— Да надо мне тут…
— Ничего не надо. Спи. Вставать рано: в Москву летим.
— Это как?
— Самолетом. Билет для тебя заказан уже.
— Какая Москва? Какой самолет? Какой билет? Отдай мне все мое — и проваливай! Я в Саратове всю жизнь прожил и…
— Не ори, — спокойно пресек Крахоборов Юрия. — Я ж не насовсем тебя. В гости. В гости к брату не хочешь съездить?
— Нету у меня братьев!
— Открещиваешься?
— Слушай, кто ты? Скажи честно? Что тебе надо? Я ведь ни на что не гожусь, я не умею ничего по вашему делу.
— По какому это — нашему?
— Ну, я не знаю… У меня и руки дрожат; и алкоголик я, и печень, и почки, недержание мочи у меня…
— Вылечим.
— Зачем?!
— Брат ты мне или не брат? Что за вопрос — зачем?
И с этим Крахоборов повернулся, удалился, и вскоре послышалось посапывание.
Мог, мог Юрий бежать, но, как камень стопудовый, придавила к дивану его волю воля этого спящего человека.
Ладно, подумал он, умащивая голову на подушку. В конце-то концов, в вытрезвителях хуже бывало.
Эта мысль его не только успокоила, но и рассмешила, и он заснул хорошо, толково, будто у себя дома — без снов, лежал ровно, сомкнув губы, лежал под холодным светом луны — и даже красивый, словно умерший честно и славно человек.
Куплет четвертый
И младший тут старшему брату
Отдал наилучший пиджак.
Он в дом его весело вводит,
Чтоб даром он жил просто так.
Крахоборов жил не в самом центре, где слишком тесно от автомобилей, зданий и людей, он жил неподалеку от Тимирязевского парка, в районе зеленом и тихом, на улице с простодушным именем Ивановская, в высоком кирпичном доме, где квартиры были просторны и удобны. На двенадцатом этаже он жил.
Он жил один.
Правда, приходила по утрам пожилая женщина с сумкой, загружала продуктами холодильник, молча убирала в комнатах, молча готовила пищу и уходила. Юрий вежливо здоровался с ней, она не отвечала.
— Не старайся, она глухонемая, — сказал ему Крахоборов.
— А-а-а… — сказал Юрий с очень понимающим видом. Он как-то сразу догадался, что в его положении самое лучшее — почаще делать понимающий вид и не углубляться в вопросы.
Впрочем, вопросы и некому было задавать: Крахоборов вставал рано, довольно долго занимался личной гигиеной, завтракал и уходил, а возвращался вечером усталый, принимал душ, выпивал на ночь стакан-другой пива, глядя в телевизор и вороша газеты, — и ложился спать. На Юрия почти не обращал внимания. Похоже было, что он, привезя к себе домой выдуманного братца, потерял к нему интерес и не знал, что с ним дальше делать. Но отпускать не собирался. Пока, по крайней мере. Вручая ему связку ключей от двойной металлической двери, сказал:
— Можешь гулять, где хочешь, когда хочешь. На улице не напивайся, дома все есть. Впрочем, и дома не напивайся. В контакты с местными алкашами не вступай.
— Нужны они мне! — искренне сказал Юрий.
— В общем, отдыхай, домой ехать тебе пока не надо. А то стукнет тебе в голову, удерешь от своего счастья — морока: посылай за тобой в Саратов, возвращай тебя в лоно семьи… Через месяц, если захочешь, пожалуйста.
— Никуда я не собирался удирать, — сказал Юрий.
— Собирался. Так ют: не надо.
Юрий понял.
Он спал в свое удовольствие на чистой широкой постели, утром долго потягивался, прислушиваясь к одинокой тишине квартиры, шел принимать водные процедуры — не подражая Крахоборову, а научившись получать от этого собственное удовольствие, потом выпивал винца, потом гулял по зеленым окрестностям, с любопытством глядя на деревья, кусты и водоемы, потом шел обратно домой, опять выпивал, обедал, спал, потом смотрел телевизор с огромным экраном — смотрел или сам телевизор, или вставлял в видеомагнитофон какой-нибудь фильм. Надоедало. Выключал. Выходил на балкон, обращал свои глаза то вниз, то вдаль, курил, поплевывая.
Ну, кажется, чем не жизнь? Но нет-нет — что-то сосущее подкрадывается к сердцу. Будучи нищим, он о своем завтрашнем дне знал все. Да и знать нечего: будет завтрашний день таким же, как сегодняшний. Тут дни тоже похожи, но он чует — до поры, до времени.
И это время пришло.
Однажды Крахоборов вернулся раньше, чем обычно — и скучный.
Подсел к Юрию, вместе смотрели какой-то боевик — оба без увлечения.
— Все одно и то же, — сказал Крахоборов.
И ушел спозаранку спать.
Два дня он не выходил из дома, слонялся по комнатам или просто лежал — читал, спал. Что-то говорил сам себе сквозь зубы. Юрий, будто обязан был, тоже похерил обычные свои прогулки.
Вечером второго дня слоняющийся Крахоборов остановился, внимательно оглядел Юрия — и как-то встряхнулся, подтянулся, стал похож сам на себя. Он выключил фильм, который смотрел Юрий, налил по рюмочке коньяка, сел напротив в мягкое кресло.
Начинается! — с тоской подумал Юрий.
И не ошибся.
— Пора! — сказал Крахоборов. — Пора мне отдавать тебе свой братский долг. Но ты ведь ничего не рассказал о себе. Какая у тебя была профессия, какое образование, как ты вообще жил?
— Профессий у меня было много, — солидно сказал Юрий. — А учеба… Какая там учеба — с малолетства сиротой остался.
— Но читать-писать умеешь?
— Естественно, — с некоторой даже обидой сказал Юрий.
— Хорошо. А профессии какие?
— Мало ли… На макаронной фабрике работал. Оператором. Потом это… — Он умолк.
— Оператором, значит? И чем оперировал?
— Мало ли…
— Ясно, — сказал Крахоборов, широко и глубоко знающий жизнь. — Официально это называется: оператор погрузочно-разгрузочных работ. Грузчик. Мешки с мукой, ящики с макаронами.
— Это неважно, — парировал Юрий. — Конечно, пятикомнатную квартиру в Москве честным трудом грузчика не заработаешь. Надорвешься только. Вот я и надорвался. Получил инвалидность. Пришлось нищим стать.
— Положим, инвалидности никакой у тебя нет.
Юрий не стал спорить.
Крахоборов словно недоволен был, что биография Юрия оказалась так скудна. Он, недавно озарившийся, опять поскучнел, стучал пальцами по фужерчику с коньяком, рассматривал коньяк на свет.
Но вдруг опять оживился.
— Что ж, сказал он, — начнем, значит, на пустом месте. Оно интересней.
Куплет пятый
Впервые на чистой постели
Спал нищий младенческим сном,
Как будто ребенок в купели,
И плакал сквозь сон о былом.
Начались для Юрия довольно тяжелые дни.
Во-первых, Крахоборов отвез его к дантисту. Дантист, сволочь, расковырял все зубы, приговаривая:
— Тяжелый случай…
— Это неважно, — сказал Крахоборов. — Сделай ему голливудскую улыбку.
— Я, конечно, не самый плохой мастер, — сказал дантист. — Но я не бог.
— Не набивай цену, — сказал Крахоборов.
После этого под общим наркозом Юрию выдрали чуть ли не все зубы.
Несколько дней он валялся, глотая таблетки, которые ему заботливо давал Крахоборов: болеутоляющие и, наверное, снотворные, потому что Юрий или спал, или дремал, или был в сонном отупении — ни на минуту не забывая о нудной боли. Терпимой, в общем-то, — но он ведь не просил!
Потом опять Крахоборов повез его к фашисту-зубодрателю, опять Юрия отправили в наркотическое забытье.
Очнулся он все с той же нудящей болью в деснах, но еще и с добавочным ощущением, будто рот чем-то набили. Ему дали зеркало, он с трудом открыл рот и увидел белые ровные зубы.
— Щелюсти щто-ли? — спросил он, едва шевеля языком и вдруг ошепелявев.
— Вживление, брат мой, — сказал Крахоборов. — Уникальное мастерство! Главное теперь — не открывать пивные бутылки зубами. Впрочем, насчет пива и прочего у нас свои планы.
Планы эти оказались ошеломительны.
Во время зуболечебных мучений Юрий даже как-то забыл о питье, меж тем каждый день приходила какая-то женщина, делала уколы в вену, в другие части тела. Юрий думал — это тоже от зубов.
Но это было другое.
— Тебе очистили кровь, брат мой, — сказал Крахоборов. — А послезавтра…
— Ни за что! — догадался Юрий.
— Всего на год. Неужели тебе не хочется попробовать? Год трезвой жизни!
— Обойдусь, — сказал Юрий.
— Это не разговор, — весело и энергично говорил Крахоборов — и вышел зачем-то на кухню, а Юрий на цыпочках метнулся к бару, схватил первую попавшуюся бутылку, сорвал пробку, поднес ко рту…
Бутылка была вышиблена молниеносным ударом.
— Эх, брат… — сказал Крахоборов.
— Не хочу! — заплакал и запричитал Юрий. — Оставьте меня в покое! И зубы свои обратно возьмите! Не имеете права! Я вам не кролик подопытный!
— Я желаю тебе только добра, чудак. Задумайся, вспомни: как ты жил — и как можешь жить теперь!
Юрий задумался и вспомнил — и вспомнил ту женщину, что стригла его, а потом пришла к нему. Он и раньше вспоминал о ней: она, пожалуй, первая была, кто понравился из женщин ему за последние десять-пятнадцать лет. С беззубым и пьющим она не захочет иметь дело — только за деньги (он прощал ей это ввиду тяжести современной жизни, толкающей людей на подвиги против себя и морали), с зубастым же, непьющим, помолодевшим — совсем другой разговор. Правда, муж у нее имеется, но это еще надо выяснить, кто муж. Может, он алкаш. Может, он тунеядец. Может, он даже бьет ее. Может, именно он-то и заставляет ее заниматься развратом…
В общем, Юрий согласился на лечение.
И лечение произвели — подробности которого известны, но для данного повествования несущественны. Главное: он не пил, а еще главнее: не хотел пить!
Он ждал: что ж дальше?
Он видел, что Крахоборов вошел в азарт и на этом не остановится.
И тот не остановился.
Юрия обследовали на предмет общего здоровья, и выяснилось, что он не успел погубить печень, почки и сердце. Отклонения, конечно, были, но в пределах нормы для его возраста. Крахоборова это удивило — и вдохновило. Отныне ежедневно Юрий ходил в тренажерный зал — не накачивать огромные мускулы, а просто, как выразился Крахоборов, придать телу скульптурную рельефность (он и сам этим занимался). Народ в зале был молчаливый. Только звякало и грохало железо да пахло потом. Все серьезные — словно важным делом занимаются. Изредка только вдруг приоткроется дверь, покажется встревоженное лицо, один из тренирующихся подойдет, выслушает информацию или возьмет трубку радиотелефона, отдаст распоряжения — и опять за железки. После тренажерного зала — пробежка по стадиону, потом массаж и сауна. Обильный обед, отдых — и снова массаж, на дому, но массаж особый — лица. Неразговорчивый старик — специалист делал его аж два часа — накладывая маски, что-то потом втирая, растирая. После этого — бассейн, воздушные ванны. Июнь выдался жарким, и Юрий довольно быстро загорел, даже Крахоборов завидовал его загару. Впрочем, Юрий от природы был несколько смугловат кожей.
И вот прошел не месяц, а уже почти три, уже и август на дворе. Крахоборов давно вернулся к своим делам, предоставив Юрию самому развиваться и улучшаться. И тот развился и улучшился настолько, что сам себя не узнавал. Он вертелся и так, и сяк перед большим зеркалом в ванной и не мог налюбоваться: стройный, моложавый — никак не больше тридцати пяти — мускулистый мужчина с четким лицом.
— Не познакомить ли тебя с приличной женщиной? — спросил Крахоборов. — Только просьба — сюда не водить. Я, как видишь, не вожу никого. Не люблю, когда женщины остаются здесь на ночь. И вообще не люблю их в своем доме — если не по делу.
— Сам познакомлюсь, — сказал Юрий.
— Ну-ну, — сказал Крахоборов.
У Крахоборова было две машины: одна импортная, изумрудного цвета, ужасно красивая и дорогая, на которой он ездил по городу, другая — «Жигули», называемая еще за свой серийный номер «девяткой»; на ней Крахоборов, если возникала необходимость, выезжал в Подмосковье и мотался в другие не очень отдаленные города: на импортной по диким междугородным трассам трассам ездить было небезопасно.
Пройдя водительские курсы, Юрий получил «девятку» в свое распоряжение.
Распоряжался он ею бесцельно: просто катался по городу. Допоздна Крахоборов велел не задерживаться.
Но однажды он-таки припозднился. Ехал — и увидел на тротуаре неспешно идущую тонкую девушку в белом платье.
Он подрулил к тротуару, открыл дверцу, спросил (совершенно не надеясь на отзывчивость и не веря, что с первого раза может повезти):
— Девушка, вас подбросить?
Она обернулась и оказалась возрастом лет не более шестнадцати. Юрий смутился, испугался и хотел уже закрыть дверцу: он в жизни не обижал детей, а шестнадцать лет ему казались еще детскими годами.
Но девушка улыбнулась, хотя и сказала:
— Раньше надо было приглашать, я пришла уже.
И показала на дом-башню неподалеку.
— У-y, еще идти да идти! — воскликнул Юрий. — Вы все силы потеряете, упадете, это опасно!
— Ну, ладно, — сказала девушка — и села в машину.
Юрий ехал очень медленно, мучился — и никак не мог затеять разговора.
Девушка затеяла сама.
— Ну и скорость у вас. Просто бешеная. У меня голова кружится.
— Да… — сказал Юрий.
— Между прочим, к моему дому и с другой стороны подъехать можно. Если по проспекту, а потом круг дать.
Юрий молча надавил ногой на педаль газа, включил магнитофон почти на полную громкость.
Он дал себе слово обогнать все машины — а себя не дать обогнать никому. Он мчался. Но вот длинный черного цвета лимузин не вытерпел хамства, погнался. Юрий добавил газа. Лимузин довольно легко достал его, Юрий сжал зубы, впереди светофор, замигал зеленый, появился желтый, — и уже красный, не успеть, поперечные машины тронулись — и он с ревом промчался перед самым их носом, оглянулся: черный лимузин стал торчком перед светофором.
— Лихо, — сказала девушка. — Ты каскадер, что ль? Меня Света зовут. А тебя?
Он угощал ее вином в прохладном баре, он любопытствовал о ее жизни, врал про свою. Она жила с родителями и братом, домой же к себе Юрий не мог ее привезти, поэтому предложил прокатиться за город.
Она ответила не сразу. Отпив деликатный глоточек вина, подняв свои юные чистые синие глаза, задумчиво спросила, облизнув алые губы, свежие, не нуждающиеся в помаде:
— Ты веришь в любовь с первого взгляда? Ну, или в сильную симпатию? Но — с первого взгляда.
Юрий даже задохнулся.
— Верю, — сказал он. — Еще как верю.
— Я тоже, — сказала девушка.
Они поехали не за город, а к ее подруге.
Света знала уже, что он не коренной москвич, поэтому указывала дорогу. Это было совсем в незнакомом районе, но Юрий не заботился о том, как будет выбираться отсюда: ведь он должен потом Свету доставить домой, значит; она и обратный путь ему укажет. Правда, следовало бы Крахоборову позвонить… Обойдется!
… Пятиэтажный панельный дом.
Довольно захламленная квартира. Подруга Светы — с приятелем, выпивают. Гостей встретили радушно. Света распорядилась: Юрию принять душ, потом идти в комнату, где дверь запиралась на английский замок, — и ждать ее.
Он все сделал быстро, — и ждал ее.
Она появилась в простынке, во влажной простынке, которая всю ее насквозь обрисовывала. Она появилась с двумя стаканами сока (он сказал ей, что не пьет спиртного, не может пить).
— На всю ночь, — сказала она. — А может, на всю жизнь. Всякое ведь бывает. А это — вместо шампанского!
Юрий испытал такую необыкновенную нежность, будто она была одновременно и мать, и жена, и любовница, и дочь его. Он выпил сок так, будто и впрямь пил шампанское, — и даже почудился хмель — и с крайней осторожностью коснулся своими губами обнаженного плеча Светы.
Куплет шестой
Так жили они всем на зависть.
И каждый их вместе встречал.
Любил младший старшего брата,
Всегда из беды выручал.
Он очнулся в кромешной темноте.
Он подумал, что умер — и это ад.
Потому что была боль и неизвестность.
Боль — страшная — в голове. Неизвестность — в окружающей темноте и в его душе.
Он лежал на чем-то жестком.
Он стал передвигаться на четвереньках, нащупывая руками какие-то железки, кирпичи. Пол был неровным, кое-где — влажным. Уперся в стену.
Пополз в обратном направлении.
Опять стена.
Поступил умнее — пополз вдоль стены.
Нащупал какой-то проем, пополз туда — и опять по стене. Опять проем — и вдалеке забрезжило.
Стало легче дышать.
Выбравшись, он осмотрелся.
Его окружали пятиэтажные мертвые дома. Выбитые стекла, груды обломков, а вон высятся кучи останков уже сломанных домов.
Значит, милая синеглазая Света подпоила его чем-то, отшибающим сознание и память, а потом с друзьями отволокла сюда, затащила в подвал дома. Спасибо, что не убили, не раздели. Даже деньги не взяли. Скорее всего, интересовала их только машина. Легкая добыча: она исчезнет бесследно в огромном городе, а он, не москвич, ни за что не вспомнит и не найдет, где был. Полная безопасность.
Но могли и убить.
Не убили.
Есть у людей, значит, совесть.
Дома Крахоборов устроил скандал. Впервые он так кричал на Юрия.
— Идиот! — кричал он. — Кретин! Дебил! Алкаш вонючий! Дрянь подзаборная!
— Ладно, хватит, — тихо сказал Юрий. — За машину — отработаю, не бойся.
— Да плевал я на машину! — искренне заорал Крахоборов. — Я ночь не спал, дубина, это ты можешь понять?! — искренне, искренне кричал он, упиваясь своими настоящими переживаниями. — Ты мне все-таки не чужой, дерьмо ты такое! Позвонить ты мог или нет? Позволил какой-то сопливой девчонке себя обвести! Я думал, таких дураков и в свете давно уже нет! Ты помнишь, где это было?
— Нет. Я плохо Москву знаю.
— Приметы какие-нибудь? Вспоминай!
— Не помню!
— Вспомнишь!
Крахоборов до того рассердился на негодяев, что бросил все дела, отменил по телефону какие-то встречи — и весь день возил Юрия, заставляя его вспомнить. Наконец, попали на то место, где Юрий подобрал девушку. Колесили после этого еще несколько часов.
— Нет, — сказал Юрий. — Не вспомню.
И вдруг увидел слово.
Совершенно случайно вчера попалось оно ему на глаза. Большой и запыленный рекламный щит: краска по жести, а поперек — по пыли — большое краткое слово, Юрий еще удивился, кто так высоко сумел забраться, хотел обратить внимание Светы, но постеснялся, да и отвлекся тут же мыслями и взглядом на другое.
И вот — вспомнил.
— Теперь вон к тем домам, — уверенно сказал он.
И дальше все вспоминалось само — и дом, и подъезд, и этаж — и дверь квартиры.
— Стой сзади, — приказал Крахоборов. — Пацанам дал себя обмануть, цуцик.
Из-за двери спросили:
— Кто?
— Он спрашивает еще! — скандально-бытовым, трусливо-наглым голосом закричал Крахоборов. — Соседей снизу залили, паразиты, хулиганье! Щас милицию вызовем!
Дверь открылась, вчерашний полупьяный парень смело вышел.
— Не надо орать! — с улыбкой сказал он.
— Дай ему в рыло, — посоветовал другой парень, без интереса выглянув и опять скрывшись.
Но в рыло дал Крахоборов — и вчерашнему парню, и его советчику — ворвавшись в квартиру. Там и третий оказался, он угостил и третьего, они валились, вяло поднимались, получали опять, девушки (три штуки, среди них и Света, все хмельные) визжали и что-то кричали Крахоборову, он их не трогал руками, давая только пинки ногой, отпихивая от себя — ногою же.
— Суки! — истерично закричал Крахоборов. — Вы моего брата!.. Я вас убью всех за это! Брата моего единственного! — и слезы неподдельной обиды были в его голосе, к которому Юрий прислушивался с изумлением. Он тоже вошел в квартиру и говорил Крахоборову:
— Хватит. Не надо. Перестань.
— Мужик?! — увидела его Света. — Гад, как ты нас нашел? Говорила я, долбануть его надо было кирпичом по башке!
— Брата моего — по башке кирпичом? — Крахоборов отвесил ей оплеуху, он взвизгнула, отскочила и стала крыть Крахоборова бесстрашным и бесстыдным бабьим матом.
— Ничего с вашей машиной не сделалось, — хрипел меж тем, лежа на полу, один из парней. — У меня в гараже стоит, тут близко.
— Брата! Брата моего чуть не убили! — не мог успокоиться Крахоборов и пинал лежащих парней ногами — впрочем, не так уж и сильно.
… Через час, подъезжая к дому на возвращенной девятке, Крахоборов вдруг резко затормозил. Остановился. Взял Юрия странно — руками за уши, повернул к себе его голову, покрутил ее и сказал:
— Понимаешь или нет, что тебя убить могли, брат? Понимаешь или нет?
— Понимаю, брат, — сказал Юрий.
И вдруг действительно понял — но не то, что его убить могли, а то, что этот странный человек, неизвестно зачем подобравший его и подаривший ему новую жизнь, — его, Юрия, любит почему-то — и, может, действительно, как брата.
И Юрий приник головой к груди Крахоборова — и заплакал, а потом и зарыдал, сотрясаясь плечами, а Крахоборов гладил его по голове, говоря:
— Ну… Ну… Все прошло. Что ты? Как маленький, ей-Богу!
Куплет седьмой
Но встретил тут старший красотку
И голову он потерял.
А был он красив сам собою
И запросто всех покорял.
Через пару дней Крахоборов сказал Юрию:
— Ты собирался отработать, если б мы машину не нашли. Интересно, каким образом?
— Специальность у меня есть, — с юмором ответил Юрий. — Нищий я. Я смотрю, в Москве нищим очень даже неплохо подают.
— Нет, это не годится. Работу я тебе нашел.
— Отлично, — уныло сказал Юрий.
— Работа такая. Учить английский язык и читать книжки. Мне нужен образованный референт со знанием английского языка.
— Плохие шутки, — сказал Юрий. — Я русский-то толком не знаю.
— Значит, заодно и русский выучишь.
И Крахоборов принес книги, принес кассеты с уроками английского языка, давал ежедневные задания.
Юрию очень хотелось сделать ему приятное, и он старался.
Но дело никак не шло. Оказывается, чудом сохранив себе сердце, печень, почки и прочие органы, он все-таки разрушил алкоголизмом одну очень ценную вещь: память.
Слушает запись с английскими словами, старательно повторяет, выключает магнитофон, пытается вспомнить — но на втором слове спотыкается, дальше — хоть убей. По десять, по двадцать раз прослушивает или вычитывает в книге, кое-как осилив сумасшедшее английское правописание, слова и выражения, пытается повторить наизусть: пустота, ничего в памяти не осталось!
Юрий чуть не плакал.
Но однажды, раздраженно листая учебник, наткнулся на стишок, он показался знакомым — потому что и на кассете был.
If I can stop one heart from breaking,
I shall not live in vain;
If I can ease one life the aching;
Or cool one pain,
Or help one fainting robin
Onto his nest again,
I shall not live in vain.
Стишок запомнился неожиданно легко, он прочел его Крахоборову — и даже с выражением. Крахоборов смеялся, бил его по плечу — и напутствовал дальше.
Юрий выучил еще один, гораздо длиннее, начинающийся словами:
I want to live, I want to live…
И — дело пошло, проснулась память — и стала жадной, Юрий не только английские слова и фразы, он и содержание прочитанных книжек запоминал — и пересказывал Крахоборову. Он делал это без фокусов, просто, но Крахоборов почему-то то и дело хохотал, ударяя себя по коленкам.
— Ты, брат, так излагаешь, что узнать нельзя: совсем другая история, — сказал он как-то — и тут же задумался, привыкший моментально чуять пользу и в чужих, и в собственных словах.
— Вот что, — сказал он. — Изложи-ка ты мне эту историю на бумаге. Как рассказывал, так и изложи. В книгу не заглядывай.
— Зачем?
— Это не для баловства. Это — дело, — веско сказал Крахоборов.
Что ж, Юрий мучился целую неделю — изложил, на ходу многое додумывая и придумывая, потому что просто пересказывать было неинтересно.
Крахоборов, читая, смеялся беспрерывно. Юрий этого не мог понять, поскольку и книжка, и история, по ней написанная, были трагическими. Он даже обиделся слегка.
— Ты — художник! — сказал ему, извиняясь за смех, Крахоборов. — Художник-примитивист. Знаешь, что это такое?
Юрий промолчал.
— Не знаешь. И хорошо. И не должен знать. Потому что если художник-примитивист знает, что такое примитивизм, то он уже не художник-примитивист. Мы вот что из этого сделаем. Мы сделаем из этого кино!
Юрий пожал плечами.
А Крахоборов засел за компьютер (за которым и Юрия заставлял работать, но он всячески отнекивался), перевел каракули Юрия в красивый текст — прямо как в книге, Юрий слов своих не узнавал — и отнес куда-то, и довольно скоро сообщил, что по сценарию Юрия совместная российско-шведская частная студия будет снимать фильм в духе русского примитивизма.
Юрия возили знакомиться с режиссером, с продюсером. Он понравился сдержанностью, молчаливостью, он сумел даже сказать несколько фраз по-английски — и ему ответили, и он понял, понял!
Там была и актриса, которой отвели роль главной героини. Женщина молодая, красивая, но словно опечаленная чем-то.
— Вы будто и не рады, — сказал ей Юрий, когда они оказались поблизости.
— А чего радоваться? Кино этого никто и не увидит. Никому не нужно это сейчас.
— Это точно. Но главное — для себя работать. Для удовольствия, — сказал Юрий.
Актриса усмехнулась, глянула на него, сказала:
— Мудер!
— Да нет… — засмущался Юрий.
Она рассмеялась, стала еще глядеть на Юрия — уже с любопытством, спросила, кто он, откуда.
Юрий взял да и выложил ей чистую правду, хотя приготовился врать. Чистую правду, всю — до нитки. Она слушала внимательно. А выслушав, сказала:
— Все-таки не понимаю, зачем ты нужен Крахоборову. Ты берегись его.
— Да что ты! — удивился Юрий. — Он для меня столько сделал! Совершенно бескорыстно!
— А сценарий?
— Да это случайно! Он не заставлял же меня, само получилось!
— А английский зачем и все прочее?
— Не знаю. Ну, хочется ему, чтобы я образованный был. Мне теперь самому хочется.
— Неспроста это, — сказала актриса, по имени Ирина. — Тоже мне, Пигмалион.
— Это как?
— Хороший ты парень, Юрий Самощенко. Смотри, не влопайся во что-нибудь.
— Приличные люди кругом, что ты! — успокоил ее Юрий.
— Скоты, — спокойно возразила Ирина, глядя на лысого и бородатого шведского продюсера. — Звони мне, если что.
— А что?
— А ничего.
И она дала ему свою визитную карточку.
Куплет восьмой
Красотка встречалась с ним тайно,
И старший счастливым с ней был.
Но вот он узнал вдруг случайно,
Что младший ее полюбил.
А на Крахоборова опять напало унынье.
Опять он целыми днями валялся на постели, был вял и неулыбчив.
Юрий хотел его порадовать своими успехами в английском и чтении книг — он велел ему заткнуться и умолкнуть.
Как-то вечером сказал:
— Я напиться собираюсь. Тебя это не смутит?
— Нисколько, — ответил Юрий. — У меня и мыслей об этом нет, будто и не пил никогда. Кто б сказал — не поверил бы, что так бывает.
И Крахоборов стал напиваться.