеты, эмаль была разрушена. Обычно мы объясняем это содовой… или пищевыми расстройствами.

Будучи еще практикующим акушером, я вела одну беременную пациентку с булимией. Как только мне удалось убедить ее перестать вызывать рвоту ради своего ребенка, она перешла на порезы. Я проконсультировалась с психиатром и узнала, что эти два отклонения часто шли рука об руку. В отличие от анорексии, зацикленности на совершенстве, булимия уходила корнями в ненависть к себе. Порезы по иронии были способом из бежать суицида, защитный механизм для тех, кто не мог себя контролировать, например, с перееданием и рвотой. Это становилось маленькой грязной тайной, которая лишь усиливала злость на саму себя за то, что она не та, кем хотела бы быть.

Я не могла себе представить, каково жить в доме, где в воздухе витают мысли, что дочери, которые не соответствуют стандартам, не имеют право на существование.

Возможно, все это совпадение. Может, Эмма увидела тот единственный раз, когда Амелия навредила себе, или диагноз Роба не соответствовал истине. Но все же, если существовали тревожные маячки, а ты заметил их, разве не следовало поделиться информацией?

Ради всего святого — на этом строился весь судебный иск!

— Будь это Эмма, — тихо сказал Роб, — не хотела бы ты узнать об этом?

Я заморгала, глядя на него:

— Ты ведь не думаешь, что Шарлотта станет слушать меня, если я скажу, что ее дочь в беде?

Роб склонил голову набок:

— Может, поэтому стоит попытаться.



Пока ехала через Бэнктон, я составляла список всего, что знала об Амелии О’Киф.

У нее седьмой размер обуви.

Она не любит черную лакрицу.

Она каталась на коньках, как ангел, и, глядя на нее, казалось, что это проще, чем на самом деле.

Она была выносливой. Как-то раз во время выступления по фигурному катанию она выполнила всю программу с дыркой в колготках и с мозолью на пятке, которую разбила в кровь.

Она знала все слова к саундтреку «Wicked».

Она убирала за собой тарелку, тогда как Эмме все время приходилось напоминать.

Она идеально вписалась в нашу домашнюю жизнь, и когда Эмма и Амелия были помладше, учителя в начальных классах называли их близняшками. Они брали друг у друга одежду, одинаково стриглись, укладывались спать в одну и ту же узкую кровать.

Может, я была виновата в том, что считала Амелию продолжением Эммы. Знание о ней десяти фактов не делало из меня эксперта, но это превышало то, что сейчас о ней знали собственные родители.

Я не понимала, куда еду, пока не завернула к больнице. Охранник в будке ждал, когда я опущу стекло.

— Я врач, — сказала я, даже не солгав, и он махнул мне на стоянку.

Формально я все еще имела право оперировать тут. Я достаточно хорошо знала персонал гинекологического отделения, чтобы быть приглашенной на рождественскую вечеринку. Но сейчас больница казалась столь чуждой, что, стоило мне пройти раздвижные стеклянные двери, и я поморщилась от запаха: промышленное средство для чистки и потерянные надежды. Пока я не была готова взять пациента, но это не означало, что я не могу притвориться, будто лечу вымышленного. Я надела маску усталого врача и прошла к пожилой волонтерше в розовом халате:

— Я доктор Риис, меня позвали на консультацию… Мне нужен номер палаты Уиллоу О’Киф.

Часы посещения прошли, а я не носила медицинский халат, и поэтому меня остановили медсестры у стойки регистрации в педиатрическом отделении. Никого из них я не знала, что было мне на руку. Конечно, я знала имя лечащего врача Уиллоу О’Киф.

— Доктор Розенблад из детской клиники попросил навестить Уиллоу О’Киф, — сказала я невозмутимым тоном, который обычно не вызывает сомнений у медсестер. — Карта пациента у двери?

— Да, — ответила медсестра. — Хотите, чтобы мы сообщили доктору Сурайе?

— Доктору Сурайе?

— Лечащему врачу.

— Ах, — отозвалась я. — Нет. Я не задержусь.

И я заторопилась по коридору, будто у меня был еще миллион всяких дел.

Дверь в твою палату была распахнута, свет приглушен. Ты спала на кровати. Шарлотта уснула в кресле рядом с тобой. Она держала в руках книгу: «10 000 001 факт, который вы не знали».

Твоя рука была в шине, как и левая нога. Бинты крепко стягивали ребра. Даже без карты пациента я могла догадаться, какие повреждения сопутствовали спасению твоей жизни.

Я нежно наклонилась к тебе и поцеловала в макушку. Потом взяла книгу из рук Шарлотты и положила на тумбочку. Я знала, что она не проснется — слишком крепко спала. Шон всегда говорил, что она храпит, как портовый грузчик, хотя во время наших семейных поездок я заметила лишь тихий сопящий звук. Мне всегда было интересно, это потому, что с Шоном она могла позволить себе расслабиться, или потому, что он не понимал ее так, как я.

Она что-то проворчала во сне и заерзала, и я замерла как олень в свете фар. Я пошла сюда, но не понимала, чего я ждала. Что Шарлотта не будет спать возле тебя? Что встретит с распростертыми объятиями, когда я скажу, что беспокоюсь о тебе? Может, причина была в том, что я проделала весь этот путь, чтобы убедиться самой, что с тобой все в порядке. Может, когда Шарлотта проснется, то услышит аромат моих духов и подумает, снилась ли я ей. Может, она вспомнит, что засыпала в обнимку с книгой, и станет гадать, кто переложил ее.

— С тобой все будет в порядке, — прошептала я.

Выскальзывая в коридор, я поняла, что обращалась к нам троим.

Шон

К моему удивлению, Гай Букер объявился в начале десятого вечера и сказал, что судья согласился дать отсрочку на один день, чтобы я не давал показания с самого утра.

— Хорошо, ведь она все еще в больнице, — сказал я. — Шарлотта там с ней. Я вернулся домой с Амелией.

— Как дела у Уиллоу?

— Она выкарабкается. Она борец.

— Знаю. Ужасно получить такой звонок! Но вы хотя бы понимаете, насколько это значимо для нашего дела? Слишком поздно говорить, что из-за иска она решила покончить с собой, но если бы она умерла сегодня… — Он резко замолчал, потому что я схватил его за ворот и впечатал в стену.

— Давайте договаривайте! — прорычал я; кровь отхлынула от лица Букера. — Вы хотели сказать, что если бы она умерла, то не было бы никаких материальных компенсаций, сукин вы сын!

— Если вы так подумали, то и жюри присяжных тоже подумает, — задыхаясь, сказал Букер. — Вот и все.

Я отпустил его и отвернулся:

— Убирайтесь из моего дома!

Он был достаточно умен, чтобы скрыться за дверью без единого слова, но меньше чем через минуту в дверь вновь позвонили.

— Сказал же вам исчезнуть! — огрызнулся я, но вместо Гая Букера на крыльце стояла Пайпер.

— Ну я… я пойду…

— Я ожидал увидеть не тебя.

В памяти всплыл наш поцелуй в суде, и мы оба сделали шаг назад.

— Шон, мне нужно поговорить с тобой, — сказала Пайпер.

— Я же сказал тебе, просто забудь…

— Вовсе не о том, что случилось днем. Речь о твоей дочери. Думаю, у нее булимия.

— Нет же, у нее НО.

— Шон, у тебя еще одна дочь. Я говорю об Амелии.

Дверь была широко распахнута, и мы оба дрожали. Я отступил в сторону, чтобы пропустить Пайпер. Она нервно остановилась в коридоре.

— С Амелией все в порядке, — сказал я.

— Булимия — это пищевое расстройство. Человек, страдающий этим заболеванием, тщательно охраняет свою тайну. Эмма слышала, как ее тошнит поздно вечером. И во время последнего осмотра Роб заметил, что у нее разрушена эмаль на внутренней стороне зубов, что может быть вызвано постоянной рвотой. Можешь ненавидеть меня за этот разговор, но, учитывая, что сейчас ночь, я бы лучше спасла жизнь Амелии, чем знала, что у меня была такая возможность, а я ничего не сделала.

Я посмотрел на лестницу. Амелия была в душе или, по крайней мере, так сказала. Она не пошла бы в вашу общую ванную, а вместо этого использовала комнату, смежную с нашей хозяйской спальней. Хотя я убрал все следы того, что произошло с тобой, Амелия сказала, что это все равно пугало ее.

Будучи офицером полиции, мне приходилось иногда ставить под сомнение границу между личной жизнью и ролью родителей. Я повидал достаточно подростков, которые снаружи казались совершенно приличными, а потом их брали за хранение наркотиков, кражу или вандализм. Я знал, что люди не всегда такие, какими ты их хочешь видеть, особенно если им от тринадцати до восемнадцати лет. Шарлотте я не говорил, но иногда я проверял шкафчики Амелии, пытаясь найти то, что она могла прятать. Я никогда ничего не находил. Но опять же, я искал наркотики, алкоголь и не подумал бы обратить внимание на следы пищевого расстройства. Я бы даже не знал, что именно искать.

— Она же не худая, как дистрофик, — сказал я. — Может, Эмма ошиблась.

— Страдающие булимией не доводят себя до голода, они переедают, а потом вызывают рвоту. Потерю веса и не заметишь. И есть еще кое-что, Шон. В школе, в туалете для девочек, Эмма видела, как Амелия порезала себя.

— Порезала? — повторил я.

— Как бритвой, — ответила Пайпер, и я вдруг понял. — Просто иди и поговори с ней, Шон.

— И что мне сказать? — спросил я, но она уже вышла за дверь.

Пока Амелия мылась в душе, я слушал, как бежит по трубам вода. По тем самым трубам, ремонтировать которые мы вызывали сантехника четыре раза за прошедший год, а они все так же протекали. Он сказал, что дело в кислоте, но я на тот момент решил, что это ерунда.

Рвотные массы содержали много кислоты.

Я поднялся на второй этаж и зашел в спальню, которую вы с сестрой делили. Если Амелия страдала булимией, не заметили бы мы пропажу еды? Я сел за ее стол и порылся в ящиках, но ничего не нашел, кроме жевательной резинки и старых контрольных. Амелия приносила домой только пятерки. Как мог ребенок, который так трудился, который делал столько всего правильно, сойти с рельсов?

Нижний ящик стола Амелии не закрывался. Я выдвинул его и достал коробку пластиковых пакетов «зиплок» емкостью в галлон. Я перевернул коробку, будто изучал редкий артефакт. Зачем Амелии хранить их здесь, когда они лежали в свободном доступе в кладовой. А уж тем более прятать пакеты за ящиком. Затем я повернулся к кровати. Сдвинул простыни, но нашел лишь полинявшего мягкого лося, с которым Амелия спала с тех пор, как я встретил Шарлотту. Я опустился рядом с кроватью на пол и прощупал пространство под матрасом.

Оттуда я достал целые горсти: обертки от конфет, упаковка от хлеба, пустые пачки от печенья и крекеров. Они упали к моим ногам, словно пластиковые бабочки. Ближе к изголовью лежали атласные бюстгальтеры с прикрепленными ценниками — слишком большого размера для Амелии, косметика с ценниками из аптеки, бижутерия на пластиковых подложках.

Я опустился на пол, сидя в центре всех доказательств того, что не желал видеть.

Амелия

С меня стекала вода, и я завернулась в полотенце. Сейчас хотелось лишь забраться в пижаму и лечь спать, притвориться, что сегодняшнего дня не было, но на полу спальни сидел папа.

— Ты не против? Мне надо переодеться…

Он повернулся, и тут я увидела, что перед ним валялась куча всего.

— Что все это такое?

— Хорошо, я ужасная свинья. Я приберусь в комнате…

— Ты украла это?

Он поднял горсть косметики и бижутерии. Безвкусные вещи — такой макияж я бы никогда не нанесла, серьги и колье для старушек, но, складывая их в карманы, я чувствовала себя супергероем.

— Нет, — произнесла я, глядя на него.

— А для кого этот бюстгальтер? Тридцать шесть D.

— Для подруги, — ответила я и слишком поздно поняла, что выдала себя: папа знал, что у меня нет друзей.

— Я знаю, что ты делаешь, — сказал он, тяжело поднимаясь на ноги.

— Может, тогда расскажешь мне? Не понимаю, почему ты устроил мне допрос, пока я вся мокрая и замерзаю…

— Ты вызывала рвоту, перед тем как пойти в душ?

Щеки мои вспыхнули, когда я услышала правду о себе. Идеальный момент, ведь вода скрывала звуки рвотных спазмов. Я это давно поняла. Но я попыталась отшутиться.

— Ну да, конечно, я делаю это каждый раз, как иду в душ. Поэтому у меня одиннадцатый размер, хотя у всех в моем классе ну…

Он шагнул ко мне, и я крепче закуталась в полотенце.

— Прекрати врать! Хватит!

Отец схватил меня за запястье и дернул на себя. Я думала, он пытается отобрать полотенце, но это было бы не так унизительно, как то, что он увидел: мои руки и ноги с серыми лесенками шрамов.

— Она увидела, как я делаю это, — сказала я, и мне не надо было объяснять, о ком мы говорим.

— Господи! — прогремел отец. — Амелия, о чем ты только думала? Если ты была расстроена, почему не пришла к нам?

Могу поспорить, он знал ответ.

Я разревелась:

— Я не хотела причинить ей вреда. Лишь себе.

— Но почему?

— Не знаю! Наверное, потому, что только это я могу сделать правильно.

Он схватил меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза:

— Я зол не потому, что ненавижу тебя. А потому, что люблю тебя, черт подери! — Потом он крепко обнял меня; тонкое полотенце разделяло нас, но не было никакой неловкости, все было как надо. — Это закончится прямо сейчас, ты слышишь меня? Есть программы лечения и все такое — и ты приведешь себя в норму. Но я буду за тобой приглядывать. Следить как ястреб.

Чем сильнее он кричал, тем крепче сжимал меня. И вот что странно: теперь произошло самое страшное, меня раскрыли, но все оказалось не таким ужасным. Скорее неизбежным. Мой отец был вне себя от ярости, а я не могла скрыть улыбки. «Ты видишь меня, — подумала я, закрывая глаза. — Ты видишь меня».

Шарлотта

Той ночью я спала в кресле рядом с твоей больничной койкой, и мне снилась Пайпер. Мы снова были на Плам-Айленде, катались на досках, но волны стали красными, как кровь, окрашивая наши волосы и кожу. Я оседлала одну величественную мощную волну, от которой берег вздыбился. Я обернулась, но тебя накрыло волной, ты перекатилась, твое тело мелькало среди воды и пористых камней. «Шарлотта, — закричала ты, — помоги мне!» Я слышала тебя, но тем не менее пошла прочь.

Меня разбудил Шон, потряс за плечо.

— Эй! — прошептал он, глядя на тебя. — Она спала всю ночь?

Я кивнула и потянула шею. И тут я заметила Амелию, которая стояла рядом с ним.

— Разве Амелия не должна быть в школе?

— Нам троим нужно поговорить, — сказал Шон тоном, который не терпел возражений, и посмотрел на тебя; ты все еще спала. — С ней все будет в порядке, если мы сходим за кофе?

Я оставила записку для медсестер на стойке и последовала за Шоном к лифту. Амелия понуро плелась за нами. Что такое случилось между ними?

В кафетерии Шон налил нам кофе, а Амелия взяла крошечные коробочки с сухим завтраком, не в силах выбрать между «Чириос» и «Синнамон тост кранч». Мы сели за стол. В этот утренний час большое помещение было заполнено стажерами, которые поедали бананы и пили латте, прежде чем сделать обход.

— Мне нужно в туалет, — сказала Амелия.

— Ты не можешь уйти, — спокойно ответил Шон.

— Если ты хочешь что-то сказать, Шон, мы можем подождать, пока она не вернется…

— Амелия, почему бы тебе не сказать маме, почему ты не можешь пойти в туалет?

Она уставилась на пустую пластиковую миску:

— Он боится… что меня снова вырвет.

Я озадаченно посмотрела на Шона:

— Она заболела?

— Скорее булимия, — ответил Шон.

Меня словно приклеили к стулу. Наверное, я неправильно расслышала.

— У Амелии нет булимии. Думаешь, мы не узнали бы, если бы у Амелии была булимия?

— Да. Точно так же, как заметили, что она делает порезы уже год. Крадет из магазина всякую ерунду, включая бритву. Как думаешь, откуда у Уиллоу взялось лезвие?

От удивления я открыла рот:

— Не понимаю.

— Как и я. — Шон откинулся на спинку стула. — Не пойму, почему ребенок, родители которого любят его, у которого есть крыша над головой и чертовски хорошая жизнь, станет ненавидеть себя и решит сотворить нечто подобное.

Я повернулась к Амелии:

— Это правда?

Она кивнула, и мое сердце сжалось. Неужели я была слепа? Или так внимательно следила за тем, что за перелом ожидает тебя, что не заметила, как старшая дочь подорвала здоровье?

— Ночью заезжала Пайпер, сказала, что у Амелии может быть проблема. Очевидно, что мы не видели этого, в отличие от Эммы.

Пайпер. При этом имени я застыла как стекло.

— Она пришла к нам в дом? И ты пустил ее?

— Боже, Шарлотта…

— Ты же не станешь верить всему, что говорит Пайпер. Возможно, это часть плана, чтобы мы отказались от иска.

Отдаленно я понимала, что Амелия созналась в своем поведении, но сейчас это не имело значения. Я видела перед собой лишь Пайпер, которая стояла в моем доме и притворялась идеальной матерью, в то время как я чувствовала себя неудачницей.

— Знаешь, я начинаю понимать, почему Амелия решилась на такое, — пробормотал Шон. — Ты совершенно не в себе.

— Чудесно! Ты снова за старое. Надо обвинить Шарлотту, тогда сам ты выйдешь сухим из воды.

— Ты задумывалась о том, что ты не единственная жертва обстоятельств во вселенной? — спросил Шон.

— Хватит!

Мы оба повернулись, услышав голос Амелии.

Она зажала уши ладонями, по ее щекам струились слезы.

— Хватит уже!

— Прости, дорогая, — сказала я, потянувшись к ней, но она отпрянула.

— Тебе все равно. Ты лишь рада, что это не произошло с Уиллоу. Тебя только это и заботит, — обвинила меня Амелия. — Хочешь знать, зачем я делала порезы? Потому что это не так больно, как все, что происходит.

— Амелия…

— Прекрати притворяться, что заботишься обо мне, хорошо?

— Я не притворяюсь.

У нее задрался рукав, и я увидела шрамы на локте, напоминающие тайный код. Прошлым летом Амелия настояла носить одежду с длинными рукавами, даже когда на улице было девяносто градусов. Если честно, я подумала, что она просто скромная. В мире, где девочки ее возраста носили минимум одежды, я решила, что ее желание прикрыться не такое уж плохое. Я и подумать не могла, что она не скромничала, а все тщательно планировала.

У меня не находилось слов для этого — я знала, что сейчас Амелия не захочет ничего слушать, — и я снова потянулась к ее запястью. На этот раз она позволила коснуться себя. Я вспомнила все моменты, когда она падала с велосипеда в детстве и бежала со слезами в дом, как я сажала ее на столешницу, чтобы вымыть гравий из поцарапанной коленки, помогая залечить его поцелуями и пластырем. Однажды она стояла рядом со мной, пока я накладывала тебе самодельную шину из журнала на ногу, заламывала руки и подталкивала меня поцеловать поврежденное место, чтобы все прошло. Теперь я придвинула ее руку ближе, задрала рукав и дотронулась губами до белых линий, которые покрывали кожу, словно метки на мерной чашке. Еще один способ посчитать, в чем я провалилась.

Пайпер

На следующий день Амелия пришла в суд. Я видела, как они с Шоном следовали по коридору до комнаты, в которой он ранее прятался. «Была ли ты все еще в больнице? — подумала я. — Но, учитывая все происходящее это вовсе не благословение».

Я знала, что жюри присяжных ждало на месте свидетеля меня либо чтобы подтвердить все, либо оправдываться. Гай Букер начал выступление защиты с двух других акушеров-гинекологов, работавших в моей клинике, которые могли дать характеристику: да, я была превосходным врачом. Нет, на меня еще ни разу не подавали в суд. Меня даже объявили акушером года Нью-Гэмпшира в местном журнале. «Медицинская халатность, — сказали они, — это глупое обвинение».

Настал мой черед. Гай задавал мне вопросы сорок пять минут: о моем обучении, моей роли в жизни общества, моей семье. Но когда он задал мне первый вопрос о Шарлотте, настроения в зале переменились.

— Истец заявила, что вы были подругами, — сказал Гай. — Это так?

— Мы были лучшими подругами, — ответила я, и Шарлотта медленно подняла голову. — Мы встретились девять лет назад. Именно я познакомила ее с будущим мужем.

— Вы знали о том, что О’Кифы пытались завести ребенка?

— Да. Если честно, я хотела этого для них не меньше. Когда Шарлотта попросила меня стать ее врачом, мы несколько месяцев изучали циклы овуляции и делали все возможное, за исключением лечения бесплодия, чтобы увеличить шансы зачатия, поэтому мы так обрадовались, когда она забеременела.

Букер приложил к словам документы в качестве доказательства и передал мне.

— Доктор Риис, вам знакомы эти документы?

— Да, я делала эти заметки в медицинской карте Шарлотты О’Киф.

— Помните их?

— Не очень. Я, конечно, просматривала записи, когда готовилась к слушанию, но не увидела ничего особенного, что бы сразу же отложилось в памяти.

— Что говорится в записях? — спросил Букер.

Я пролистала страницы:

— Длина бедренной кости в шестом процентиле, в пределах нормы. Ближнее поле мозга плода особенно отчетливо.

— Это показалось вам необычным?

— Необычным, — подтвердила я, — но не за пределами нормы. Оборудование было новым, а все остальное в плоде выглядело здоровым. На восемнадцатой неделе, основываясь на результатах УЗИ, я полностью предполагала, что ребенок родится без отклонений.

— Вас не смутило то, что вы могли так хорошо видеть внутричерепное содержимое?

— Нет. Нас учат различать, когда есть отклонение, а не когда все слишком правильно.

— Вы видели отклонение на снимке Шарлотты О’Киф?

— Да, на двадцать седьмой неделе. — Я посмотрела на Шарлотту и вспомнила момент, когда впервые взглянула на экран и попыталась расшифровать то, что увидела, как-то иначе, а потом в желудке все сжалось, когда я поняла, что именно мне придется сказать ей обо всем. — Там были срастающиеся бедренные и большеберцовые кости, а также рахитические «четки».

— Что вы сделали?

— Я сказала, что ей нужна консультация другого врача, из пренатального центра, более опытного в осложненной беременности.

— Только на двадцать седьмой неделе вы увидели первые признаки того, что с ребенком истца не все в порядке?

— Да.

— Доктор Риис, были ли у вас другие пациенты, у которых вы выявили отклонения от развития плода в течение беременности?

— Несколько случаев, — сказала я.

— Вы когда-либо рекомендовали парам прервать беременность?

— Я предлагала такой вариант некоторым семьям, когда отклонения были несовместимы с жизнью.

У меня был один случай на тридцать второй неделе, когда у плода обнаружили гидроцефалию — столько жидкости в мозгу, что я знала, ребенок не может родиться естественным путем и выжить. Единственным способом стало бы кесарево сечение, но голова плода была столь большой, что разрушила бы матку матери. Женщина была молодой, с первой беременностью. Я предложила несколько вариантов, и в итоге мы удалили жидкость из головы ребенка с помощью иглы, что привело к внутричерепному кровоизлиянию. После естественных родов ребенок умер в течение нескольких минут. Помню, как пришла к Шарлотте той ночью с бутылкой вина и сказала, что мне нужно напиться и забыть этот день. После этого я уснула у нее на диване, а когда проснулась, Шарлотта стояла надо мной с горячей кружкой кофе и двумя таблетками тайленола от раскалывающейся головной боли.

— Бедняга Пайпер, — сказала она. — Ты не можешь спасти всех.

Два года спустя та же пара вернулась ко мне с другой беременностью. Ребенок, слава богу, родился совершенно здоровым!

— Почему вы не порекомендовали прерывание беременности О’Кифам? — спросил Гай Букер.

— Не было стопроцентной причины полагать, что ребенок родится с нарушениями, — сказала я. — Кроме того, я не думала, что аборт стал бы вариантом для Шарлотты.

— Почему?

Я посмотрела на Шарлотту. «Прости меня», — мысленно произнесла я.

— По той же причине, по которой она отказалась от амниоцентеза, когда был риск синдрома Дауна. Она уже сказала мне, что хочет рождения этого ребенка, несмотря ни на что.

Шарлотта

Было сложно сидеть тут и слушать, как Пайпер рассказывает хронологию нашей дружбы. Наверное, ей было так же тяжело, когда показания давала я.

— Вы были близки с истцом, когда она родила ребенка? — спросил Гай Букер.

— Да. Мы виделись раз или два на неделе, разговаривали каждый день. Наши дети играли вместе.

— Чем именно вы занимались вместе?

Чем только мы не занимались! Это не имело значения. Пайпер была из тех подруг, с которой не возникает неловких пауз в разговоре. Достаточно было просто находиться рядом с ней. Она знала, что иногда мне нужно ни о ком и ни о чем не заботиться, просто существовать, находясь около нее. Однажды мы сказали Шону и Робу, что у Пайпер конференция в Бостоне в «Вестин копли плейсе» и что я собиралась заодно поговорить о детях с НО. На самом деле никакой конференции не было. Мы заселились в «Вестин», заказали еду в номер и смотрели по три слезливых фильма за раз, пока не поняли, что не можем разлепить глаз.

Пайпер за все заплатила. Она всегда угощала меня ланчем, кофе или напитками в «Пещере Макси». Когда я порывалась заплатить свою часть, она отмахивалась. «Я достаточно везучая, чтобы позволить себе это», — говорила она, и мы обе понимали, что я как раз не очень везучая.

— Истец когда-нибудь в разговорах обвиняла вас в рождении ее дочери?

— Нет, — сказала Пайпер. — На самом деле за неделю до иска мы вместе ходили по магазинам.

Мы с Пайпер мерили одинаковую красную блузку в перерыве между покупками для Эммы и Амелии, и я с потрясением увидела, что она смотрится хорошо на нас обеих. «Давай купим одинаковые, — предложила Пайпер. — Можем носить их дома, заодно проверим, различают ли нас мужья».

— Доктор Риис, как этот иск отразился на вашей жизни? — спросил Букер.

Она расправила плечи. Стулья тут были не очень удобными, врезались в спину, вызывали желание сбежать.

— Раньше на меня не подавали в суд, — сказала Пайпер. — Это первый раз. Я усомнилась в себе, хотя знаю, что не сделала ничего плохого. С момента иска я не практикую. Каждый раз, когда я пытаюсь сесть в седло… лошадь убегает прочь. Я понимаю, что, даже если ты хороший врач, плохое случается. То, чего никто не хочет и не может объяснить. — Она посмотрела прямо на меня, так пронзительно, что по позвоночнику пробежал холодок. — Я скучаю по своей профессии, но не так сильно, как по лучшей подруге.

— Марин… — прошептала я, и мой юрист повернулась ко мне. — Не надо.

— Чего не надо?

— Не надо делать для нее все еще хуже.

Марин изогнула бровь.

— Вы, наверное, шутите, — пробормотала Марин.

— Свидетель ваш, — сказал Букер, и она поднялась на ноги.

— Разве не является нарушением медицинской этики лечить того, кого знаешь лично? — спросила Марин.

— Не в таком городке, как Бэнктон, — ответила Пайпер. — Иначе у меня бы не было пациентов. Как только я поняла, что есть осложнение, я отступила.

— Потому что знали, что вас тогда не станут винить?

— Нет. Потому что так было правильно.

Марин пожала плечами:

— Если так было правильно, почему вы не вызвали специалиста, когда увидели осложнение на УЗИ восемнадцатой недели?

— Во время того УЗИ не было осложнений, — возразила Пайпер.

— Эксперты сказали иначе. Вы слышали доктора Тербера, который утверждает, что стандартная процедура после такого снимка, как у Шарлотты, — это проведение как минимум повторного УЗИ.