Надежда тихонько охала и ахала по мере того, как я рассказывал о происшедшем, показывал письмо и «документ». Мы разговаривали на кухне, усадив Виталия смотреть телевизор. Настя, как человек взрослый, присутствовала при разговоре и, вопреки моменту, очень веселилась.
— Чего ты смеешься, дурочка? — спросила Надежда.
— Да смешно очень. Влопался дядька Антон Петрович. Ты ему невест сватала, а он вместо невесты живого ребенка в дом приволок. Отец-одиночка!
— Кто ж знал, — виновато сказала Надежда. — Нет, но какие люди бывают, какие люди! Бросить такого маленького на незнакомого совсем человека! А если б ты был какой-нибудь… Ну, бандит или… В газете вот читала: детьми торгуют. Продают за границу одиноким семьям.
— Хорошо платят, между прочим! — заметила Настя.
— Помолчи. А бывает и хуже — продают детей, а у них органы вырезают и больным пересаживают.
— Это называется: продам ребенка на запчасти! — опять не удержалась смешливая племянница.
— Вот что! — вдруг просветлела глазами Надежда. — Тебе с ним возиться не с руки, тебе надо личную жизнь устраивать. Ведь были же приличные женщины среди этих, с которыми ты встречался? Были же?
— Были, — не слукавил я.
— Вот и выбирай — и живи. А я его усыновлю. Усыновлю — и если эта…, — очень хотелось Надежде сказать бранное слою, но — не смогла. — Если эта женщина заявится, я ей его не отдам! Это зверь, а не женщина. Эгоистка! Бессердечная!
— Мать, не смеши, — сказала Настя. — Никто тебе его усыновлять не даст. Где документы на него? Где решение суда о лишении материнских прав? Почему ты его усыновляешь, у него, может, родственники есть?
— Откуда ты все знаешь? — изумилась Надежда.
— Я очень старательно готовлюсь к жизни и много про нее знаю, — ответила Настя с глубокой серьезностью — и вдруг ушла в свои какие-то мысли и перестала слушать нас.
— Нет, Надюша, — сказал я. — У меня предчувствие, что мать его скоро вернется. Поэтому пусть он просто живет у нас.
— В детдом его отдадут, — вынырнула из своих мыслей Настя.
— Никаких детдомов! — тихо закричала Надежда. — В самом деле, пусть живет у нас. Нелегально. Если спросят; скажу: родственница тяжело заболела, одинокая женщина, просила присмотреть за сыном. Да и не спросит никто, никому дела нет. Как до той старухи из восемнадцатой квартиры.
Я помнил про старуху из восемнадцатой квартиры. Она была очень стара, как и муж ее, старик. Но каждый вечер, держась друг за друга, они выходили во двор. Они не присаживались посидеть, они ни с кем не общались, не отвечали ни на какие вопросы, они не говорили и друг с другом, они молча, ритуально ходили вдоль дома. (Настя уверяла, что ровно десять раз туда и десять раз обратно). Они были будто слитны друг с другом — и им никто уже не нужен был. Раз в три дня, утром, они ходили в магазин за продуктами — все так же держась друг за друга.
И вот умер старик.
Старуха сообщила соседям, что ночью ему стало плохо, его увезли в больницу на скорой помощи и там он, не приходя в сознание, скончался. И вынос тела состоится не из дома, а из морга после гражданской панихиды, на которой будет весь цвет университета, где он преподавал сорок лет, а другим прочим на похоронах быть необязательно. Бабушки нашего дома, лишенные возможности обмыть покойничка по христианскому обычаю, посидеть у гроба в скорбном и приличном молчании, всплакнуть, провожая усопшего, и полакомиться кутьей на поминках, очень обиделись. Вдова их обиду игнорировала.
Через три дня она, как и раньше со стариком, но теперь одна, вышла во двор, опираясь на палочку, и гуляла вдоль дома туда и обратно.
А через полторы недели соседи почувствовали очень неприятный запах в подъезде. Думали сперва, что в подвале кошка сдохла или еще что-нибудь — запах шел откуда-то снизу.
Но оказалось, что не из подвала, а с первого этажа — от квартиры старухи.
У соседей возникла догадка, и с этой догадкой они пошли в домоуправление и милицию. Явилась милиция, пришли из домоуправления. Старуха открыла не сразу. На вежливую просьбу войти, тут же хотела захлопнуть дверь, но проворный какой-то слесарь успел вставить молоток меж дверью и косяком, а потом легким усилием подавил сопротивление слабых рук — и вошел, а за ним и остальные.
Покойный муж старухи лежал на постели в черном костюме и белой рубашке, но лицо его было закрыто марлей. Когда милиционер открыл лицо, кто-то вскрикнул, половина присутствующих бросилась вон. Старуху держали: она рвалась к мужу и кричала.
Соседка же ее, румяная бойкая бабенка, торговая работница, задумчиво пошла в свою квартиру, задумчиво осмотрела комнату, что-то прикидывая, — и сказала мужу:
— Коля, а ведь я две недели рядом с покойником спала. Стенка-то в ладонь толщиной, а кровать его как раз вот тут, где наша, только за стенкой. Я с покойником спала, Коля.
— Тю, дура! — привел Коля единственный аргумент, которым пользовался в любых затруднительных случаях при общении с норовистой, надо сказать, супругой.
— Нет, Коля, я не дура. Я с катушек съезжаю. Плохо мне.
И по необычно-покорному ее тону Коля понял, что дело действительно серьезное, и, не откладывая, повез жену на консультацию в психоневрологический диспансер на улицу Тулупную, где и оставил ее лечиться аж на полтора месяца, а сам на радостях все эти полтора месяца беспробудно пил.
Но не тут конец истории.
Старуха ведь не только гуляла, но вынуждена была и питаться, то есть ходить в те же магазины. Но без старика она почему-то стала блуждать, забывать, где ее дом, поэтому носила с собой бумажку с адресом, то и дело приводили ее сердобольные люди, но бывало, что не в тот же день, а на следующий; где уж она проводила ночь — неизвестно.
А однажды не было ее два дня, три, — и неделя прошла, а ее что-то не видно.
Совсем пропала старуха, заблудилась вконец — или в дом престарелых ее определили.
Квартира, следовательно, освобождается. К домоуправу стали ежедневно приходить с заявлениями, просьбами и интимными разговорами под бутылку коньяка. Но тот говорил, что такие дела делаются в надлежащем порядке и по закону.
Так прошло месяца три или четыре.
Сведений о старухе не было.
Если б умерла в своей квартире — запах был бы.
Но факт остается фактом: старухи нет, а квартира пустует. И домоуправ, имевший на нее свои особенные виды, решился: не привлекая милиции и общественности, с одним только доверенным техником они аккуратно — вечерком — вскрыли дверь. Квартира была пуста. Домоуправ заглянул на кухню, в комнату, в шкафы, оставался санузел. Но тот оказался закрыт изнутри, пришлось тоже взламывать.
Они распахнули дверь — и тут же оба упали в обморок от страшного запаха.
Старуха, помня опыт со смертью мужа и желая почему-то умереть тайно и в одиночестве, закрылась в ванной, постелила там себе перину, поставила кружку для воды — и больше ничего не было. Дверные же щели, вентиляционное отверстие и окошко в кухню она проклеила многократными слоями скотча, предварительно замазав чем-то вроде алебастра, создав тем самым воздухонепроницаемое помещение — и умерла, наверно, не от голода, а от удушья…
* * *
И я, и Надежда, и Настя старались расшевелить Виталия, но он молчал, остаток дня и весь вечер смотрел телевизор.
Я постелил ему в своей комнате на раскладушке.
— Сам на ней спи, — сказал он. — Хватит, я дома наспался. Я на раскладушке, а они на постели.
— Разве у тебя своей кровати не было?
— С мамой спал. А Влад приедет, меня на раскладушку, а они хулиганят всю ночь, спать не дают.
— То есть как хулиганят? Впрочем, это неважно…
— Сам знаешь, как хулиганят. Ты не мужик, что ли, не взрослый, что ли? У тебя баба есть?
— Надо говорить: женщина.
— А какая разница?
— Потом объясню. Давай спать.
Я постелил ему на своем раскладном кресле, сам лег на раскладушке, не надеясь уснуть: от усталости, от душевного перенапряжения, которое было у меня и в этот день, и во все предыдущие дни.
Но, как ни странно, сразу провалился в сон и — сразу же проснулся. Взглянул на часы, поднеся их к глазам: начало третьего.
Виталий не спал. Одетый, он сидел на постели, поджав под себя ноги и таращил глаза в темноту.
— Что, на новом месте не можешь уснуть? Бывает, — сказал я.
— Домой хочу. Мать, наверно, приехала уже.
— Она только уехала. Она сейчас в поезде скорее всего. Значит, пока приедет, пока там… Несколько дней пройдет, это уж обязательно.
— Будто с поезда сойти нельзя? Станцию проехал — и сошел, и обратно. Дома она. Хочу домой.
— Давай подождем до утра.
— Не буду. Тебе истерику надо? Я устрою.
— Ты не по годам развит, — заметил я. — Полагаю, твоя мама не стеснялась при тебе говорить разные слова… Ну, и вообще, не стеснялась.
— А чего стесняться, все свои. Поехали, я кому говорю! А то пешком пойду. Я дорогу знаю.
— Пешком тебе нельзя идти. А ехать можно и утром. Сейчас половина третьего почти. Дай мне поспать всего три часика, рано утром встанем — и вперед. На моторе.
— Мотор и ночью можно поймать. Поехали. Заорать? А-а! — коротко крикнул он, пробуя голос и показывая мне, что не шутит.
— Ладно. Обойдемся без истерик.
Я разбудил Надежду, объяснил ей положение.
— У ребенка травма психическая, — сказала она. — Придется первое время ему потакать, а то срыв будет. Сколько хлопот я тебе доставила!
— Не говори ерунды. Я думаю, мне придется там некоторое время пожить. Ничего страшного.
— А если она не вернется?
— Ну, и не вернется. Даже лучше.
— Как сказать…
Мы ехали на «моторе», Виталий угрюмо смотрел в окно, а я думал, что истерики, пожалуй, все-таки не миновать — когда он войдет в пустой дом.
Но, пока я открывал дверь, путаясь в ключах, он стоял спокойно, без нетерпения и ожидания — и не бросился в квартиру, как можно было бы ожидать. Он прошел сразу в комнату, аккуратно разделся, повесив брючишки свои и футболку на спинку стула, снял и свернул — тоже аккуратно — покрывало, лег, поерзал и сказал вежливо:
— Спокойной ночи.
И тут же заснул.
А мне не спалось.
Я сидел на кухне, пил чай и занимался делом глупым и бессмысленным: продолжал отвечать на вопросы анкеты, которую прихватил с собой. Впрочем, почему я упорно называю этот тест анкетой, а утверждения его — вопросами? Вопрос — мягче. Он по сути своей предполагает и допускает — и да, и нет. Утверждение же — и это составители, конечно, учитывали, как-никак профессиональные ведь психологи! — утверждение пугающе категорично, оно призвано ошеломить, припереть к стенке, оно — подозревает! Оно — провоцирует! Оно — обвиняет!
Почему я раньше не думал об этом?..
134. КОГДА ВЫ ЧТО-НИБУДЬ ДЕЛАЕТЕ, ТО ЧАСТО ЗАМЕЧАЕТЕ, ЧТО У ВАС ДРОЖАТ РУКИ.
Неверно.
Но я же теперь отвечаю только для себя! И даже не отвечаю — вопросов ведь нет — а соглашаюсь с утверждениями или опровергаю их! Я защищаюсь! Я ищу истину! Тем не менее, руки у меня не дрожат. Вот, вытягиваю руки, растопыриваю пальцы.
Дрожат. То есть слегка подрагивают. От переутомления. Но чтобы «часто» — нет. Неверно.
135. НЕРЕДКО У ВАС БЫВАЮТ ГОЛОВОКРУЖЕНИЯ.
Бывают, но редко.
Неверно.
137. У ВАС БЫВАЛО КРОВОХАРКАНЬЕ ИЛИ РВОТА КРОВЬЮ.
Неверно.
138. ОБЫЧНО ВЫ СЧИТАЕТЕ, ЧТО ЖИВЕТЕ НЕ НАПРАСНО.
Обычно я никак не считаю, а просто живу. Всякий, кто не кончает с собой, считает, что живет не напрасно. Пусть он при этом осмысленно никак не считает — подобно мне.
Верно.
139… 140… 141…
142. КОГДА ВОКРУГ НИКОГО НЕТ, ВЫ СЛЫШИТЕ СТРАННЫЕ ВЕЩИ.
Неверно.
143. ВЫ СЧИТАЕТЕ СЕБЯ ОБРЕЧЕННЫМ ЧЕЛОВЕКОМ.
Мы все обречены.
144. ВРЕМЕНАМИ ВЫ ТАК ХОРОШО СЛЫШИТЕ, ЧТО ЭТО ВАМ МЕШАЕТ.
И гад морских подводный ход. И горной — чего-то, не помню — розы? — прозябанье.
145. ВАША СУДЬБА НИКОГО ОСОБЕННО НЕ ИНТЕРЕСУЕТ.
Особенно никого не интересует ничья судьба. Обо мне всплакнет Надежда. Все остальное население Земли не заметит.
146. ВЫ ВИДИТЕ ПРЕДМЕТЫ, ЖИВОТНЫХ ИЛИ ЛЮДЕЙ, КОТОРЫХ НИКТО НЕ ВИДИТ.
Мы все видим одно и то же, но видим — разное. Меня давно осенила мысль, что красным, зеленым, синим называют цвета люди, видящие каждый свое. Просто с детства он знает — этот цвет: красный. Но, если бы была возможность проникнуть в его мозговое зрение, может быть, мы бы увидели, что красное для него то же, что для другого синее — и наоборот!
147 — Верно.
148 — Неверно.
149 — Верно.
150 — Неверно.
153..
155..
Я бросил отвечать — потому что поймал себя на том, что, отвечая, вроде бы, для себя, на самом деле продолжаю отвечать для кого-то другого.
Я стал просто читать и перечитывать этот тест, эту анкету, с начала и до конца — и в обратном порядке, несколько раз — мне даже стало казаться, что я выучил ее уже наизусть и мог бы отвечать на экзамене, если б кому-то вздумалось устроить такой экзамен. «Каялов, будьте любезны, утверждение номер семнадцать!» Вытянувшись и браво щелкнув каблуками:
«Раз в неделю! Или чаще! Вас беспокоит! Неприятное ощущение! В верхней части живота! Под ложечкой!»
«Вопрос номер триста пятьдесят один!»
«Временами! Вам бывало приятно! Если вам причинял! Страдание! Дорогой вам человек!»
«Триста восемь!»
«Часто у вас звенит или шумит в ушах!»
«Триста тридцать два!»
«Если бы вы…»
«Достаточно! Сто девяносто два!»
«У вас были…»
«Достаточно! Двести восемнадцать!»
«Большинство людей…»
«Достаточно! Отлично! Годен!»
… Давно ж рассвело, и пели уже птицы — давно, но без меня, я не слышал их.
Очнулся, услышал, подошел к окну.
И отчего-то больно стало, грустно, тяжело до слез. Вот, наверно, тот случай из анкеты, когда перестаешь понимать, что творится вокруг, но понимаешь одно: тяжко, милые, ах, как тяжко, — почему?! За что?! Я не о себе только, я обо всех… Впрочем, что мне все! Со всеми все в порядке, они остались такими же. Я же, скромный кроссвордист…
Но есть другое слово, только сейчас оно пришло мне в голову, хотя я уже упоминал Набокова, называвшего кроссворды крестословицами. Крестослов — вот это слово, мое слово! Мне б знать его раньше, тогда, возможно, совсем иначе смотрел бы я на себя и свои занятия. Крестослов! — распятый на перекрестьях слов — а теперь и событий. Слово — Крест. Но и Крест — Слово?
И совсем по-другому смотрю я на то, что рассказано мной о самом себе, и, несмотря на простоту, чудится мне какая-то тайнопись. Будто даже и не я писал. Чудится мне зашифровка какая-то невольная, щемит ощущение близкой разгадки — но не могу разгадать, хоть и изложено все открытым текстом (выражение, пришедшее в быт из шпионско-разведывательной деятельности). Легко астрологам улавливать и фиксировать закономерности в расположении звезд и планет, но каково тому, кто эти звезды и планеты — представим — сам расположил?
Метеориты звуков и букв, планеты и звезды слов.
ВЫ БОИТЕСЬ СОЙТИ С УМА.
Я вспомнил про шампанское в холодильнике. Открыл, выпил прямо из горлышка. И захмелел тут же, и потянуло в сон, и я заснул — на кухне, за столом, уронив голову на руки.
Я спал долго, но Виталий еще дольше — до одиннадцати.
— Ну, что делать будем? — спросил я.
— Не знаю.
— Есть хочешь?
— Нет. Пить хочу.
— Чай только что вскипел.
— Я чай не пью.
— Ладно, найдем что-нибудь другое.
В холодильнике был картонный ящик с баночным пивом, было несколько бутылок вина, из безалкогольных напитков — только молоко. Но и от молока Виталий отказался.
— Ну, брат, тогда не знаю. Если человек очень хочет пить, он открывает обычный кран и пьет обычную воду.
— Ну и пей. А я тогда пива выпью, если сока нет.
— Нет уж, пива ты не выпьешь. А за соком давай сходим в магазин. Где тут у вас магазин?
— В нашем доме с обратной стороны. Только я не пойду, я не проснулся еще.
— Ты, брат, капризен и ты лентяй, — сказал я, чувствуя воспитательскую ответственность за ребенка. — Ну-ка, под душ — и вперед!
— Кто вперед, того кошка обдерет, — ответил Виталий, зевнул и брякнулся на постель, стал потягиваться и выкрикивать какие-то бессмысленные детские слова, у меня у самого так бывало, я помню: по утрам распирала радость жить, и я любил напевать, надоедая всем, что-нибудь невразумительное. На разные лады я мог, например, в маршевом ритме скандировать:
В лесу родилась елочка!
В лесу родилась елка!
Она в лесу родилася!
Вся деревянная!
Она еще с иголками!
А мимо волки шли!
И съели эту елочку!
Под самый корешок!
Я отправился за соком. Купил — чтоб у прихотливого Виталия был выбор — виноградный, апельсиновый и персиковый.
На выходе столкнулся с замызганным пьяницей. Он был грязен, взлохмачен, небрит — и странно было видеть, что он при этом мой ровесник. А может, и моложе. Впрочем, все пьяницы мне кажутся пожилыми людьми.
— Слушай! — обратился он ко мне. — Дело срочной важности! Отойдем-ка!
Мы отошли.
— Выручи! Понимаешь, дома не ночевал, жена убьет! С жилья прогонит, пропаду! Давай так: я был на шабашке, на калыме, я тебе дачу строил, ты богатый будто бы. Ночью работали при искусственном освещении электричества, и вот теперь ты меня привез. Пойдем к жене, подтвердишь, а?
— Мне нетрудно. Но посудите сами: если вы были на калыме, как вы выражаетесь, то где деньги, — хотя бы аванс?
— В нутро смотришь, — с горечью сказал пьяница. — Но деньги она мне простит, она мне ночь не простит. Она ревнивая, как собака. Хотя аванс — это ты говоришь очень правильно. Мне б тысяч десять.
Почему не выручить человека, если для меня это не составит особенного труда? Десять тысяч — не последние и не чрезмерные деньги для меня. И я дал ему десятку.
— Ну! Ну!.. — только и мог вымолвить пьяница. — Как тебя зовут?
— Антон.
— А меня Сергей. Антон, ты человек! Ты звучишь гордо. И плохо пахнешь.
— В самом деле?
— Нет. Это логическое завершение. Сказал первое слово, говори последнее, — вдруг начал философствовать пьяница. — Эх, похмелье — штука тонкая! Ладно, пойдем к жене. Засвидетельствуешь. Тут рядом.
Мы дошли до соседнего дома, вошли подъезд, — и он начал спускаться в подвал.
— Там что, квартиры есть? — удивился я.
Сергей засмеялся.
— Квартир нет, но люди живут. Надо же им где-то жить?
— Конечно…
Он достал из кармана куртки, похожей на строительную робу, фонарь с длинной ручкой, стал светить перед собой.
Мы шли довольно долго, плутая меж подвальными перегородками, огибая трубы и горы мусора, неизвестно как сюда попавшего.
— Прибыли! — сказал Сергей.
И, как гостеприимный хозяин, пропустил меня вперед. Я увидел закуток, не похожий на жилье, скорее это было место выпивок таких же, как Сергей, пьяниц: стояло несколько ящиков, один был застелен рваной газетой и на нем валялся стакан. В углу — куча тряпья.
— Нравится? — спросил сзади голос, вдруг утративший похмельную натужность и охриплость.
Я оглянулся и зажмурился от света, ударившего в лицо. Сергей убрал свет, направил фонарь сбоку на себя. Молодое улыбающееся лицо. Гладко выбрит, аккуратно причесан. Тот, кого я назвал Дорианом Греем.
И так крепко назвал, что и сейчас не удержался, воскликнул:
— Грей?!
— Не понял. Кто Грей, где? Какой Грей?
— Это я вас так мысленно назвал. Ну, знаете, бывает: видишь человека, и он сразу кого-то напоминает. Кого-то из людей или даже из литературных, например, персонажей. Вы мне напомнили Дориана Грея. Есть такой писатель — Оскар Уайльд, а у него…
— Милый, не надо, у меня университетское образование. Не брата ли интеллигента имею честь лицезреть в вашем, простите за тавтологию, лице?
— Интеллигент ли я, не мне судить. Образование не высшее: культпросветучилище. Но багаж знаний, я полагаю, не меньше университетского.
— Это приятно. Значит, я напомнил вам Дориана Грея? Потому что красив и утончен, так надо полагать?
— Не знаю. Возможно.
— Что ж. Странно, почему никто не додумался меня раньше так назвать. Мне будет приятно, если вы и вслух будете звать меня Дорианом Греем.
— А ваше настоящее имя?
— Я сказал же: Сергей. Это мое настоящее имя, которое я, кстати сказать, с детства не люблю. Уверен, что нелюбовь к своему имени решающим образом повлияла на мою жизнь. Уже пятилетним ребенком я плакал и просил родителей изменить мне имя. Я не любил, когда другие мальчики называли меня «Серый», не любил родительское ласковое «Сереженька». Но мои родители слишком были повязаны своими комплексами. Как это — поменять имя? — а что подумают соседи и знакомые, и сослуживцы? Ведь это надо как-то объяснять! Они не умели — и не умеют жить так, чтобы поступать в каждом случае по своему усмотрению, не затрудняясь тем, чтобы что-то кому-то объяснять или, упаси Бог, оправдываться. Но — к делу, Антон… —?
— Петрович.
— Я вас по имени отчеству, поскольку я лет на десять моложе. Терпеть не могу панибратства. Итак, Антон Петрович, вы не можете не согласиться, что я поступаю благородно. Позавчера, в двенадцать часов пятьдесят две минуты местного времени, оно же московское, я назначил вам сорок восемь часов для того, чтобы успеть скрыться. Вы использовали это время бездарно. Вы не придумали ничего лучше, чем из центра переместиться на окраину. Я вас нашел моментально. Но даже если я вас нашел, вы ведь можете спасти себя — на время, конечно. Вы должны быть осторожны и внимательны. Я нарочно сделал несколько ошибок, надеясь, что вы их обнаружите. Увы! Считайте (он стал загибать пальцы): к вам подходит пьяница, алкоголик, алкаш. Вы смотрите на его одежду, на его небритость (кстати, это искусно сделанная наклейка с трехдневной щетиной, сейчас модно в артистических кругах), смотрите на строительную грязную куртку и штаны с махрами по низу, но как будто совсем не видите модельных туфель из кожи бизона ценой в двести пятьдесят долларов!
— Вы могли их украсть.
— Это вы сейчас так говорите, а там, у магазина, вы просто проморгали. Да и не мог я их украсть! Где? В магазине? С чьих-то ног на ходу снять? Разуть пьяного богатея, заснувшего на лавке? — но пьяные богатеи на лавках не спят, они сплошь и рядом засыпают в машинах, когда их осторожно везут домой личные преданные шофера. Дальше. Ошибка совсем грубая. Вы дали мне деньги — не могу не оценить этот поступок! Я взял их и — и ничего! Да где же это видано, чтобы алкаш, мучающийся с похмелья — я вам даже словесно об этом намекнул! — где это видано, чтобы он не помчался тут же и не купил себе похмельной выпивки? А? Дальше. У этого же алкаша вдруг оказывается фонарь — и не простой, а специальный туристский, с широким отражателем, вы посмотрите, с четырьмя мощными батарейками, комплект которых стоит больше самого фонаря! Да любой алкаш давно бы такой фонарь продал! Что он, спичками себе дорогу осветить не может? — они, спички, всего сотню стоят за коробок. А нет спичек — найдет и в потемках! Продал бы он фонарь — равно как и туфли, кстати, если бы они вдруг даже попали к нему невероятным образом. Всякое ведь бывает. Купил богатый человек себе туфли, сел в машину и вдруг чувствует, что при нажимании на педаль газа, они ему трут. Рассердился богатый человек, вспылил на свою ошибку и, недолго думая, снял туфли и выкинул на ходу из окна в мусорный бак — а тут и пьяница рядом случился…
Слишком много ошибок, Антон Петрович, слишком много! Вы делаете наше мероприятие пресным. И в подвал ни в коем случае лезть нельзя было. Ваше счастье, что еще не миновало сорок восемь часов. Впрочем, не ваше счастье, а мое, извините, благородство. Если бы вы не пошли в магазин, я бы сам нанес вам визит под видом слесаря-водопроводчика или газовика — чтобы предупредить. Остался час с небольшим, Антон Петрович. Возьмите себя в руки и начинайте действовать с умом, иначе…
Я понимал, что этот Грей — сумасшедший. Что говорить с ним надо как-то особенно. Но — вечная моя привычка сперва обращаться к логике и разуму человека!
— Однако, странно, — сказал я. — Вы обещали начать преследование через сорок восемь часов. А получается, следите за мной уже давно!
— В самом деле… — огорчился Грей. — В самом деле, что-то тут не так. Что-то я напутал. Постойте. Значит, сорок восемь часов я должен был ждать? И только после этого начать вас искать? Так?
— Так. Очень легко запомнить.
— Ничего не понимаю! Как же я напутал-то?
— Не знаю.
— Но это исправимо, Антон Петрович! Я возобновляю условия. Я даю вам заново сорок восемь часов, а сам за это время не сделаю ни шагу. Вы прячетесь, повторяю, в пределах Саратова. Через сорок восемь часов, не раньше! — правильно? — я начинаю искать вас. Через сорок восемь часов, не раньше!
Не доверяя своей памяти, он достал крохотную электронную записную книжку, нащелкал клавишами и даже показал мне, чтобы я удостоверился: Антон Петрович через сорок восемь часов! Не раньше!
— Все. Идите — и через сорок восемь часов начнем.
— А что начнем?
— То есть, как? — даже обиделся Грей. — Вы скрываетесь, а я вас ищу.
— И что сделаете, когда найдете?
— Дурацкие вопросы какие-то! Какая вам разница? Терпеть не могу, ей-Богу! Человеку предлагают интересное занятие, а он начинает кобениться, выспрашивать, как да что!
— Но должен же я знать, какова цель того, что вы называете интересным занятием? От цели будет зависеть интенсивность моих действий.
— Вы умный человек! — с удивлением сказал Грей. — Действительно. А что я говорил в прошлый раз?
— В прошлый раз вы говорили совершенную чепуху. Вы собирались найти меня и убить.
— Точно! Но почему же — чепуха? Никакая не чепуха. Найду и… И сами будете виноваты! — надо лучше прятаться.
— Но вы не указали причины, из-за которой вы меня убьете. Вы помните причину?
— Какой вы нудный, ей-Богу! Ну, не помню! У меня с детства плохая память на бытовые пустяки. Что-то высокое, по-настоящему сложное, запоминаю сходу, а это… Всего Бетховена могу вам напеть, вернее, насвистеть, я отлично свищу. — Он продемонстрировал, просвистев несколько тактов — чисто, красиво, подвальное эхо отзывалось на звучность этого свиста. — Знаю множество стихов Рильке на немецком языке. — И он прочел короткое стихотворение на немецком языке, с выражением и чувством. — То есть — прекрасная память, не правда ли? — а ют всякие, повторяю, бытовые мелочи — не удерживаются в голове! Да, я забыл причину, по которой должен вас… но какая разница, что это за причина, главное, она есть! Главное — я принял решение, а если я принял решение, то никогда от него не откажусь.
— Хорошо. Но всякая игра, а вы мне предлагаете игру, ведь так? — всякая игра имеет начало и конец. Сорок восемь часов вы мне даете на подготовку. А потом? Не будете же вы вечно за мной гоняться?
— Мне хватит одного дня, — мальчишески похвастался Грей.
— А вдруг не хватит? Я — теоретически, не желая вас обидеть.
— Теоретически? Ну, допустим, неделю. Если за неделю я вас не найду, тогда… а что тогда?
— Тогда — все. Я — свободен.
— Нет, так не годится! Вы прятались, испытывали лишения и страх — и никакой моральной компенсации за это? Нет уж. Давайте так! — обрадованно воскликнул Грей. — Если я вас за неделю не найду — что, впрочем, абсолютно невероятно, — но — допустим, — если я вас не найду, то вы начинаете искать меня. Тоже неделю. Я буду без оружия и без прикрытия, один. Но оставляю за собой право на самозащиту подручными средствами — у вас, кстати, тоже есть это право.
— А если и я вас не найду?
— Тогда опять я буду вас искать!
— И до каких пор это будет длиться?
— До тех пор, пока один из нас не устранит другого.
— Ага. Значит, все-таки ваша цель — убийство?
— Опять он за свое! И охота говорить об этом! Убийство! Других слов, что ли, нет? А еще кроссвордами занимается! — показал он знание моей жизни. — Гибель. Гораздо красивее. Или — отправленье в мир иной. А то — убийство! Мы ведь живем с вами по-настоящему, а не пошлый детективный сюжет разыгрываем!
— Мне кажется, как раз детективный сюжет. Какой-то довольно глупый. И именно пошлый.
— Так — сказал Грей. — Сами того не понимая, вы поступили верно. Вы оскорбили меня. У меня появилась к вам личная неприязнь. Теперь я по-настоящему хочу найти вас и…
— Убить?
— Лишить это данное время и данное общество вашего присутствия в нем.
— Вы сумасшедший.
— Еще одно оскорбление.
Я понимал, что говорить с этим маньяком бесполезно, но…
— Послушайте, Грей.
— Да, я Грей. Слушаю.
— Нельзя ли отложить на некоторое время? Сейчас мне не до этого. Мне нужно решить судьбу одного мальчика. Ребенка, которого бросила мать.
— О ребенке я позабочусь.
— Нет уж, не надо!
— Вы мне не доверяете? Это вы сумасшедший, а не я. Вы неадекватно оцениваете обстановку. Представьте: к вам пришла смерть в виде неизлечимой болезни, а вы говорите ей: нельзя ли подождать, сударыня, у меня, понимаете ли, дитя на руках! Чувствуете, как смешно звучит? Все, хватит разговоров! Признаюсь, хоть вы меня и оскорбили, я испытываю к вам симпатию, я ощущаю вас близким по духу, мы могли бы стать друзьями. Но это тоже хорошо и годится для наших занятий. Когда оскорбляет посторонний человек, это воспринимается не с такой болью. А вот когда оскорбляет человек близкий, друг — тут боль нестерпима. Я погублю вас с болью за вас. Это ведь лучше, чем умереть в подворотне от холодной и жестокой руки грабителя?
Я ничего не мог ему ответить. Назвать его опять сумасшедшим? Но я чувствовал, что сам с ума схожу.
— Все, время пошло! — объявил Грей. — Давайте, я провожу вас, расстанемся — и через два дня, через сорок восемь часов, приступим к нашим занятиям!
28 июля 1995 года.
* * *
Завтра в полдень истекает срок, за который Дориан Грей должен найти меня.
Осталось меньше суток.
Я сижу в коллекторе городской канализации, в темноте. Внизу журчит, там — перекрестье канализационных труб. Диаметр их — примерно половина моего роста, в крайнем случае, если меня обнаружат, можно спуститься и по одной из труб, выигрывая время.
Оттягивая?
Неделю назад я оставил Виталия сестре и сказал, что мне нужно срочно уехать.
Надежда не задавала вопросов. Она видела, что со мной что то происходит — такое, о чем я ей не скажу.
Полдня я ходил и ездил по городу беспорядочно и бесцельно. Заметал следы.
Потом на городской железнодорожной платформе «Трофимовский мост» сел на электричку и доехал до станции Жасминная (бывшая Разбойщина). Там — дачные поселки. Я пошел к дальним. Сначала мне грезилось найти временно пустующую дачу с запасом продуктов. Но сообразил: сезон, разгар лета. Если на даче нет хозяев, то — справа, слева, спереди и сзади — соседи. Заметят. Не могу же я совсем не выходить — уже потому, что туалеты на большинстве дачных участков стоят на отшибе: типовые деревянные строения с дырой. А в самой даче — извините.
ВЫ ОЧЕНЬ ЧИСТОПЛОТНЫ.
За дачами — поле. За полем поднимается на пологие холмы лес.
Найти там укромное место?
Пересекая поле, понял, что это воинский полигон: окопы, блиндажи. Смутно вспомнил, что в нескольких километрах отсюда дислоцируется какое-то военное училище.
Переночевал в окопном тупике, крытом бревнами (командный пункт?). Там была деревянная дверка, открывающаяся внутрь. Подпер ее обломками досок, навалил камней. Если будут ломиться, услышу и проснусь.
Впрочем, не спал. Только под утро.
Утром — беспокойство, тревога, ощущение опасности. Осторожно выбрался, пригибаясь, пошел окопом, вырытым не в полный профиль. Солдаты-лентяи, командиры распустили их и распустились сами.
ВАМ ПОНРАВИЛАСЬ БЫ ВОЕННАЯ СЛУЖБА.
Выглянул. Вокруг — тишина и пустота. Но вот на грунтовой дороге вдоль леса появилась черная большая машина, почти лимузин. Что ей делать тут? Приостановилась. Я упал на дно: наверняка у него (Грея) или у них (если у него есть подручные) — мощные бинокли.
Через минут десять-пятнадцать прополз в свой тупик, где были кустики, выглянул из-за них. Машины не было, но это ничего не значит. Они свернули в лес — и наблюдают оттуда, невидимые сами.
Не появляясь на обозримой поверхности, переходами, окопами, траншеями — все ближе к дачному поселку.
Полигон кончился. Но, слава Богу, трава высока. Пополз в траве. Очень медленно, чтобы колыханием ее не выдать свой след.
Вот и сады. Но некоторое время еще полз у забора вдоль садовой улицы — там, где возможен был просмотр от леса.
Поминутно озираясь, пошел к станции. На полпути свернул в лесополосу, которая вдоль железнодорожного полотна.
Вокзалы и аэропорты перекрыты. Станции тоже.
Глядел на поезда из зарослей. Вдруг — товарный поезд затормозил. Половина вагонов — открытые металлические платформы со щебенкой. Остальные — и цистерны, и дощатые, длинные и высокие. Напротив как раз такой. Засов наброшен без замка и пломбы. Щель внутрь. Подбежал, отбросил засов, отодвинул дверь, заглянул. Навалены без порядка какие-то полиэтиленовые бочки. Залез, задвинул дверь. Бочки оказались пустыми. Нагромоздил их к углу, оставив лаз, полез в угол, последовательно задвигая за собой проход.
Облегченно вздохнул. Съел хлеба, выпил воды — все это в небольшом рюкзаке (Насте был куплен ради всего лишь трехдневного похода их класса по местам окрестной природы. Биология. Ботаника. Она могла бы учиться гораздо лучше).
ВЫ ИНТЕРЕСУЕТЕСЬ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИМИ ЛИЦАМИ ПРОТИВОПОЛОЖНОГО ПОЛА.
Поезд остановился, как я понял, на станции Саратов-2, это товарная станция. Я вылез. Одежда моя ни у кого не могла вызвать сомнений: мешковатые штаны, пестрая застиранная рубашка. Рабочий, грузчик. А рюкзак в руке несет — мало ли зачем человеку рюкзак?
Но я, тем не менее, постарался никому не попасться на глаза.
Оказался у проходной: домик со шлагбаумом.
Как раз выезжали один за другим три грузовика. За ними, не видимый охранником-вахтером, выскользнул.
Я не бывал в этих местах, но, выйдя, оказался на улице Астраханской, которую узнал.
Однако, это почти центр. Опасно.