Причина и следствие

Однажды ночью, когда Нелл осталась в собачьем питомнике и быстро заснула, хотя чужая постель поначалу и показалась ей неудобной, на Дальнюю ферму нагрянула полиция. И выяснилось вот что. По мере того, как «дело» по хранению краденого «расширялось», то есть краденых вещей становилось все больше и больше, а условия их хранения, мягко говоря, были очень плохими, вещи ветшали и гнили: дождь лил на антикварную мебель с кожаной обивкой сквозь дырявую крышу, утки откладывали яйца в сундуках, сработанных в XVIII веке из кипарисового дерева и ливанского кедра. Моль завелась в шерстяной основе золототканого камзола Генриха V (предположительно). Из-за ужасающе скверного вида вещей происходили зачастую скандалы с покупателями. Что было делать? Не имея выгоды от сделок с краденым товаром, Клайв и Полли переключились на изготовление наркотиков (в старом свинарнике), чем и навлекли на себя страшный гнев полиции. Их арестовали. Идиллия на Дальней Ферме кончилась.

Нелл в очередной раз оказалась бездомной.

Она, конечно, была очень расстроена. Ну почему ее не было дома?!

Все, что было для нее родным, внезапно рухнуло. Клайв и Полли вдруг исчезли из ее жизни: Клайв, который водил ее в школу, когда она была маленькой, Полли, с пением купавшая ее в ванне. Ах, как грустно было Нелл, не говоря уже о том, что все произошло так неожиданно. Но одновременно к Нелл пришло чувство свободы. Все чаще и чаще Нелл ощущала, как в ней поднимается раздражение против ее приемных родителей — она стыдилась этого и считала себя неблагодарной. Она же не могла не видеть, что ее эксплуатируют, что ее усердный труд позволяет им бездельничать. Нет, они вовсе не требовали от нее этого, она за все бралась сама, но это все равно не оправдывает их. Ведь Нелл была ребенком, а они были взрослые, и было нечестно с их стороны вести себя таким образом. Теперь, когда Клайв и Полли перешли под опеку полиции, как по мановению волшебной палочки — только что были и вот их уже нет с — ними вместе исчезли все трудности и сложности.

Еще до этого печального события Нелл все больше и больше времени проводила в доме Килдаров: оставалась иногда ночевать, посмотреть телевизор (там программы принимались лучше, чем по другую сторону холма), помогала работать в собачьем питомнике. Спали они с Брендой на двухъярусной койке: Бренда обычно наверху, Нелл — внизу. Она как будто предчувствовала: что-то случится с Дальней фермой и готовила себе другой дом, на всякий случай. И вот он оказался нужен. Она плакала на мягком, добром плече миссис Килдар, мистер Килдар одолжил ей свой носовой платок — он предпочитал платки из льняной ткани, говорил, что от хлопка у него появляется раздражение кожи.

— Она должна жить о нами, — сказал он.

— А как же быть с документами? — спросила миссис Килдар. — Наверное, надо выполнить кое-какие формальности?

— А я думаю, не надо никаких формальностей, — ответил мистер Килдар. — Она в том возрасте, когда еще ее нельзя принимать на работу, но она уже работает у нас по четыре часа в день, поэтому я думаю, не следует спешить с документами. Не надо будить спящую собаку! — пошутил он.

Не надо будить спящих собак! Сейчас ночь. Там в своих конурах собаки скулят и ворчат, рычат и возятся, храпят и вздрагивают во сне. А Нелл и Бренда в резиновых сапогах, с фонарями, обходят перед сном питомник, чтобы убедиться, что все в порядке.

— Мне всегда не нравилось, что нижнее место на койке Бренды пустовало, — говорила миссис Килдар, которая любила целесообразность во всем.

Днем и вечером включалась моечная машина. В определенное время подавалась на стол еда. Нелл и Бренда, вымыв руки, садились за стол и, хотя еда была незамысловатой и довольно однообразной (как правило, небольшой кусочек пирога с курятиной и горошек, или булочка с рубленой котлетой, затем шоколадный напиток или взбитые белки с сахаром), девочки ели охотно и добросовестно выполняли возложенную на них работу: мешали корм для собак, чистили клетки, успевали немного посидеть у телевизора перед тем, как отправиться в вечерний обход питомника. Для Нелл такая жизнь была отдыхом от ответственности и от свободы, которые пришли к ней, возможно, слишком рано.

Никто из жителей Рюэлина не сообщил полиции о Нелл. Пусть ребенок живет в собачьем питомнике, решили все. Им не хотелось потерять свою Нелл, их гордость и радость, победительницу конкурса юных художников «До десяти». Сельчане создали вокруг Нелл некое защитное кольцо (подобное тому защитному покрытию, которое показывают по телевизору, рекламируя зубную пасту «Пепсодент» или «Колгейт»). Первым узнал о налете полиции на Дальнюю ферму молочник. Он въехал со своим фургоном прямо в середину полицейского окружения — но откуда он, Дан, узнал, что за каждым кустом прячется полицейский? Он продолжал двигаться дальше, на порядочной скорости, и старался производить как можно больше шума, чтобы насторожить обитателей Дальней фермы и дать им знать, что дело плохо. Он заметил какого-то человека, выходившего с черного хода, возможно, это был один из преступников, приезжавших на ферму. Во всяком случае, не Клайв и не Полли — те выползли из дома с такой медлительностью, которой даже от них было трудно ожидать, и пока они протирали глаза, с трудом соображая, что происходит, — оба были арестованы; им и предстояло за все расплатиться.

Дан явился с этой новостью к мисс Бартон в магазин, а от нее последовал звонок в собачий питомник, к Килдарам — она предупредила, чтобы Нелл оставалась там.

— Детская комната на Дальней ферме? Я помню, что у них как-то гостила племянница, с месяц тому назад, — объясняла мисс Бартон славному инспектору. — Но они такие неаккуратные люди. Они, наверно, так и не прибрали ее вещи.

«Такие неаккуратные люди», — такое суждение вынесли сельчане о Клайве и Полли, встречавшим Рождество 1978 года в разных камерах следственного изолятора. Клайву в его камере разрешили посмотреть по телевизору «Мост через реку Куай» — ради праздника. А в камере Полли по чьей-то ошибке показали «Мэри Поппинс». Но фильм этот все равно всем понравился, особенно Полли. У нее был хороший характер, и я рада сообщить вам, что она получила всего два года. А Клайву дали восемь лет за изготовление и сбыт наркотиков.

Это Рождество

Рождество 1978 года. Что вы делали в этот день, читатель? Вспомните, подсчитайте. Я надеюсь, что у вас на столе была индейка. А если на столе не индейка, а прекрасно зажаренный гусь с картофельным пюре, и все дела в порядке — разве это хуже? Вспоминать прошлое всегда грустно: хотя бы потому, что лица за праздничным столом в прошлом году были моложе; но и приятно, потому что в каждой семье каждый год что-то происходит: кто-то родился, кто-то женился, кто-то отметил свое совершеннолетие, так что в воспоминаниях есть и радость. Думаю, что это так.

В это рождественское утро Нелл обходила собачьи клетки, показывая счастливым (или несчастным?) собакам открытки, которые им прислали их преданные, хотя и отсутствующие сейчас, хозяева. Ее сопровождала Бренда.

— Вот тебе, Пип, — говорили они, угощая пса лакомством «Рождественским шоколадным драже для хороших собак», — это от «мамуси и папуси», они пишут, что желают тебе счастливого Рождества и очень тебя любят.

Похлопали, погладили собаку и пошли дальше, дружная пара, две милые, веселые и бойкие девчушки — они были очень доброжелательны, как и положено в Рождество, хотя их и смешила нелепая затея поздравлять собак. Но воля клиента превыше всего, и она должна быть выполнена, особенно, если сегодня Рождество.

— Сюда, Джекс! Взгляни! Тут нарисована косточка, кос-точ-ка, а вокруг нее — рождественская ленточка. Нет, Джекс, можно только смотреть, кушать это нельзя! Ну Джекс! Это тебе тоже от «мамочки и папочки»!

Доберман Ким не получил открытки. Его хозяева, Артур и Сара, были слишком здравомыслящими людьми. Но собака еще издалека услышала голоса девочек, обходящих клетки, подняла уши и завиляла хвостом… и заулыбалась — Нелл была уверена в этом. Казалось, Ким любила Нелл больше, чем других, однако Нелл почему-то никак не могла подавить в себе недоверия к этой собаке.



Клиффорд и Хелен встречали Рождество с родителями Клиффорда, Отто и Синтией. Они привезли с собой няню, близнецов Маркуса и Макса, восьмилетнего Эдварда, а также его отца Саймона Корнбрука. Ему не с кем больше было встречать Рождество, и Хелен стало жаль его. Салли Сен-Сир улетела, чтобы подготовить статью о каком-то событии в Рейкьявике, по крайней мере, так она сказала. А в их служебной квартире было холодно и неуютно.

— Хелен, но это же абсурд! — возмущался Клиффорд. — Ну почему мои родители должны принимать у себя твоего бывшего мужа?

— Ну, и что ж, что бывший муж, — отбивалась Хелен. — А сейчас вообще непонятно, чей он муж.

Бедный Саймон! Насколько уважаем он был в деловом мире — как-никак ведущий журналист в «Экономисте» — настолько несерьезно его воспринимали остальные!

— Мне неудобно не пригласить его, да и Эдвард будет в восторге…

И Клиффорд сдался, но был очень недоволен. Хоть мне и неприятно, дорогой читатель, но я должна сообщить, что Энджи Уэлбрук, опять находящаяся в Йоханнесбурге по каким-то делам, связанным с искусством, позвонила Клиффорду, чтобы поздравить его с Рождеством. Если бы Клиффорд не настроил себя на необходимость сидеть за одним столом с человеком, когда-то делившем постель с его женой, и быть при этом сдержанным и любезным, то и на звонок Энджи он ответил бы более резко. Но раз уж так вышло, то он и с ней разговаривал довольно дружелюбно, из-за чего она решила в самое ближайшее время прилететь в Великобританию. Она подумала, что после рождения близнецов Клиффорд уже пресытился семейной жизнью — и была недалека от истины.

Джон Лэлли, отец Хелен, художник, совсем не отмечал Рождество. Ему не хотелось его праздновать. Он предпочел бы, чтобы этого праздника вовсе не было. Хотя нельзя сказать, что сейчас он очень раскаивался в том, что плохо обращался со своей женой, когда она была жива, тем не менее, без нее он чувствовал себя очень одиноко. Поэтому он быстро нашел ей замену. Не прошло и года после ее смерти, как он женился на Мэрджори Филд, приятной, образованной, довольно прямой и здравомыслящей студентке Школы Изобразительных Искусств. Она преклонялась перед ним, бегала за ним как собачонка и рада была отказаться от празднования Рождества в этом году и в любом другом, если ему этого хочется. Она занималась переустройством кухни. Днем был звонок из Йоханнесбурга от какой-то женщины, дилера по продаже произведений искусства, и Мэрджори порадовалась за Джона, услышав, что та хочет прилететь и «обсудить с Джоном вопрос о работе».

— Энджи Уэлбрук? — переспросил Джон Лэлли. — Телефонный звонок… Нет, не могу вспомнить! Если ей хочется попусту тратить деньги, чтобы прилететь сюда, когда я стал уже почти собственностью этих дельцов из Леонардос, то это более чем глупо! Ну пусть прилетает!

В этот рождественский день Нелл и Бренда тайком сходили на Дальнюю ферму, и Нелл достала из тайника своего оловянного медвежонка. Нелл открутила его головку, достала изумруд на цепочке и сжала его в руке.

— Думайте обо мне сейчас, где бы вы ни были, — проговорила она вслух, — как я сейчас думаю о вас!

И почти в это же время Отто, но своей скандинавской привычке, встал, чтобы предложить тост, его жена и другие гости тоже встали и подняли бокалы.

— За нашу потерянную малышку Нелл, — произнес Отто, дедушка девочки. — Где бы она сейчас ни была — на земле или на небесах. И, может быть, память о Нелл заставит нас понять, как дороги нам те, кто сейчас с нами — пока они с нами.

Конечно, сегодня, в Рождество, естественно было вспомнить о тех, кто отсутствует или ушел навсегда, поэтому, возможно, это было простое совпадение — и только.

Возвращение Энджи

Мы все уже наслышаны, читатель, о биологических «часах», отсчитывающих для женщины детородный возраст, — в самом деле, по-моему, сейчас об этом говорят даже слишком много, — этим даже нагнетается на женщин какое-то излишнее беспокойство. Доктора покачивают неодобрительно головами, если вам за тридцать, а вы намереваетесь рожать в первый раз, а уж если вам более сорока, то ваше стремление забеременеть вообще воспринимается как нечто предосудительное и безрассудное. Однако, как объяснил мне мой доктор, ученые, которые толкуют о риске поздней первой беременности (а они называют нее «старыми первородящими» уже в том случае, если нам за двадцать пять), все отклонения в развитии плода связывают с возрастом отца или матери. Мне повезло с моим врачом — он сам родился, когда его матери было сорок шесть, — и ни он сам, ни его родители никогда не пожалели об этом. Еще он рассказал мне об одном парижском враче, который после некоторой гормональной поддержки дал возможность родить шестидесятилетней женщине — вот это да, сестры мои! Всегда вы должны решать сами: да или нет! И я даже сочувствую Энджи в ее желании родить ребенка от Клиффорда (только в этом я ей сочувствую — ни в чем другом!). Вот сейчас ей уже сорок, а ребенка все нет, и она, как и другие женщины ее возраста, растерянно чувствует, что время уходит, она не помнит о том парижском докторе и не желает ждать до шестидесяти лет, чтобы заиметь ребенка, покорно благодарю!

Когда Клиффорд вновь сошелся с Хелен, Энджи почувствовала себя глубоко несчастной, порвала отношения со своим полупартнером-полулюбовником Сильвестром и вернулась в Йоханнесбург, собираясь открыть там филиал Леонардос. Она была главным держателем акций компании, и другие директоры не могли ей помешать в этом, хотя не очень доверяли ее вкусу и сомневались, что она, женщина, сможет создать нечто, подобное лондонскому Леонардос. Кроме акций Леонардос, она унаследовала от отца десять золотых приисков и управляла ими, не слишком считаясь с правами чернокожих рабочих. Она была деятельна, уважаема, даже достойна восхищения — но не любима. Она жила в большой роскоши — и очень скучала. Будь она обходительнее и добрее, она, с ее энергией и финансовыми возможностями, могла бы оказать неоценимую услугу культурному миру белых африканцев, пригласив из Европы выдающихся художников, которые могли бы создать там свои школы, и оказать тем самым смягчающее и обогащающее влияние на несколько «кричащее» искусство местных художников. Но Энджи не умела быть обходительной и доброй. Если посетителям художественной галереи не нравились выставленные там произведения искусства, она презирала их вкус, если же посетителям нравилось — она презирала искусство, которое может нравиться толпе, которую она презирала. Она не могла бороться с собой. У нее была тайная любовная связь с ее управляющим — чернокожим африканцем, их отношения тем не менее были ужасны: она презирала его за то, что он боготворил ее, так как не верила, что ее можно боготворить. Чем больше она презирала его, тем больше презирала себя — и наоборот.

Ну вот, теперь мы знаем достаточно об Энджи и можем себе представить, насколько непростые ситуации она сама могла себе создавать.

Энджи было скучно в день Рождества; и когда ей надоело плавать в бассейне, а от ее любимого коньячного напитка с мятой у нее расстроился желудок, это заставило ее вспомнить о своем возрасте. А тут еще какая-то восемнадцатилетняя девчонка осмелилась строить глазки ее чернокожему управляющему, а этот разбойник, Энджи могла бы поклясться в этом, улыбался ей в ответ, сверкая белыми-белыми зубами! О, в такой день, живи Энджи в Древнем Риме, не один раб по ее велению лишился бы головы, а если бы она жила в прошлом веке в южных штатах Америки, она приказала бы бить их смертным боем, не пощадив ни жен, ни детей. А сейчас она решила хоть на ком-нибудь отыграться.

Она начнет с того, что шокирует своих соотечественников, приобретая для галереи несколько сюрреалистических произведений. Она отправится в Англию и постарается вырвать Джона Лэлли из цепких рук Клиффорда, и если при этом придется разорвать некоторые контракты, что ж, очень жаль! Пусть Клиффорд попытается с ней бороться. Думается, не так уж трудно будет заманить его в постель. Когда же, наконец? Она наденет на себя столько золота и драгоценностей, что он не устоит. Должно быть, Хелен, с ее сладкими, жеманными улыбочками, уже начала надоедать Клиффорду. Да так оно и есть!

— Я ненавижу тебя, Хелен! — произнесла Энджи вслух.

Хелен недостойна Клиффорда: она слишком пассивна, легкомысленна и беспечна — однако он любит ее! А самое главное — у нее дети от Клиффорда!

— Вам что-то нужно, мэм? — заботливо поинтересовался Том, ее управляющий. Он был очень нежен с ней. Он так сочувствовал ей, бедной, холодной и никому ненужной!

— Нет, мой мальчик, — со злостью ответила она. — Я уже достаточно от тебя получила. Ты свое отслужил.

Так оно и было. То, что белый господин увольняет черного работника безо всяких на то причин — обычное дело в Йоханнесбурге. «Скажи спасибо, — говорила его мать (ему было всего двадцать два года), — что тебя не обвинили в покушении на изнасилование белой женщины». Такое тоже случается.

И Энджи вылетела в Лондон.

Собственность!

Отто и Синтия были уже не так молоды, как когда-то. (А кто не стареет? Поймите меня правильно, читатель!) Дело в том, что Уэксворд-холл стал казаться им слишком большим и не таким уж удобным. Молодой человек может легким шагом пересечь огромное пространство, покрытое скользким паркетом, и не заметить этого, старику же сто метров от входной двери до лестницы кажутся огромным расстоянием. Тем более, что Синтия, за исключением тех случаев, когда она надевала на прогулку зеленые спортивные ботинки, не расставалась с туфлями на высоком каблуке. (Как я уже говорила вам, она так и не смогла вполне освоиться со своим новым положением. Она никогда не ходила ленивой шаркающей походкой, как это было принято у дам из высшего английского общества). Отто же страдал от болей в позвоночнике из-за поврежденного диска, врачи не рекомендовали ему охотиться, заниматься верховой ездой, даже звонить в колокол в местной церкви — последнее доставляло когда-то ему огромное удовольствие, а окрестным жителям — такое же страдание, (Звоните, не переставая, сэр Отто! Будто и усталости никогда не чувствуете! — говорила жена викария). Сэр Отто! Иностранные имена как-то не сочетаются с английскими титулами, ничего не поделаешь! Но он его получил, этот титул, хотя никогда и не добивался, по крайней мере, так он говорил. Кто-то, наверное, есть там, наверху, кто следит за всеми нашими деяниями и в зависимости от них и от своей прихоти вознаграждает нас? Отто какое-то время возглавлял отдел разведки, это так. Официально он занимал пост председателя некоей комиссии «Дистиллерс» (в северной Европе) и, очень устав от этой должности, уступил ее более молодому — а что это за комиссия и что за должность, наверное, никто не сможет объяснить. Но так он верой и правдой служил этой стране всю войну, а возможно, и после. Может быть, заслуженный титул пришел к нему несколько поздновато. Но как бы там ни было, Синтия стала теперь леди Синтией, что, по ее мнению, обязывало ее делать прическу только у парикмахера в Вест-Энде, а больше никаких изменений в ее жизнь не внесло, по крайней мере, так она говорила. Титул не передавался по наследству. Она только чуть повыше вздернула свой элегантный носик — вот и все.

Новый лорд и его леди после ланча уныло сидели у камина и смотрели на горящие поленья. Он скрипел зубами от боли в спине, она — от боли в боку: недавно Синтия упала на охоте и сломала четыре ребра. По новейшей медицинской методике в этом случае не накладывали стягивающий бандаж на грудную клетку, так как при сращивании ребра могли бы прогнуться внутрь, сжать легкие, и впоследствии дыхание не было бы полноценным и глубоким. Когда Синтия двигалась, то чувствовала скрип своих сломанных ребер. Зазвонил телефон. Это была Энджи Уэлбрук, коллега Клиффорда — может, они ее помнят? Они ее не помнили, но из вежливости надо было сказать: да. Она здесь, по соседству, и осмеливается напроситься к ним на ужин. Они вздохнули и неохотно согласились ее принять.

— Чудесное местечко! — восхищалась Энджи. — Так тут все чисто по-английски, так нестандартно. Но не слишком ли этот дом велик для вас, ведь вас теперь здесь всего двое?

— Здесь мы жили, здесь и умрем, — мрачно произнес Отто.

— Прошу тебя! — взмолилась Синтия, которая не терпела разговоров о возрасте и старости, и тем более, о смерти. Если забыть об этом, думалось Синтии, может, сия чаша нас минует.

— Топорик для дров! — недоуменно и с каким-то явным огорчением воскликнула Энджи, которая ни разу в жизни не видела близко такую вещь, — и они застеснялись, почувствовав, что и в самом деле, наверное, неприлично пользоваться такой древностью. Джонни приготовил довольно неплохой луковый суп по-французски. Хорошо, что некоторые навыки не забываются со временем. Во время войны Отто и он посещали один ресторанчик в Париже, который служил явочной квартирой для разведчиков и одновременно убежищем для летчиков английской авиации, сбитых над Францией и спасенных участниками Сопротивления; летчиков при первом удобном случае старались переправить на родину. Отличный луковый суп, которым славился этот ресторанчик, служил хорошим предлогом и прикрытием для таких посещений.

— А для чего вы держите лошадей, если никто из вас не может ездить верхом?

— Я езжу верхом, — возразила Синтия. — И буду ездить, как только мои ребра срастутся.

Правда, последние слова она произнесла как-то неуверенно. Возможно, и не сядет она больше на лошадь… Лошади такие огромные. Расстояние до земли, когда она сидела в седле, почему-то с каждым годом казалось ей все больше и больше.

— От длительных прогулок так портится цвет лица, — заметила Энджи, и Синтия, неодобрительно разглядывавшая высушенное солнцем лицо женщины, которая была явно моложе ее, вынуждена была с этим согласиться. Может быть, она не пользуется увлажняющими кремами? (Если бы она знала, чего только не перепробовала Энджи! Бедная Энджи! Злая, коварная Энджи!)

— Этот дом бывает полон только на Рождество! — сказал Отто. — Нелепо, конечно, содержать такое большое помещение ради одной недели в году.

— Ничего подобного, — возразила Синтия. — Именно для этого и существуют такие дома. Да, для Клиффорда, Хелен и их троих детей.

Это было сказано так строго и непреклонно, что та пустота, которая всегда существовала в сердце у Энджи (почему я и назвала ее «бедной Энджи»), вдруг наполнилась неожиданной злобой, обидой и ненавистью. Должны были быть: Клиффорд, Энджи и их трое детей! В отчаянной злости она проклинала свою мать, своего отца, свою судьбу. Если она не смогла построить, она будет разрушать!

— Во всяком случае, даже если бы мы и хотели его продать (но мы не хотим!), то кому? — проговорила Синтия. — Те, кто купит, превратят его в компьютерный центр или в какую-нибудь водолечебницу. Они уничтожат деревья и срежут бульдозером мой прекрасный сад, чтобы соорудить бассейн.

— Я бы купила его, — с живостью сказала Энджи. — Мне нужен такой дом. Я бы здесь сохранила все, как есть. Я восхищена! Кусочек старой Англии! А вы могли бы по-прежнему приезжать сюда на Рождество. Вы оба, Клиффорд, Хелен и трое детей.

— Вы не сможете его купить, — потрясенно произнес сэр Отто. — Ведь мы запросим за него не менее четверти миллиона.

— Четверть миллиона! — воскликнула Энджи удивленно. — А я бы не удивилась, если бы вы запросили за него в два раза больше! Такое имение на свободном рынке стоит не менее полумиллиона, поверьте мне, я знаю.

Синтия повернулась к Отто.

— Мы могли бы купить ту прелестную усадьбу в Найтсбридже, — сказала она. — И мне не пришлось бы носить эти зеленые резиновые сапоги.

— Но я думал, тебе нравится…

— Только ради тебя, дорогой…

— А я все делал только ради тебя…

Все это была ложь, но святая ложь. Просто они знали, как сберечь покой и счастье друг друга. Они делали то, что хотели сами, но притворялись, будто делают это, чтобы доставить удовольствие другому. Даже ее амурные дела с мужчинами должны были убедить его, что она довольно соблазнительный кусочек, раз другие желают ее. Или, по крайней мере, так она себе все представляла.

— Возможно, конечно, я назвала слишком высокую цену, — попробовала поторговаться Энджи.

— Я думаю, что полмиллиона звучит вполне убедительно, — решил Отто. — И поскольку мы представим это, как нашу частную сделку, то вы сэкономите, отказавшись от услуг агента по покупке недвижимости.

Вот так все и устроилось, и Энджи приобрела Уэксворд-холл. Это поразит Клиффорда, Хелен и их троих детишек. Но они это заслужили, гадкие ничтожества, решила Энджи.

Все к лучшему

Энджи навестила Джона и Мэрджори Лэлли в их коттедже Эпплкор. Эти двое прекрасно ладили между собой. Дело в том, что Мэрджори привыкла ко всему относится с улыбкой, а Эвелин постоянно плакала.

— Джон, не глупи! — говорила Мэрджори, когда он вел себя неподобающим образом.

— Ой-ой-ой, ну что за характер! — восклицала она, совершенно спокойно наблюдая, как он кричит и беснуется.

— Джон, ты не можешь так говорить обо мне. Должно быть, ты говоришь о себе? — удивлялась она, когда он характеризовал ее всякими нелестными эпитетами.

Он много раз пытался найти другую, лучше ее женщину, но не мог. Если он почему-то не разговаривал с ней, она, казалось, и не замечала этого, но отправлялась пить кофе к соседям и разговаривала с ними. Иногда в таких случаях она делала попытку пригласить и его, но если он не отзывался или медлил, Мэрджори уходила одна. Она всегда говорила только о своих собственных чувствах, но не об его. Она выкинула вон всю старую мебель Эвелин и приобрела должным образом отреставрированную антикварную, ее она выбирала со знанием дела, чтобы не было никаких заплат, пузырей или стягивающих скоб, которые некоторые реставраторы накладывают для гарантии, но мебель из-за этого очень скоро становится утилем. Она избавилась от медной посуды и прорубила еще одно окно, через которое в коттедж хлынул поток прямых солнечных лучей. Она переоборудовала кухню и купила новую встроенную кухонную мебель за такую сумму, которая буквально привела в шок всех соседей. В конце каждого сезона она отправляла свою одежду в Оксфордский благотворительный комитет и покупала себе новую. Она провела инвентаризацию всех работ Джона. Мэрджори понимала все те трудности, которые он испытывал в творчестве, и всегда была в курсе его дел. У нее было и свое дело — она занималась художественным шитьем и изготовлением украшений, ее изделия даже выставлялись, и она имела некоторую известность в этой второстепенной области искусства, как она любила подчеркивать, — впрочем, она позволяла себе работать только, когда работал Джон. В любой момент она была готова отложить работу и переключить все внимание на своего обожаемого супруга.

О, Мэрджори была удивительная жена. Многие считали, что Джон не достоин ее. Напомню вам, что она имела собственный источник дохода, что значительно упрощало ее жизнь — она никогда не просила у него денег.

Джон теперь редко посещал паб, предпочитая компанию своей жены, с ее постоянно хорошим настроением и улыбчивостью. В постель она всегда ложилась первой и притворялась, что спит. Если он будил ее, она принимала его ласки с радостью и желанием. Если нет — она спала. Просто идеально! Такая жизнь, конечно, отразилась и на его работе. Он начал писать солнце над блещущей водой и золотые тыквы на кухне: он потерял интерес к смерти и разрушению. Он думал, что в ее возрасте уже поздно иметь ребенка, а она сказала, что нет. И они решились.

Она уговорила его встретиться с Хелен в Лондоне, когда он поехал на открытие новой художественной галереи в Хеймаркете. Джон разыскал на выставке Клиффорда. Потом Хелен приехала к отцу, и он позабыл все свои тревоги. Она взяла отца за руку, а Джон сжал ее руку, почувствовав такое знакомое, родное тепло.

— Мне кажется, я иногда бываю немного не в себе, — произнес он. Это прозвучало как извинение — и она приняла его. Только вот с Мэрджори она почти не разговаривала, хотя та, казалось, была очень рада ее приезду. Хелен понимала, что ей следовало бы быть поприветливей, но не могла.

— Будь довольна, что у него есть Мэрджори, — сказал Клиффорд. — Это снимает с тебя обязанность заботиться об отце. И только посмотри, как изменились его картины!

Он подослал Джонни сфотографировать последние картины Лэлли в инфракрасном свете (в сарае), когда обитатели коттеджа Эпплкор спали. И заметил, что стиль работ не изменился, изменилось только содержание. Правда, Клиффорду прежние картины отчего-то нравились больше, но зато новые, скорее всего, будут охотнее раскупаться. Ну что ж, что-то мы приобретаем, а что-то теряем, и может быть, такой перемены он ждал всю свою жизнь. Стоимость полотен Лэлли составляла с некоторыми отклонениями около восьми тысяч фунтов. Неплохо. Подобную сумму предлагал и Тейт, но сделка пока не состоялась.

Хелен заметила, что Мэрджори беременна, и расстроилась до слез.

— Это ужасно, — говорила она. — Эдвард, Макс и Маркус будут старше своей тетушки. Это ненормально.

— А может быть, это будет мальчик, — заметил Клиффорд. — Их дядя.

Ей даже думать об этом не хотелось, и она совсем расплакалась. Но не потому, что ее в самом деле тревожило именно это. Она оплакивала бедную Эвелин, которая так и не добилась того, чего хотела, и умерла, думая, что пытались достигнуть невозможного. И вот то, чего так и не добилась Эвелин, так легко удалось сделать Мэрджори.

Активные действия

Вскоре после того, как вопрос о приобретении Уэксфорд-холла был решен, в один из воскресных дней Энджи, как я уже говорила, нанесла визит Джону и Мэрджори. Джон был вежлив, корректен, абсолютно трезв и чисто выбрит, а Мэрджори — в домашнем просторном халатике — не скрывала свою беременность. Они беседовали за жареной бараниной с красносмородиновым желе (последняя банка из запасов, приготовленных еще Эвелин) и говорили главным образом о Клиффорде Уэксфорде, хотя Мэрджори все время старалась прекратить этот разговор.

— Ни в коем случае, — говорила Энджи, — вы не должны подчиняться условиям, оговоренным в контракте с Леонардос. Они ставят вас в какие-то совершенно неестественные рамки. Мы можем обратиться в Европейский Суд. По существу, этот контракт ограничивает ваше творчество тремя картинами в год, поддерживая тем самым высокую стоимость ваших произведений, но при этом выигрывают все, кроме вас. Весь доход получает галерея Леонардос, но не вы. Сколько они вам выплачивают?

— Две тысячи в год.

— Но это же ничтожно мало, — улыбнулась Энджи. — Это настоящая эксплуатация.

— Конечно, — сказал Джон, — я за год пишу не три, а гораздо больше картин. Но я не имею права их продавать.

— Он хранит их в сарае, где велосипеды, — заметила Мэрджори.

— Очень хочется посмотреть их, — загорелась Энджи.

Джон Лэлли пообещал, что покажет ей все как-нибудь в другой раз: тропка к сараю грязная, ступеньки там разбиты, освещение плохое.

Энджи сказала, что она неоднократно встречалась с Клиффордом Уэксфордом. Тот как-то рассказывал ей о случае, когда Джон много лет назад застал их вместе с Хелен, и Клиффорд ударил Джона и сбил его с ног. Клиффорд, конечно, заинтересован в том, чтобы все осталось, как есть. Он принадлежит к тому типу людей, которые сами очень стараются представить себя творческими личностями, но у них ничего не выходит. Она очень удивлена, что Джон Лэлли не остановил свою дочь, когда она вторично сошлась с Клиффордом, ведь после первого раза уже было ясно, что ничего хорошего не получится.

— Она мне не дочь, — снова взъярился Джон. — Она убила мою жену.

— Но, Джон, — предостерегающе начала Мэрджори.

— Ничего не «Но, Джон»! — оборвал ее, по своему обыкновению, художник.

— Ты снова за старое, — укорила его жена. Он замолчал.

— Не знаю, но после того, что случилось с Нелл… — вздохнула Энджи. — Конечно, мы тогда были дружны с Хелен, и я, со своей стороны, должна была подсказать ей, чтобы она лучше присматривала за Нелл, раз уж Клиффорд так упрямо себя вел. Дело, конечно, не в Клиффорде, но, по крайней мере, девочка была бы жива. Да, Клиффорду все сходит с рук! Вот, например, он, Джон Лэлли — ограничен в своем творчестве, фактически куплен им в собственность — да разве речь идет только о Лэлли — ведь и другие художники, живущие в этом мире, страдают от эксплуатации таких дельцов! Надо этому положить конец!

Ну можно ей, Энджи, хотя бы только заглянуть в этот сарай? Вот она бы брала себе всего десять процентов, как владелец галереи, ну еще немного на организацию выставки перед торгами, а после продажи картины художник получил бы не менее двадцати процентов чистой прибыли.

Джон Лэлли повел Энджи в свой сарай.

— Считайте меня своим другом, — говорила она. — Мы затаскаем Леонардос по судам. Посмотрите-ка, какие нашлись покровители искусства!

— Да, да, мы им покажем! — поддакивал ей Джон.

Мэрджори сказала потом мужу, что она сомневается в том, что Энджи была когда-то кому-то другом, но он уже ее не слушал.

И новый натиск!

Энджи завтракала с Саймоном Корнбруком в Дорчестере и как бы случайно упомянула, что Клиффорд время от времени встречается с женщиной по имени Фанни, его коллегой по Леонардос, их связь тянется уже несколько лет, с поездки Клиффорда в Женеву. Саймон не стал передавать эту новость Хелен, своей бывшей жене. Не потому, что ему нравился Клиффорд, просто он не хотел причинять страданий Хелен. Есть все-таки на земле чуткие люди, уверяю вас.

Энджи позвонила Клиффорду и предложила позавтракать вместе в «Клэриджес».

— Никогда! — возразил Клиффорд.

— Ну только еще разик! — настаивала Энджи. — Ничто тебе не угрожает! Наверное, мы уже стары для таких дел!

— Ты, может быть, — нагрубил Клиффорд. — А я еще нет.

Тем не менее, он приехал в «Клэриджес». Энджи была одета в белый шелковый костюм, который весь сиял и переливался, в отличие от самой Энджи. Костюмчик был перехвачен в талии изящной сверкающей цепью, скрепленной крупным бриллиантом, впрочем, Клиффорд слабо разбирался в том, настоящий это бриллиант или искусственный. Когда перед вами появляется женщина в таком поясе и предоставляет вам возможность расстегнуть его, трудно устоять и не сделать этого, хотя бы только для того, чтобы увидеть, как сверкает камень, когда пояс соскальзывает на пол. Клиффорд расстегнул его.

— Не представляю, как ты терпишь под своей крышей этого Саймона Корнбрука, — проговорила Энджи, этот черный вихрь из Южной Африки, удобно свернувшийся на отделанной медной инкрустацией кровати отеля «Клэриджес».

— Хелен считает, что мы должны себя вести, как культурные люди.

— Она считает… Она не считает… А отчего близнецы так похожи на него?

И для Энджи это было только начало задуманного.

Воистину ужасный скандал

Ну вот, читатель, Энджи забеременела от Клиффорда. Чего она и добивалась. Она все рассчитала. Удача была на ее стороне, увы, она часто сопутствует дурным замыслам. Видно, дьявол в самом деле помогает себе подобным. Энджи было сорок два — не тот возраст, чтобы забеременеть, не отдавая себе отчета в этом, попав в неудобное положение оттого, что с платья случайно соскользнул бриллиантовый пояс в номере люкс отеля «Клэриджес»! Как бы то ни было, но Энджи забеременела, как и намеревалась. (Вас возмущает, читатель, что специально для этого она заказала номер люкс? Но, надеюсь, вы воздадите ей должное — такая наглость заслуживает успеха!) Ее план, конечно, заключался не только в том, чтобы заиметь ребенка от Клиффорда, потому что она любила его. Ну хорошо, пусть любила, ведь и злые способны любить, не только добрые, — но она собиралась использовать свою беременность, как способ заставить Клиффорда жениться на ней — ведь разводился же он уже однажды с Хелен.

В те памятные часы в отеле «Клэриджес», когда был зачат ее ребенок, Энджи заронила в сознание Клиффорда мысль о том, что отец близнецов не он, а Саймон Корнбрук. Клиффорд четыре года терпеливо выносил шум и крики беспокойных близнецов, которых воспитывали в духе модной в настоящее время вседозволенности, в доме, где он принимал и своих требовательных и состоятельных клиентов. Он терпел все это, потому что был нужен Хелен, но как только мысль о ее неверности запала ему в голову, терпеть стало невмочь: эти близнецы — не его! Хелен ведь уже изменяла ему — значит, вполне могла и снова это сделать. Вполне могла забеременеть от своего бывшего мужа, Саймона, поскольку всегда жалела его и чувствовала себя виноватой, что так обошлась с ним, могла из жалости сотворить такую безрассудную глупость. А потом навязать этих близнецов ему, Клиффорду — хорош фокус!

Клиффорд из отеля направился прямо домой. Осмелюсь сказать, что шел он с чистой совестью. Он не был влюблен в Энджи, читатель, она даже не очень ему нравилась, хотя что-то его в ней действительно привлекало — но винить себя в том, что он изменил Хелен… нет, вовсе нет!

Он застал свою жену, сидящую за стаканом вина с ее бывшим мужем, Саймоном, они удобно расположились в солнечном паттио, под корзинами, с которых свисали яркоцветущие растения.

Это было последней каплей.

— Итак, — обратился он к этой паре, — вот что происходит, пока я на работе! Ну и дурак же я! Ты, ничтожная потаскушка (это адресовалось Хелен), навязала мне на шею своих щенков!

И так далее и тому подобное, включая какую-то уж вовсе несусветную чушь о том, что Хелен не только осмелилась пригласить Саймона на рождественский ужин, но и доверила ему разделать индейку, за которую заплатил он, Клиффорд! Напрасно Саймон пытался сказать, что Хелен уговорила его прийти на ужин из-за маленького Эдварда (а он ее сын от Саймона, зачатый ею в законном браке), что во время ужина сам Клиффорд буквально заставил Саймона разрезать индейку — нет, он не желал ничего слышать! И сейчас они встретились только для того, чтобы обсудить, в какую школу следует отдать Эдварда. Нет! Напрасно Хелен пыталась что-то объяснить и опровергнуть, со слезами на глазах говорила о своей невиновности и любви к Клиффорду. Нет!

И вот тогда Саймон сказал то, что незадолго до этого рассказала ему Энджи. Как объяснит Клиффорд свои довольно затянувшиеся отношения с Фанни или как ее там? Клиффорд признал, что действительно что-то было еще в Швейцарии, но он не считает это любовными отношениями, да и вообще это трудно назвать отношениями. Просто один раз они с Фанни поздно задержались в офисе, так как долго не могли разобраться с картиной одного мастера — подделка это или подлинник, а секс так освежает голову… К тому же бедная Фанни была давно и безнадежно влюблена в него, Клиффорда, и то, что между ними произошло, очень благотворно сказалось на ее работе. (На самом деле, читатель, Фанни, возможно, даже ненавидела его втайне, но ведь она была его подчиненной, значит, зависела от него, и, как многие женщины в ее положении, делала вид, что любит. Когда они занимались «любовью», ей так хотелось расцарапать в кровь широкую гладкую спину Клиффорда, но она не осмеливалась это сделать. Нельзя ставить подобные отметки на женатых мужчинах).

— Если я что-то такое и совершил, то меня довела до этого моя жена, — заявил Клиффорд. — А вот сейчас, только послушайте ее, обвиняет и говорит громкие слова!

Тут Хелен пришла в себя, она разом перестала плакать и доказывать свою невиновность.

— Ты сам понимаешь, что виноват, — сказала она Клиффорду, — поэтому и ведешь себя так.

Разумеется, она была права.

— И тем более, такое поведение непростительно. Я не хочу больше жить с тобой после всего, что произошло, вот так!

— Тогда убирайся из моего дома, — произнес он, разом похолодев от такого неожиданного поворота событий и ненавидя ее за то, что теперь она стала обвиняющей стороной и заговорила о том, что действительно напугало его. Развод! Да еще все произошло при свидетеле. И развод был тем более реален, что этим свидетелем был Саймон Корнбрук.

И представляете, что сделала Хелен? Она набралась смелости, решительно шагнула к Клиффорду и заявила:

— Нет, уйдешь ты!

И столько было в ней гневной решимости, что он так и сделал, хоть и был очень зол. Он капитулировал, читатель. Он ушел.

Как часто женщинам после неудачного замужества их бывшие мужья дают понять, что дом — это собственность мужа, и расставаясь с мужем, она сразу лишается всего. На самом деле у нее больше прав — и уйти, скорее всего, должен он. И если она во всеуслышание заявила о своих правах и если виновен он — то он должен покинуть этот дом.

Клиффорд, конечно, думал, что уйдет на недельку-другую, чтобы проучить Хелен. Она осознает, насколько любит его, будет просить, чтобы он вернулся, и простит ему прошлые грехи. И они снова будут счастливы, а их любовь станет чище, сильнее и искренней. А он ни за что больше не будет спать с Фанни, не будет встречаться с Энджи…

Но, читатель, не получилось так, как ему хотелось. На этот раз ему не повезло!

Снова один

Клиффорд переселился из их общего с Хелен дома в роскошную квартиру в Мейфере — одном из самых фешенебельных районов Лондона. Эту квартиру Леонардос предоставлял самым важным своим клиентам — тем, которые увидев такой раритет, как картина Рембрандта, неожиданно появившаяся в продаже, могли сказать, не задумываясь: «Мне это нравится! Я беру!»

Но Клиффорд был привычен к роскоши, и она не компенсировала ему утрату семейной жизни. Он скучал не только по жене, но, как ни странно, и по несносным близнецам. Вдруг он понял: что не следовало ничуть расстраиваться из-за масляных пятен на дорогих обоях ручной работы или из-за того, что тебе не дают спокойно послушать «Фигаро» и постоянно пристают с какими-то детскими проблемами. Всего-навсего следовало оклеить стены обычными моющимися обоями, а оперу можно слушать (тихо!), когда дети уснут — ведь другие так и делают. Клиффорд не верил всерьез, что близнецы не его, а Саймона. Более того, он совсем не собирался так уж сильно ссориться с Хелен. Он осознал, что ему следует отказаться от своей привычки соблазнять женщин, находящихся в его подчинении, иначе впоследствии приходится быть с ними жестоким. Именно эта его привычка, со стыдом признался он себе, и привела к тому, что произошло.

Он понял все это в течение тех ужасных шести недель, когда он ждал, что Хелен позвонит ему и попросит прощения, и они помирятся. А она все не звонила и не звонила. Он не привык к отказам и не мог смириться с тем, что его так отбросили, поэтому совершенно был выбит из колеи.

Теперь у него было время обо всем подумать. Всю свою прошлую жизнь он был слишком занят, на размышления не оставалось времени. Даже в праздники он всегда был чем-то занят: завязывал какие-то новые знакомства, ездил осматривать какие-то склоны, пригодные для спуска на лыжах, или какую-нибудь виллу. Если даже поездка была неудачной, то, по крайней мере, он приобретал лучший в городе загар, приобретал его раньше всех каждый год! О, глупость, глупость! О вечная суета! Как очевидно это стало теперь для него! Он любит Хелен, любит свой дом, своих детей. Вот это и есть самое главное. (Люди могут меняться, читатель, поверь, могут!)

— Нет, — сказала Хелен. — Нет, я все обдумала. К хочу развода, Клиффорд. С меня довольно.

Она была непреклонна. Она даже не хотела увидеться с ним. Она наслушалась своих друзей, которые упрекали ее в том, что она слишком пассивна, чувствительна, слишком женственна и беззащитна, что ведет себя как мазохистка. Хуже того — родители Клиффорда, казалось, тоже были на ее стороне.

Отто и Синтия, так необдуманно продавшие свой чудесный дом, теперь старались приспособиться к тесной квартирке, которая почему-то считалась удобной для двух пожилых людей. В результате всех этих переживаний они постарели лет на десять.

— Ты себялюбивый, эгоистичный, упрямый и беспринципный человек, — сказала ему мать — его собственная мать!

Конечно, ей и самой в это время несладко приходилось. Сделай три шага в их новой квартире в Челси Клойстерс — и упрешься носом в стену.

Она вдруг почувствовала себя такой старой! Ей так хотелось вернуться в свой большой чудесный дом, который теперь был продан — какой черт их дернул этой проклятой Энджи. Какой им толк от денег, помещенных в банк? Хотя сэр Отто казался вполне дольным жизнью: он мотался в Министерство Обороны и обратно, часто ездил в кратковременные командировки в Штаты в сопровождении Джонни — однако, когда она тайком заглянула в его паспорт (ему, разумеется, она ничего не сказала), то не обнаружила там ни одного штампа о въезде и выезде.

Между тем, Энджи занималась перепланировкой бывшего дома Клиффордов и превращением его в загородный аукционный зал под названием Оттолайн — там будут устраиваться аукционы по продаже наиболее редких и замечательных произведений искусства. Конечно, деревья были срублены, сад срезан бульдозером, а в оранжерее разместился плавательный бассейн с подогревом. Оттолайн станет достойным конкурентом Леонардос, что, конечно, для последнего будет очень неблагоприятно. Аукционы Сотби, Кристи и Леонардос уже несколько десятилетий главенствуют в мире искусства, счастливо деля между собой редкие произведения и прибыль от их продажи. Что же задумала Энджи? Ведь она, в конце концов, все еще была одним из директоров Леонардос! И вдруг решила нагадить в собственном гнезде! И в гнезде Клиффорда. Использовать для таких целей его фамильное имение! Как воспримет это сентиментальный Клиффорд…

Мы-то с вами, дорогой читатель, точно знаем, что задумала Энджи. Она окружила Клиффорда прямо-таки колючей изгородью, чтобы потом оказаться единственным спасением для него. В один из тех дней, когда ему было совсем плохо, она появилась, чтобы сообщить ему три вещи. Для этого Энджи пригласила его в Оксфорд. Клиффорд превосходно смотрелся на веслах: видный, мускулистый, красивый мужчина, а сама Энджи села спиной к солнцу, надела шляпу с широкими опущенными полями и тоже выглядела весьма неплохо.

— Что и говорить, твой контракт с Джоном Лэлли не выдерживает никакой критики с точки зрения европейских законов. У каждого художника должно быть право писать когда и как он хочет, никто не имеет права ограничивать его в творчестве. Он подает на тебя в Европейский Суд. Да, это я посоветовала ему так сделать. И он придет ко мне, под крышу Оттолайн, когда ему откажут в Леонардос.

Стоимость картин Лэлли сейчас исчислялась в сотнях, а не в десятках тысяч (вот как могут опытные профессиональные манипуляторы набить цену художнику). Если теперь Джон Лэлли начнет писать свои картины в неограниченном количестве, то те же деньги, которые получал Леонардос, ограничивая его творчество, Оттолайн все равно заработает, даже если цена его работ несколько понизится из-за того, что их будет больше в последующие годы. Но пусть Джон Лэлли не воображает, что он заработает намного больше, несмотря на ее обещания. Энджи сказала ему, что цена картин будет согласовываться с ним. Но так будет только с новыми произведениями, а не с теми, которые были написаны раньше. Он не подумал об этом. А она не подсказала ему. Он слишком много выпил за барашком с красносмородиновым желе. Она же, конечно, почти не пила.

И еще Энджи сказала:

— Клиффорд, я беременна. У меня твой ребенок!

Он не осмелился потребовать объяснений. Даже прежний Клиффорд смутился бы, такой стальной блеск был в глазах Энджи. А этот новый Клиффорд — ему даже думать не хотелось о том, чтобы Погубить чью-то жизнь, новую жизнь. Он стал необыкновенно добрым, даже нежным. Читатель, если бы Клиффорд не был так одержим жаждой наживы, если бы только деньги и золото не были так притягательны для него, если бы Синтия сильнее любила и понимала своего сына… если бы только! Что толку повторять «если бы только»! Но задуматься над этим все же интересно.

И еще одно сказала Энджи:

— Подумай, Клиффорд, если бы мы — ты и я — объединили наши капиталы и наше влияние, вместе мы могли бы править миром! (Надеюсь, она имела в виду мир искусства. Конечно, так).

— Как ты понимаешь это, Энджи? Объединить все?

— Женись на мне, Клиффорд.

— Энджи, я женат на Хелен.

— Более, чем глупо с твоей стороны, — возмутилась Энджи и рассказала Клиффорду, что Хелен была в любовной связи (якобы) с Артуром Хокни, чернокожим нью-йоркским детективом, которого Хелен нанимала для розыска маленькой Нелл в те далекие ужасные дни вскоре после исчезновения девочки.

Мы-то с вами знаем, читатель, что хотя Артур и был несколько лет влюблен в Хелен, но любовь его была безответна, и ничего между ними не было, ни-че-го! А теперь он был очень счастлив со своей Сарой, а последнее время, с ее помощью, стал настолько уверен в себе, что даже выступал с трибуны на заседании Фонда поддержки художников-негров в Виннипеге. Энджи знала все это, но Энджи была не из тех, кто позволял правде встать между нею и ее целью.

— Я не верю тебе, — сказал Клиффорд.

— Она сама говорила мне как-то об этом, — снова солгала Энджи, — когда была пьяна. Есть такие женщины, крайне неосторожные, когда выпьют. И с Хелен это часто бывает. Я думаю, весь Лондон уже знает. Если она рассказывала мне, то могла рассказать и еще кому-нибудь.

А Хелен, действительно, иногда пила слишком много, и Клиффорду это очень не нравилось, тем большего эффекта добилась Энджи своими интригами. Хелен была одной из тех несчастных (или счастливых женщин, на которых чайная ложка вина действует так же, как на других полный стакан джина. И конечно, вы знаете, читатель, как бывает на дружеских коктейлях или встречах по поводу открытия какой-либо выставки: то и дело появляются подносы с напитками, кругом царит шум и всеобщее возбуждение, дамы прекрасно одеты и привлекательны — а Хелен всегда была в центре внимания: рождение очередного ребенка прибавляло ей очарования, а не лишние сантиметры к талии, — и вот в этой обстановке ее рука чаще тянулась к вину, чем к апельсиновому соку. Да что тут объяснять, читатель, вы и сами все понимаете!

Так или иначе, дорогой читатель, не прошло и трех месяцев, как с помощью Энджи тоска Клиффорда заглохла и сменилась озлоблением и неприязнью, и развод стал делом решенным.

Большие ожидания

Как нам уже известно, Энджи очень надеялась, что Клиффорд женится на ней. Он действительно собирался это сделать, так как теперь, когда он потерял Хелен, для него все вдруг потеряло смысл: все, что у него осталось — это Леонардос, его работа — единственное, как теперь с сожалением приходится признавать, в чем он преуспел в своей жизни. Даже его собственная мать была против него. (Иными словами, Клиффорд был очень-очень подавлен). Наверное, ему ничего больше не оставалось в его положении, как жениться на Энджи. Может быть, мы с вами, читатель, и считаем, что для этого брака недостаточно оснований, но Энджи думает иначе. У богатых все не так, как у нас с вами. Они намерены добиваться того, чего хотят, и обычно добиваются. Чувство собственного достоинства как-то не учитывается ими, когда они идут к своей цели. Я не могу сказать, что они более счастливы из-за этого, но богатым каким-то образом удается не придавать большого значения тому, будет ли их брак счастливым или несчастливым.

Кроме того, у Энджи скоро должен появиться ребенок. Потеряв Нелл, в которой он души не чаял, Клиффорд осознал (что, к сожалению, сознают не все мужчины) каким счастьем одаривает родителей ребенок.

— Я подумаю, — сказал он Энджи.

Этот брак принес бы Клиффорду большую материальную выгоду, как и втолковывала Энджи. Само собой разумеется, что, когда Энджи Уэлбрук станет миссис Уэксфорд, Оттолайн сольется с Леонардос, и тогда она вновь уговорит Джона Лэлли, ограничить его «производительность» до того максимально приемлемого уровня, который был бы выгоден всем (кроме, разумеется, самого художника). Она намерена была также приостановить свою деятельность в «колониях» (ей нравилось так называть Южную Африку, Австралию и т. п.) и представлять в художественной галерее Йоханнесбурга только мастеров старой школы, популярность которых неуклонно падала на Европейских рынках, где диктовали свои вкусы снобы. Она могла бы открыть вместо этого галерею Австралийского искусства и назвать ее Оттолайнс (теперешний Оттолайн отличается от Леонардос только названием).

А Клиффорд мог бы, если бы захотел, навещать своих близнецов, и они могли бы даже приезжать погостить к отцу, единственное условие — он не должен видеться с Хелен.

— Пусть их навещает Саймон, — сказал Клиффорд. — Он их отец.

Он затеял встречный бракоразводный процесс и выиграл его.

Хелен без конца плакала, и никто не мог утешить ее, хотя многие пытались. Такого она не ожидала, совсем не ожидала.

Вскоре она приехала домой, в Эпплкор, чтобы там выплакаться. С ней было трое детей.

— Я тебе говорил, — произнес Джон Лэлли, но и только.

— Не говори с ней так, — сказала ему Мэрджори, и он замолчал.

В коттедже сразу стало тесно, — Хелен, трое детей, да еще беременная жена — и Джон сбежал в сарай.

— Я мешаю вам, — застеснялась Хелен. — Извините.

— Вы всегда вам рады, — запротестовала Мэрджори. — Я знаю, что не могу заменить твою мать. Знаю, что ты неодобрительно относишься к тому, что у нас будет ребенок…

— Нет, я не… — начала Хелен и вдруг замолчала.

Нельзя было не оценить такую женщину, как Мэрджори, которая сделала счастливым ее отца. В свободное время он даже стал разрисовывать мебель. И теперь обычные кухонные стулья были расписаны яркими цветами и птицами.

— Что мне делать с моей несчастной жизнью? — снова расплакалась Хелен. — Я так много напутала в ней.

Еще одна, живая птичка, малиновка — как их тут много развелось — мелькнув красноватой грудкой, запрыгала за окном в саду, и Хелен невольно улыбнулась. Не имела она права предаваться отчаянию: у нее дети, и надо думать о них.

— Все оттого, что ты всю жизнь зависела от других людей, — сказала Мэрджори. — Учись полагаться только на себя.

— Мне уже поздно меняться, — проговорила Хелен, которой на вид можно было дать не больше восемнадцати.

Мэрджори засмеялась, а на кухню гурьбой ввалились Эдвард, Маркус и Макс и потребовали есть. Такие вот требовательные теперь дети. Они привыкли пить апельсиновый сок, а когда-то дети прежних поколений пили просто воду. Ну, читатель, вы и сами знаете, какие у нас дети.

— Мне нестерпима мысль о том, что придется просить у Клиффорда денег, как когда-то раньше, — проговорила Хелен. — Этого мне не вынести.

— Заработай их сама, — решительно сказала Мэрджори. — У тебя столько возможностей.

И серьезно все обдумав, Хелен, конечно, нашла выход.

Женитьба на Энджи

Когда точно в срок родилась маленькая Барбара, Энджи сказала Клиффорду:

— Назначим свадьбу на Рождество.

— Нет, — возразил Клиффорд.

— Почему?

— Потому, что это день рождения Нелл.

— Кто такая Нелл? — удивилась все забывшая к этому времени Энджи.

Клиффорду вовсе не хотелось жениться на ней, даже после всего, что произошло. В последнее время Энджи проявляла большую выдержанность, да и настроение у нее было неплохое, однако в течение всего трех месяцев она успела нанять и выгнать одного за другим несколько человек из прислуги. Клиффорд не мог и сравнивать Энджи с Хелен: Энджи была настолько же зла и раздражительна, насколько Хелен добра и покладиста; было очевидно, что те черты характера Энджи, которые она сама считала вспыльчивостью и прямотой, на самом деле были необузданным своеволием и грубостью. Но, с другой стороны, она, может быть, не станет так легко изменять ему с другими мужчинами и, конечно же, не пригласит на Рождественский ужин своего бывшего мужа, не будет вечно все забывать и опаздывать на встречи? Нет, на нее не похоже. Конечно, брачный союз Уэлбрук-Уэксворд надежен и выгоден, за ним стояли десять золотых приисков и большое количество ценных картин из коллекции Уэлбруков — и Клиффорд отбросил последние сомнения.

В конце концов бракосочетание состоялось, но не на Рождество, а в другой день. Это была первая суббота января. Было дождливо и ветренно — тщательно уложенные локонами волосы Энджи полностью развились, ее длинный нос от холода стал чересчур красным и заметным, а мы с вами знаем, читатель, что внешность Энджи полностью зависела от всех тех услуг, которые мог предоставить салон красоты. Увы, вмешательство погоды не оставило и следа от результата этих услуг. Что касается белого платья, в которое без тени сомнения облачилась Энджи, то оно было какого-то сурового голубовато-белого цвета, а не теплого желтовато-белого, что ей больше бы подошло, к тому же на нем было слишком много оборок и рюшек. К сожалению, невестам перед свадьбой часто изменяет чувство меры, и Энджи не стала исключением. Кое-что не зависит от денег. Стоя рядом с ней, Клиффорд вспомнил нежную, мягкую красоту Хелен и чуть не забыл ответить «да» на традиционный вопрос к жениху, но Энджи вовремя толкнула его в бок. Он произнес то, что требовалось. Вот и все.

Клиффорд и Энджи сначала жили в Белгравии, где арендовали огромный, великолепный особняк, чересчур большие комнаты которого больше подходили для демонстрации произведений искусства, чем для проживания; потом уехали в Нью-Йорк, где сняли пентхаус на Манхэттене, из которого открывался прекрасный вид на Центральный Парк и который имел такую надежную защиту от ограбления, что самим хозяевам требовалось не менее десяти минут, чтобы войти в свое жилище. Забота о маленькой Барбаре была возложена на посменно дежурящих нянюшек-северянок.

Когда родители уезжали в Нью-Йорк, Барбара оставалась в Белгравии под присмотром нянек. Энджи говорила, что ребенка небезопасно возить в Нью-Йорк, но Клиффорд понимал, что она просто не хочет, чтобы рядом был ребенок. Беременность сослужила свою службу, а живой ребенок не нужен был ни здесь, ни там.

Клиффорд заботился о Барбаре как мог, но у него было совсем мало свободного времени. Барбара росла тихой, спокойной девочкой, казалось, даже слишком тихой и спокойной.

Дружили теперь Уэксфорды с деловыми людьми среднего возраста, весьма скучными. У Энджи не было времени на писателей, артистов и прочих чудаков. А поскольку и сам Клиффорд стал скучным и нудным, это его вполне устраивало. И наверно, просто Клиффорду чудовищно не повезло, когда вдруг его деятельность в Нью-Йорке, связанная с Леонардос, вошла в противоречие с законом. Это случилось на четвертый год после женитьбы на Энджи.

Дочь и мать

В этом году Нелл, удачно поселившаяся в семье Килдаров в Пограничном собачьем питомнике, должна была сдавать экзамены по программе средней школы: искусство, история, география, английский, математика, естественные науки, рукоделие, религиозные знания, сельскохозяйственные работы, французский язык. Она хорошо успевала по всем предметам, кроме математики, особенно хорошо у нее шел французский. «Ты говоришь по-французски, как будто на родном языке», — замечал учитель. Мы с тобой, преданный мой читатель, знаем причину этого, хотя сама Нелл уже все позабыла. Она теперь редко вспоминала эпизоды из своей жизни до того, как поселилась в Рюэлине. Она была в том возрасте, когда живут настоящим, не заглядывая ни в прошлое, ни в будущее.

Ее интересовал мальчик по имени Дэй Эванс, которого очень взволновал интерес такой девушки к его персоне, так как ко многому обязывал. В самом деле, она была слишком великолепна для обычного класса — с ее густыми белокурыми локонами (то, что когда-то ее обрили наголо в детском распределителе, пошло на пользу ее волосам — так считает мой парикмахер), прямым носиком, полными красивой формы губами, сияющими глазами и по-женски чарующей улыбкой.

А как поживают ее сводный братик Эдвард и ее родные братишки, близнецы Макс и Маркус? Кто-то сказал, читатель, что дети влюбленных растут сиротами. Хелен, по воле рока и Энджи, вторично покинутая Клиффордом, любовь к которому никак не умирала в ее сердце, переключила все свое внимание на детей, и для них это было большим благом. Эдварду сейчас было двенадцать, а Максу и Маркусу — по восемь. Три мальчика! И у них еще была сводная сестра — дочь Клиффорда и Энджи — Барбара. В тот день, когда Хелен узнала о рождении Барбары, она чуть не умерла от боли, тоски и ревности, так ей было плохо. Нельзя ненавидеть маленького ребенка, да еще такого милого и послушного, как Барбара, и Хелен понимала это, но ничего не могла с собой поделать. Когда-то Клиффорд украл у нее ребенка, потом бросил ее и детей. Она пыталась объяснить свое состояние Мэрджори.

— Мне кажется, что во всем, что произошло, виновен этот ребенок, — говорила она.

— Вряд ли это справедливо, — возразила Мэрджори, самая благоразумная из женщин. Своего сына она назвала Джулиан — еще один мальчик в семье, сводный брат Хелен, дядя Нелл. Непостижимо!

— Ну почему же у нее родилась девочка? — рыдала Хелен. — Это несправедливо. Сам дьявол ей помогает!

— Но у тебя ведь тоже была девочка, — сказала Мэрджори. — У тебя была Нелл.

В этот момент Хелен почувствовала внезапную ненависть к своей мачехе за то, что та осмелилась напомнить ей о ее пропавшем ребенке, но это длилось только мгновение.

— Эта злость совершенно лишает меня разума, — произнесла, опомнившись, Хелен. — Просто не знаю, что делать.

Она снова поступила в Королевский Колледж на курсы повышения квалификации по моделированию и рисунку тканей. Занятия иногда воодушевляли ее, иногда расстраивали — так много лет потеряно зря. Кто-то же виноват в этом?

Этим вечером она достала папку, где хранила пожелтевшие и потертые фотографии маленькой Нелл — совсем малютки и постарше — долго и пристально разглядывала их и снова почувствовала: Нелл не погибла. Нет-нет. Она такая же живая, как и Барбара.

И Хелен вспомнила Артура Хокни. Ей вдруг захотелось узнать, что с ним. Она нашла его рабочий номер телефона в старой записной книжке и позвонила ему. Ей сказали, что он ушел с этой работы. Теперь он занимается патронажной деятельностью — руководит культурно-просветительным центром для детей из неимущих семей в Гарлеме. Но телефон его дали.

Между тем, читатель, Нелл завалила экзамен по математике. Я думаю, она сделала это нарочно из солидарности со своей лучшей подругой Брендой. Бренда неудачно сдавала экзамены. Во всяком случае, в день экзамена Нелл преднамеренно не взяла с собой медвежонка на серебряной цепочке, свой маленький оловянный талисман с драгоценным кулоном внутри, который всегда приносил ей удачу.

Самостоятельность

Хелен очень изменилась, это факт. Вспомним, она очень рано вышла замуж, она просто не успела развить свои способности, оценить свои симпатии или антипатии. Она росла с отцом, обладающим очень трудным и деспотичным характером, и совершенно затюканной матерью, и с раннего детства ей приходилось осваивать очень тяжелую для ребенка роль миротворца, ей выпала участь маленького буфера, постоянно стоящего между двумя вечно воюющими взрослыми, она все время старалась, на сколько хватало сил, сохранить мир в семье. Потом, когда она вышла замуж за Клиффорда, то волей-неволей переняла его взгляды, поскольку своих-то у нее и не было. Под его влиянием она превратилась из наивной и бесхитростной (более или менее) девчонки в спокойную умную женщину, которая разбиралась в каталогах вин, и могла без устали говорить о том, как отличить сундук эпохи Якова I от подделки, но у нее не было иного выбора, как только любить то, что нравилось ему, и презирать то, что презирал он.

Когда Саймон занял место Клиффорда в супружеской постели, она переняла политические взгляды своего нового мужа, его добродушный практицизм и цинизм. Только женщины способны привыкнуть во всем соглашаться с мужьями во имя сохранения спокойствия и мира в доме, но, увы, в конце концов, ни к чему хорошему это не приводит. Женщины буквально «зажимают» себя — в этом состоянии они ложатся спать, в таком же состоянии просыпаются, и все это кончается депрессией.

Но теперь, когда трое мальчишек задавали ей бесконечные вопросы, а ответы на них нельзя было спросить ни у Джона Лэлли, ни у Клиффорда Уэксфорда, ни у Саймона Корнбрука — надо было отвечать на все и за все самой. Оказалось, что Хелен вполне может с этим справиться, только следовало смириться (хотя и не совсем это удавалось) с горем, утратами и одиночеством.

Клиффорд теперь обращался к Хелен только через своих поверенных (или Энджи заставляла его так поступать? Нашел же себе пару!). Он заставлял ее выпрашивать у него средства к существованию и требовал аргументировать даже ничтожные суммы. Это было унизительно. Но она смогла понять, что во многом виновата сама. Были же и у нее какие-то способности, но она похоронила их в себе. Она сама возложила ответственность за свое существование на других, а теперь вот и расплачивается за это.

Хелен была женой, хозяйкой, матерью и думала, что этого достаточно. Но ведь и матерью она была не такой уж хорошей — разве не потеряла она Нелл? Наверное, и жена из нее получилась так себе — ведь потеряла она мужа? Теперь, когда она лишилась статуса жены известного человека, когда ее перестали приглашать на разные вернисажи и шоу, когда модные и именитые друзья отвернулись от нее, сразу стало ясно, что за свою сознательную жизнь она научилась только просить денег — но и это как-то перестало у нее получаться.

И вот она решила освободиться от зависимости, от унижения перед Клиффордом. Она поступила на курсы. Она прибегла к помощи старых знакомых и заняла у них денег под залог принадлежавшей ей работы раннего Джона Лэлли — этюда с котом-утопленником. Этот этюд был подарен ей отцом на восемнадцатилетие.

— Он похож на твою мать после беготни по магазинам в дождливый день, — пошутил он по этому случаю и неприятно рассмеялся: ха-ха-ха!

Хелен убрала этюд в ящик комода и больше не доставала: он ей внушал отвращение. Но сантименты ни при чем, когда надо получить деньги, чтобы начать собственное дело. Она достала рисунок из комода и пошла с ним в банк, где и оставила его в залог. Так в лондонском мире моды появился новоиспеченный дизайнер: ее фирма получила название «Дом Лэлли».

Отец был взбешен — он считал, что она дискредитирует его фамилию. Хелен только посмеивалась — отец постоянно от чего-либо приходил в ярость. А кроме того, его ярость как-то теперь утратила свою силу. Приходя в Эпплкор, Хелен часто заставала его с ребенком на руках: он кормил из бутылочки своего маленького сына Джулиана. Мэрджори было трудно кормить ребенка грудью, или, по крайней мере, так она говорила. Хелен же подозревала, что Мэрджори хитрит для того, чтобы заставить Джона привыкнуть к своему новому сыну и сблизиться с ним. Так и вышло.

Саймон, конечно, предлагал Хелен снова выйти за него замуж. Но она засмеялась и сказала, что с нее довольно. Некоторые узлы, хотела она ему сказать, надо уметь рубить, незачем их сильнее запутывать. Интересно, читатель, что, как только изменилась жизнь Хелен, изменился весь стиль ее поведения, даже ее красота. Теперь она уже не казалась хрупкой и немного томной — она так и искрилась энергией. Клиффорд, увидев как-то свою бывшую жену в телевизионной программе, был поражен: что с ней произошло? Почему она не зачахла от тоски, потеряв его? Энджи сказала, что изменилась Хелен только внешне, а под этой новой внешностью, внутри — та же беспомощность, безнадежность, пассивность, словом, Хелен — дочка багетного мастера, когда-то камнем висевшая на шее отца, едва ли уж изменится. И Энджи выключила программу.

Клиффорд не стал спорить, но когда следующий чек, посланный им Хелен, три недели спустя вернулся, он очень удивился. Он подумал даже, не навестить ли ему Хелен, но сообразил, что своим появлением он смутит близнецов, отцом которых он так решительно отказался себя считать. Поэтому он ничего не предпринял, но теперь снова к нему во сне стала приходить Хелен, а с нею иногда и маленькая Нелл, такая, какой он ее видел последний раз. И туда, куда он уходил со своей истинной женой и потерянной дочкой, Энджи вход был заказан.

Встреча с Артуром

Таково было положение дел, когда Хелен снова обратилась к Артуру Хокни. Он приехал с Сарой, которая к этому времени стала его женой, и с собакой Ким, которая теперь превратилась в элегантное, хорошо воспитанное животное — теперь ее можно было спокойно вводить в самые шумные и дорогие гостиные. Артур приехал неохотно. Он все еще хорошо помнил ту боль, которую причинила ему Хелен в злополучную ночь, когда попросила его посидеть с ребенком и не вернулась домой. Почему он должен все это пережить снова? Но увидев ее, он сразу понял две вещи: во-первых, что она изменилась, во-вторых, что он больше не влюблен в нее. Он любит Сару: Сара ничуть не проигрывала рядом с Хелен — это было приятное для него открытие.

— Я никак не могу расстаться с призраком Нелл, — сказала Хелен, — и со своей надеждой. Если бы это действительно был только призрак… Но мне кажется, что где-то живет настоящая, живая Нелл! Артур, попытайтесь еще раз!

— Я больше не занимаюсь расследованиями, — напомнил он. — Я теперь работаю в ассоциации по расовым проблемам.

Он преподавал также в колледже, где когда-то учился сам, — вел там курс общего права.

Но он предпринял еще одну попытку. Он снова наведался в маленький одноквартирный домик миссис Блоттон и обнаружил, что ее уже там нет. На картонной вывеске в окне значилось, что теперь здесь ведет прием миссис М. Хэскинс, ясновидящая.

Миссис Хэскинс оказалась пышнотелой особой лет пятидесяти, с двойным подбородком, низким голосом и большими, усталыми, очень красивыми глазами.

— Миссис Блоттон ушла, — сказала она. — Ушла далеко, где вы уже не сможете следить за ней.

— Куда же это?

— По другую сторону Смерти, — ответила миссис Хэскинс. — В светлый загробный мир.

Бедная миссис Блоттон, никогда не курившая сама, умерла от рака легких, как жертва пассивного курения.

— Сколько лет она дышала дымом сигарет, которые без конца курил ее муж!

— Мне очень жаль, — сказал Артур.

— Смерть — повод для радости, а не для печали, — возразила миссис Хэскинс и предложила Артуру предсказать его будущее.

Артур согласился. Вообще-то он не верил, или почти не верил в предсказания. Однако временами ему самому казалось, что он знает больше, чем может разумно объяснить, — и если с ним происходит такое, то почему этого дара не может быть у других? Всегда заманчиво заглянуть в будущее — что там дальше?

Миссис Хэскинс взяла его тяжелые черные руки в свои, немного поизучала линии на ладонях и отпустила.

— Вы сами можете все предсказать для себя, — проговорила она, и он понял смысл этих слов, или наполовину понял… Упрямый чернокожий законовед, бывший нью-йоркский детектив привык полагаться на свой профессионализм, во всяком случае, верил в него больше, чем в загадочную способность видеть сквозь кирпичные стены! Он собрался уходить.

— Она сама найдет дорогу домой, — неожиданно проговорила миссис Хэскинс, плоскостопо прошаркав с ним до дверей. На ее грубых выгоревших колготках были спущены петли, и варикозные вены проступали сквозь них толстыми канатами, но глаза ее сияли.

— Кто? О ком вы говорите?

— О той, кого вы ищете. Потерянная девочка. Она сильная. И закаленная душой. Она из тех, кто умеет добиваться своего.

И это было все, что требовалось узнать от Мэри Хэскинс. Этого было более чем достаточно, это было важнее всех возможных предсказаний! Больше, чем мы могли рассчитывать, читатель!

Артур вновь посетил Хелен и сказал, что след Нелл окончательно потерян, — и Хелен следует жить не прошлым, а настоящим. Он был рад покончить с ролью детектива — слишком много огорчений приносила ему эта работа. Вот и сейчас она снова заставила его вспомнить о том, что лучше было бы оставить в прошлом и никогда больше к этому не возвращаться. Он не хотел больше терзать себе душу: он хотел жить здесь и сейчас, не ходить снова по грани между прошлым и будущим, слишком много переживать и слишком мало верить.

— Как вы изменились, — сказала Хелен.

Правда, она еще не совсем поняла, насколько он изменился и почему. Но почему-то теперь ей с ним было легче разговаривать. Ей понравилась Сара. Хелен порадовалась, что он счастлив с ней.

— Это все из-за ребенка, — сказала Сара. — После рождения ребенка он, наконец, угомонился и остепенился.

Конечно, так и было: появление детей очень многое меняет в характере как мужчин, так и женщин. Однако, мне кажется, что Артур, наконец, освободился от угрызений своей неспокойной совести, еще тогда, когда он последний раз был у миссис Блоттон, — с тех пор и начало изменяться его отношение к жизни. Миссис Блоттон, может быть, сама того не сознавая, сделала много добра в своей жизни — и заслуживает доброй памяти. Да покоится она с миром!

Лето в собачьем питомнике

Мистер и миссис Килдар уехали на месяц в отпуск — в августе, как раз в том году, когда Нелл сдавала экзамены по программе средней школы. Они поехали в Грецию, оставили вместо себя Нелл и Бренду и доверили им уход за собаками. Лето — очень напряженное время для таких питомников. Вы же понимаете — люди хотят уехать на отдых, иногда за границу, и часто не могут взять с собой собак или же, наоборот, берут их с собой, но не могут при возвращении свободно ввезти их обратно в страну из-за опасности заражения бешенством. Килдар открыл при своем питомнике санкционированный карантин, рассчитанный на дюжину таких животных. Там они содержались в полной изоляции необходимые восемь месяцев. Это требовало много дополнительной работы — хотя и давало значительный доход — ведь животных следовало не только обучать и кормить, надо было с ними и поговорить, и утешить, ведь, оставшись без хозяев, некоторые из них впадали в апатию, отказывались от еды, худели, другие становились вялыми, скучными — и толстели. Такое состояние животных, естественно, вызывало тревогу и недовольство клиентов. Так или иначе, усталые мистер и миссис Килдар были рады уехать и отдохнуть от такой работы.

Нелл и Бренда, само собой разумеется, не очень обрадовались тому, что они остаются. Бренда ни разу в жизни не была за границей, и ей тоже очень хотелось, а Нелл, как нам известно, была, но ничего об этом не помнила. Никому не пожелаю работать прислугой у собак, особенно, когда тебе всего шестнадцать, как Нелл! Бренда выглядела лучше, хотя и страдала из-за угрей на подбородке, — однако, по сравнению с Нелл, у нее был более здоровый вид. Она была невысокой и коренастой — что, конечно, не украшает девушку, и к тому же щеки ее были весьма пухлы, а глазки — малы. Как несправедлива бывает жизнь!

— Как ты думаешь, справятся они? — спросила у мужа миссис Килдар.

— Конечно, справятся, — ответил мистер Килдар, думая в этот момент о горячем песке и голубом небе Греции, а не о собаках.

Супруги Килдар любили собак больше, чем людей, и часто говорили об этом. По некоторым причинам, которых родители не понимали, это очень расстраивало Бренду и иногда заставляло ее краснеть от стыда. В то же время они были не прочь покинуть своих любимцев, как только представлялся удобный случай. Они уезжали и в пасхальные праздники, как раз когда девочки готовились к экзаменам. Может быть, именно поэтому Бренда и завалила почти все экзамены.

— Мне кажется, что мы все-таки неправильно поступаем, — засомневалась миссис Килдар. Но мистер Килдар про себя подумал, что было бы хуже, если бы они остались дома. Ему становилось трудно не смотреть на Нелл: ему все время хотелось дотронуться до нее, хотелось, чтобы она улыбнулась ему одному — другой улыбкой, не той, которой она улыбалась всем остальным. Возможно, если он на время уедет, то это чувство в нем угаснет. Во всяком случае, он на это надеялся. Он был недоволен собой. Ну ладно, ему сорок два, ей шестнадцать. Разница — двадцать шесть лет. Уверяю вас, разница в возрасте бывает и больше. Она — не прирожденный дрессировщик собак, как он и его жена, да и Бренда тоже, но все же она неплохо со всем справляется, к тому же Нелл очень добрая девушка. Возможно, им придется вместе начинать все с самого начала — ведь у нее нет никаких документов, она просто беспризорная девчонка. У нее нет прошлого — она ничего о себе не знает. Она должна быть благодарна ему («Гром цена таким мыслям», — сказала ему миссис Килдар — и он устыдился). Но как может человек не думать то, о чем ему думается.