— Откуда вы знаете? — в изумлении воскликнула Джемма.

— Лондон всех гребет под одну гребенку, — заметила мисс Хилари. — Каждую неделю поезда привозят из глубинки девушек, и в каждом поезде непременно есть карманный вор. Как ты сказала тебя зовут?

— Джемма Джозеф.

— Неплохо. Имя сразу говорит о человеке. Если у матери есть воображение, окажется оно и у ребенка. Я полагаю, ты закончила заочные курсы стенографии? Нет-нет, диплом твой мне не нужен. Считай, что это пустая бумажка.

— Можете проверить. Я пройду любой тест — и по машинописи, и по стенографии. Честное слово.

— Сними-ка жакетик дорогая.

— Зачем? — удивилась Джемма.

Мисс Хилари предложила ей теперь шоколадные пальчики. Зажав печеньице в зубах, Джемма сняла жакет. Ее бюст предстал в самом лучшем свете, ибо блузочка была на размер меньше, чем следовало. Жакет, напротив, был велик, но ведь куплен он был на распродаже, а там не повыбираешь.

— Неплохо, — снова сказала мисс Хилари. — Однако гардероб тебе придется немного оживить.

— Для чего?

— Давай без обиняков, дорогая. Ты уже сегодня можешь начать работать. У меня есть славное местечко в фирме «Фокс-и-Ферст».

— Это еще что?

— Ты что, никогда не слышала ни о Фоксе, ни о Ферсте? Ты хоть воскресные газеты читаешь? Как ты вообще собиралась жить? Что, на стенографию и машинопись рассчитывала? Ты же самоучка. А Леон Фокс — один из самых известных в Лондоне людей. Холостяк. Богач. Блестящий ювелир. Бездна вкуса. А сколько выдумки — кольца для пальцев ног, кольца для носа, каменья в оправе и без, каменья на грудь, на шею, в пупок, золотые наручники для изощренных сластолюбцев, хочешь мужские, хочешь женские и так далее. Драгоценности для любой части тела, но все не ниже тысячи фунтов за штуку. Короче, им требуется девушка с культурной речью и хорошими внешними данными для работы с покупателями.

— Я бы предпочла зарабатывать на жизнь ремеслом, а не внешностью.

— Нищим выбирать не приходится, — жестко сказала мисс Хилари. — Приступай к работе немедленно. В субботу, в десять утра сюда за жалованьем. Двадцать фунтов! Дуракам везет! Все документы оформишь у секретаря. Следующий, пожалуйста!

— Простите, но сколько за меня получите вы? — поинтересовалась Джемма.

— Редко в этой комнате посетители задают мне такой вопрос. Однако это закрытая информация.

— Простите, — сконфузилась Джемма.

Мисс Хилари пристально посмотрела на нее и заявила:

— Если я умру в бедности, то виноваты в этом будут дуры вроде тебя, которых я зачем-то жалела.

Несомненно, мисс Хилари считала себя великодушной натурой.

— Пожалуйста, извините меня, — торопливо заговорила Джемма. — Я действительно очень признательна вам.

— Надеюсь, дитя мое, надеюсь.

И Джемма отправилась в знаменитую фирму «Фокс-и-Ферст», на Кэрнеби-стрит, где мимо нее пролетел из желтого «роллс-ройса» в золотую клетку лифта человек, которого ей предстояло полюбить. Леон Фокс.

Ах, мистер Фокс, мистер Фокс, Джемма любит вас. Любовь не выбирает, она бьет наповал как молния. Поразила она и сердце Джеммы, разбила на части и перемешала самую суть женской души, да так, что вовек не разберешься.



— Любовь — это одно, — много лет спустя говорит Джемма Эльзе. — Стоит ей нанести удар, как тело мгновенно начинает физиологически заявлять об изменениях в душе. Жажда плоти так сильна, что лишь недолгое время человек может прожить без секса. Чем сильнее горит любовью сердце, тем откровеннее алчность тела. Но благодарность — это не любовь. Благодарность — явление совсем иного порядка. Остерегайся предаваться благодарности. Увы, юные девушки очень падки на это, они благодарны чуть ли не каждому. Такая слабость приводит к несчастьям. Помни, твое счастье — только в твоих руках. Ты не обязана никому и ничем, даже если кто-то способствовал твоей удаче. Так ты любишь Виктора или ты благодарна ему?

— И то, и другое.

Если бы Джемма владела своим телом, она бы топнула сейчас ногой.

— Как ты думаешь, ваша встреча была предопределена судьбой или она случайна? — начинает дотошно спрашивать Джемма. — Или в тебе просто заговорила мать-природа, и, работай ты в другой конторе, ты влюбилась бы в другого женатого оборотистого мужичка, который клюнул бы на твои прелести?

Эльза в праведном негодовании. Она прожигает Джемму взглядом, в котором можно увидеть и свет большой любви.

— Не сердись, — печально говорит Джемма. — Эти вопросы я всегда задаю себе. И еще мне жаль Дженис, потому что она тоже любит Виктора.

Лучше бы Джемма не заводила разговор о Дженис, злится Эльза, но, как позднее объяснит ей Виктор, богатые ни в чем не знают меры, даже если это касается щекотливых вопросов. Неимущие порой боятся обсуждать что-нибудь деликатное, потому что заранее знают, что ничем горю не поможешь. Богатые же привыкли своего добиваться.

— Дженис только и думает, что о половичках да статуэтках. Мещанский уют! — фыркает Эльза.

— Возможно, в это воскресенье у тебя будет шанс кое-что объяснить ей, — сдержанно говорит Джемма. — Кстати, ты не боишься, что Виктор вернется к ней? Нет?

Нет. Эльза не боится.

Наконец мужчины присоединяются к дамам. Проблема библиотечной лесенки, похоже, так и не решена, но разговор пока идет о темпах инфляции, о тенденциях на рынке антиквариата, о возможной прибыли, которую обещает дать новая технологическая линия на производстве Хэмиша, о налоговой политике.

Эльза сидит, закрыв глаза. Какой был долгий, утомительный день. Уже в семь утра она была на ногах. Антикварная лавка требует ежедневной уборки, а первые покупатели ожидались в восемь тридцать. Теснота в магазине была, конечно, несусветная, но о большем помещении и речи быть не могло. Виктор и так выплачивал кредит за дом (бывший свой дом), на это уходили деньги, вырученные за продажу доли в налогово-бухгалтерской фирме. Но главное — встать на ноги. Хотя, как он справедливо заметил однажды, Эльза привыкла к тесноте и пыли, и добавил, что ему очень нравится в ней покладистый нрав.

А Дженис всегда жаловалась.

Эльза — нет. На что ей жаловаться? При всем желании не на что. Она, учитывая недостаток жизненного опыта и специальных знаний, работала неплохо: сидела на телефоне, заключала сделки, вела досье и картотеку, улещала недовольных покупателей, производила расчеты по кредитным карточкам и так далее. Она готовила Виктору ланч — чаще всего сухой рис с сардинами без масла. А что? Идеальное сочетание: углеводы — восемьдесят процентов, жиры десять процентов, белок — десять процентов. И огромное количество необходимых организму микроэлементов. Если не гарантия долгожительства, то… А этот день перечеркнул сразу несколько дней заботы о себе: сначала стресс, то есть гонка по шоссе, затем перед ужином секс, сам ужин, общество богатых и эксцентричных людей и, наконец, Дженис.

Иногда Эльза думает, что лучше бы ей не сидеть в том машбюро. Только вот Виктор…

Ах, Виктор, чудо-человек! Спасение любой компании. Смотри на него и слушай. Принц среди простых людей.

Эльза засыпает.

А когда открывает глаза, видит, что на нее с пристальным и печальным вниманием смотрят сразу трое.

Эльза заливается краской.

— Пора спать, — ласково говорит Джемма.

Глава 3

— Об этом не может быть и речи, — говорит Виктор. — Это невозможно. Я не потерплю такого. У меня нет сексуальных комплексов, но всему есть пределы.

Виктор измеряет шагами светелку Эльзы. Он в пижамных штанах (наверное, это дань возрасту), но грудь и плечи обнажены. Он поигрывает мускулами. На животе ни жиринки. Он красив. Красивый, взволнованный мужчина.

На часах два тридцать ночи. Эльза отчаянно борется со сном.

— Не спи! — теребит ее Виктор.

— Давай поговорим утром.

— Ты слишком легкомысленно относишься к своей добродетели, — укоряет он. — Впрочем, девушки твоего поколения вряд ли имеют об этом понятие.

— Не в этом дело. Просто моему организму требуется больше сна, чем твоему. Я же моложе.

Виктор с унылым видом опускается на кровать, прямо на Эльзины ступни.

— Ну вот, все-таки попрекнула меня. Я ждал, что рано или поздно это случится.

Эльза выдергивает из-под него ноги. На этой койке особенно не поворочаешься. Кстати, за время ужина смятые любовниками простыни, к стыду Эльзы, заменили свежими.

— С другой стороны, если тебе все равно, то такая сделка моему бизнесу пойдет на пользу. Ты бы видела его биллиардную, Эльза! Хэмиш еще тот барахольщик. Чего там только нет — и фарфор, и гобелены, и серебро. А гобелены, могу поклясться, елизаветинские.

Незадолго до этого разговора Виктор сообщил, что Хэмиш готов за две с половиной тысячи отдать всю биллиардную и библиотечную лестницу в придачу, если на одну ночь заполучит себе в постель Эльзу.

— Может быть, он пошутил? — говорит теперь Эльза.

— Откуда я знаю? — рассеянно отзывается Виктор.

— Или устроил тебе своеобразную проверку, — продолжает она. — Хотел узнать, что ты за человек на самом деле.

— Это и мне приходило в голову. Но чтобы пройти эту проверку, надо сказать «да» или сказать «нет»?

— В любом случае это не имеет значения, потому что я не хочу к нему в постель, — заявляет Эльза.

— Как, разве он не привлекает тебя? Я считал, что все девушки падки на миллионеров.

— Какой ты старомодный, — вздыхает она. — Все равно я тебя люблю, и тебе не придется даже думать об этом.

— Не придется? — Виктор вдруг сделал стойку, как гончая на зайца. — Что ты имеешь в виду — не придется?

Но Эльза уже спит. Просыпается она в четыре тридцать. У нее затекла ступня. Оказывается, Виктор спит, навалившись ей на ноги.

Эльза теребит его, освобождает ему место под одеялом. Он просто ледяной на ощупь.

— Мы не женаты, — вдруг заговаривает Виктор. — У тебя нет по отношению ко мне никаких обязательств. Ты должна поступать так, как считаешь нужным. Я и так уже злоупотребил тобою.

— Нет, Виктор, что ты.

— Не «что ты», а злоупотребил!

Скоро Виктор засыпает. И быстро согревается, насыщаясь женским теплом. А вот Эльзе слишком жарко и тесно. Давят тяжелые ноги Виктора. Через час он опять просыпается и спрашивает:

— А ты напечатала для Джеммы опись?

— Забыла.

— Тогда постарайся успеть перед завтраком. Она ведь ждет. Я не хочу, чтобы хорошая сделка срывалась из-за такой ерунды, — бормочет Виктор и снова засыпает. А в шесть утра, когда с рассветом появляются из мрака очертания комнаты, со скрипом приоткрывается дверь. Эльза лежит неподвижно, широко распахнув глаза, вжавшись в стену.

И вот сначала заглядывает, потом протискивается в щель, потом крадется через комнату Хэмиш-Румпельштильхен в шелковом ночном халате, цвет которого в тусклом свете зари угадать невозможно. Хэмиш пробирается к письменному столу, садится за пишущую машинку и печатает страницу за страницей. Он печатает, пока солнце не набирает утреннюю силу и халат не превращается в кроваво-алый. Или это снится Эльзе? Видит она наяву или в грезах, что Хэмиш, собираясь уходить, медлит подле ее кровати и смотрит на нее, спящую, одновременно презрительно и похотливо? И неужели ей снится, что под этим взглядом ее захватывает волна сладострастного возбуждения, которого она еще не испытывала в жизни? Это не простое вожделение, это желание беспомощного отдаться сильному, это желание нищего прижаться к богатому, это желание ничтожества напиться чужой власти. Это сладострастие во сто крат сильнее чувственного, оно исходит из самых глубин плоти и на нем, и только на нем, зиждется человеческое общество.

Эльза чувствует это — и спит. Наяву трудно постичь такое откровение.

— О, я вижу ты поработала, — в семь пятнадцать говорит Виктор. Он собирается перед завтраком вернуться в свою комнату, чтобы не смущать прислугу. — Похоже, ты делаешь успехи. Опечаток нет. Или это машинка такая? Ха, надо же, я даже не проснулся. Устал, наверное. Слушай, Эльза, если ты и впредь будешь так печатать, пожалуй, я смогу отдавать тебе счета. Сэкономим.

Эльза молчит. А что ей говорить?

— Знаешь, что меня тяготит? — произносит Виктор, пробегая пальцами по ее голой спине. Эльзу от этого пробирает дрожь. — Оказывается, в воскресенье здесь будет Дженис. Я понятия не имел об этом. Пожалуй, надо тебя в воскресенье утром отправить в Лондон. Какая у тебя красивая спина… Дженис вечно сутулилась.

Эльза плачет.

— Но, дорогая моя, так будет лучше для тебя. Я хочу пощадить твои чувства. Конечно, напрасно Джемма все это затеяла, но ее, бедняжку, можно понять. Она ведь живет, устраивая чужие судьбы, и постоянно является чьим-нибудь доверенным лицом. Кстати, она могла бы преуспеть в нашем бизнесе. Увы, никакой осторожности, только чутье на достойную вещь. У Хэмиша все наоборот. Одна осмотрительность и никакого чутья. Господи, почему деньги всегда попадают в дурные руки?

— А почему ты не хочешь, чтобы мы вместе вернулись в Лондон?

— Я бы с удовольствием. Ты что, думаешь, мне здесь так уж нравится? Здесь явно не моя стихия, а еда такая, что на несколько лет сократит жизнь любого. Но ведь все зависит от сделки. Торговля еще не закончена. Тем более, если на тебя позарился Хэмиш, то чем скорее ты вернешься в нашу лавку, тем лучше.

— Я у тебя как товар в витрине. Не забудь только ярлычок «Продано» повесить.

— Как ты неблагодарна, — вздыхает Виктор. — Я для тебя так стараюсь.

— Если остаешься ты, остаюсь и я, — принимает твердое решение Эльза. Виктор удивлен и огорчен, будто краб, которого он уже собирался съесть, зашевелил клешнями. Скоро Виктор уходит, гонимый заботой о прислуге. С Эльзой он расстался суховато, лишь клюнув ее поцелуем в нос.

Утром постельное белье снова заменили, хотя необходимости в этом не было никакой. Ночь выдалась бессонной и утомительной, но уж никак не страстной.

Глава 4

— У Джеммы от природы нет вкуса, — жалуется за завтраком Виктор. — Где это видано, чтобы копченую рыбу подавали на серебряном подносе.

Самые разнообразные блюда щедро представлены на викторианском сервировочном столике. Под крышками сохраняют жар бобы, копченая рыба, овсянка, рис с овощами, ветчина, гренки, джем, мед… Хэмиш уже позавтракал. В его меню, как видно по грязным тарелкам, входила овсянка и соль. Джемма завтракает в своей спальне.

— И кофе вдобавок растворимый, — ворчит Виктор. — Богатые скаредничают в самых безумных мелочах. Конечно, это приобретенный, а не врожденный порок.

Виктор родился в семье зубного врача и библиотекаря. Семья жила в Уинмор-Хилл — респектабельном лондонском предместье. И хоть они были бедны по сравнению с некоторыми соседями, жили с размахом и со вкусом. Граммофон играл музыку Вивальди, стены украшались репродукциями классической живописи, а в тридцатые годы в их доме находили участие литераторы, художники, ученые, бежавшие в Лондон от гитлеровского террора. Жизнь тогда была интересной и значительной. Именно этого не хватало ему долгие годы. Правда, недавно у Виктора начались жизненные катаклизмы: роман с Эльзой, расставание с семьей (это, правда, было взаимовыгодным шагом, ибо лицемерие в семье еще никому пользы не приносило), открытие собственного дела. Конечно, без стрессов не обходилось, но хотя бы он был занят и увлечен. Времени скучать не стало.

— Джемма была машинисткой, как я, — объявила Эльза, накладывая себе изрядную порцию риса с овощами, который обожала. — Она рассказывала о своей юности.

— Джемма расскажет что угодно, если этого требует какая-то цель, — машет рукой Виктор. — Хэмиш в этом смысле не лучше. Слышала, как он пел насчет того, что библиотечной стремянкой пользовалась еще его матушка?

— А что, разве нет?

— У него не было матушки, не говоря уж о папаше. Он рос в приюте, с сестрой. А потом и она умерла.

— Бедный Хэмиш.

Виктор пристально смотрит на Эльзу.

— А ты, оказывается, легко уязвима для Хэмиша. Что бы ты ни говорила, но я для тебя лишь ступенька в твоем походе за счастьем. Ничего удивительного…

Эльза даже рот открывает от такой несправедливости.

— Аппетиты у тебя солидные, — продолжает Виктор. — Представляю, на каких деликатесах ты выросла.

Детство Виктора было омрачено священной идеей рационального питания: черный хлеб, крупы, овощи. Углеводы и белки никогда не сочетались в одном блюде, витамины и препараты йода подавались к столу в таких количествах, что порой от них начиналось сердцебиение.

— Ты сегодня не в духе, — пытается отбиваться Эльза.

— Ты не совсем разумно себя ведешь, Эльза, — настаивает Виктор, швыряя вилку на тарелку, где густо навалены рыжие шкурки от копченого лосося.

Эльза встает и выходит из-за стола. На ее тяжеловатом лице написано прямо-таки ослиное упрямство. Вот с таким же выражением шла по жизни мать Эльзы, добиваясь своего вопреки нескладному супругу, вопреки ударам судьбы.

— Куда ты?

— Я забыла пилюлю проглотить, — говорит Эльза. Эта причина объяснит любое поведение.

— О, Боже, — стонет Виктор. — Сумасшедшая!

— Надеюсь, Уэнди не забывает ежедневно глотать свои таблетки, — напоследок бросает Эльза. Уэнди на самом деле не нуждается в регулярных курсах оральных контрацептивов, хотя бы потому, что она девица и, вероятно, останется таковой еще энное количество времени.

Эльза выходит, но пилюлю не пьет, а забирается в обитую кожей телефонную кабину в холле и начинает оттуда названивать своей подружке Марине. Марина с Эльзой учились в одной школе. Теперь Марина живет в доме замужней сестры, в одной комнате с четырехлетним племянником, работает в канцелярии какого-то универмага и принимает деятельное участие в Эльзином «походе за счастьем», то есть с восторгом слушает ее рассказы.

— Ну как там? — с придыханием спрашивает Марина. Она бледнолицая, немного унылая девушка, с горящими карими глазами и ровными, как палки, ногами. Необычного в ней мало, разве что высокий, пронзительный голос, который она умудряется низводить до страстного шепота.

— Замечательно, — фыркает Эльза. — Отгадай, что было на завтрак?

Марина неожиданно отгадывает.

— Отличные карты тебе выпали, Эльза. Я просто сгораю от зависти. Мне похвастаться нечем. А тут еще стиральная машина сломалась, придется теперь тащиться в прачечную. А ты, значит, будешь у миллионера в гостях прохлаждаться… Его что, нет дома?

— Почему? Здесь он.

— Богатые вечно шляются где-то. Ты, небось, понравилась ему?

— Да, думаю, понравилась, — хихикает Эльза.

— Это хорошо. Виктор твой немного очнется. Ты ему и так слишком легко досталась. Надо заставить его ревновать, Эльза.

Эльза в школе всегда слушалась Марину.

— Но я люблю Виктора. Мне не нужны никакие ухищрения.

— О да, ты любишь Виктора. Но что будет, если он вернется к своей женушке?

— Он не вернется к ней. Мы всегда будем вместе.

— Будете, если ты будешь делать верные ходы. И сейчас тебе надо переспать с этим миллионером, Эльза.

— Зачем?

— Потому что нельзя заранее знать, когда что пригодится. Если уж ты родилась на свет роковой женщиной, а с этим не поспоришь, ты должна из этого выжать все возможное.

— Как там мои? — интересуется Эльза, чтобы сменить тему. Ей по душе Маринин энтузиазм, однако она начинает сомневаться в ее житейской мудрости. Марина до сих пор живет напротив старого дома Эльзы.

— Нормально. Видела твою мамашу с супругом в пабе. У матери новая прическа — перьями. А я была там с Питом, ну, ты его знаешь. Так и несет у него изо рта! И угощал только яблочным вином, от которого голова трещала сутки. А ты с матерью так и не помирилась?

— Нет, — отвечает Эльза.

— Ну и правильно, — одобряет Марина. — Они вечно заставляют нас жить по своим правилам, а самим гордиться-то особенно нечем.

— Как ты думаешь, она скучает без меня?

— Нет. А у тебя забот и так хватает — отхватила себе антиквара, а теперь еще и миллионера присмотрела… А у меня только Пит с гнилыми зубами.

— Слушай, Марина, извини, я должна идти.

В холле появился Виктор. Настроение у него улучшилось. Он манит Эльзу рукой.

— Что, Виктор? Он, конечно. Поняла по голосу. Недоволен? Плотный завтрак действует?

Эльза кладет трубку. Она собиралась спросить у Марины совета, встречаться ей с Дженис или нет и что сказать, если они встретятся, но как всегда отвлеклась.

— Пойдем-ка прогуляемся, — настойчиво говорит Виктор и тянет Эльзу мимо почкообразного бассейна, где как дохлая рыба лежит на воде дряблоногий, бледнотелый Хэмиш, мимо розария, где усердно трудится молоденький длинноволосый садовник, дальше в рощу, где есть уединенная полянка. Идеальное место для встреч!

Здесь мило. Вьется по декоративным решеткам плющ — тот самый, который потом высаживается в фирменные горшки и продается десятками тысяч. Грациозно изогнулась Диана, богиня любви и целомудрия на мраморном постаменте. Сюда попадает много солнца, его лучи освещают густые, струящиеся волосы Эльзы, которым всегда так завидует Марина (она думает, что такие волосы могли бы полностью изменить ее, Маринину, жизнь). Виктор опускает Эльзу на теплую землю, и она утопает в потоках его жаркой страсти, не замечая или пытаясь не замечать, что спину колют мелкие камешки, а ноги — какие-то сухие ветки.

— Ну что ты, что ты, дорогой… — приговаривает Эльза. Лучше бы она не называла меня этим словом, мелькает у Виктора мысль, мать всегда так обращалась ко мне.

— Нет, ничего.

— Если не хочешь, чтобы мы с Дженис встречались — не надо.

Эльза никогда не капризничает.

— Не в этом дело.

— А в чем же?

— Ты знаешь, чего я хочу?

— Я сделаю все, что пожелаешь, — отважно говорит Эльза. — Только не слишком ли здесь открытое место… Я хочу сказать, для наших выдумок…

Но Виктор уже испробовал на Эльзе все мыслимые и немыслимые трюки и убедился, что она всегда податлива и покорна, но очень редко исступлена и активна. Ничего, научится. Молодая еще.

— Я хочу, чтобы ты отдалась Хэмишу.

Эльза молчит. Тело ее цепенеет.

— Ну что ты… Ну, не хочешь — не надо…

— Но зачем?

— Я просто хочу дать тебе свободу. Я и так зажал тебя со всех сторон, лишил…

— Значит, это не из-за твоей сделки? Не из-за лестницы?

— За кого ты меня принимаешь! — возмущается Виктор. — Я же вижу, ты заинтересовалась им. Ты сама говорила о нем с такой теплотой… Ты не представляешь, как здорово, когда можно откровенно сказать о своих желаниях. С Дженис я и подумать о таком не смел. С ней я просто не мог говорить о таких тонких вещах. А ты другая, Эльза, ты для меня как свет в окошке. Пожалуйста, Эльза. Место и время сама выберешь — днем ли, ночью ли, в траве, в кровати. Ты хозяйка.

— Если это действительно для тебя так важно… — с сомнением произносит Эльза, но ощущает, как жизнь возвращается в ее тело и как разгорается внутри жар сладострастия и страха. Ей чудится, будто она на пороге нового мира, сделай шаг — и ты там. Но обратного пути нет. — А как же Джемма? — наконец спрашивает она, когда Виктор отрывается от ее губ.

— Насколько я помню, ты никогда не спрашивала «а как же Дженис», — твердо говорит Виктор. — Поздно сейчас вводить новые правила. Впрочем, Джемму я беру на себя.

Вряд ли Виктор и Эльза имели в виду одно и то же.

— А ты не будешь потом плохо думать обо мне? — робко интересуется Эльза.

Виктор смеется.

— Ты в два раза моложе меня, но такая же старомодная, — говорит он. — Нет, я жутко люблю тебя!

Из уважения к женской застенчивости Виктор уходит первым. К тому же он спешит к Хэмишу — им есть, что обсудить. Эльза появляется через несколько минут, счастливая и румяная. Она задерживается в розарии, чтобы полюбоваться утренним блеском Айсберга и Эны Харкнесс[5].

— Какой у тебя свежий цвет лица, дорогая, — раздается голос Джеммы. Она появляется на своем троне с другой стороны розового сада. Джемма делает несколько поворотов у квадратов розария, легко управляясь со множеством рычагов и ручек. — Ты совсем не такая как Дженис. Она всегда бледная, рассеянная. Да, спасибо за опись. Великолепная работа. Я боялась, что слишком поздно обратилась к тебе, но управилась ты быстро. Молодец. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я и сегодня дам тебе несколько листочков… Знаешь, всю ночь сидела, делала очередную опись. Но я такая дотошная. Понимаю, что чрезмерно, но ничего не могу поделать. Деньги — страшная тирания. А ты хорошо спала?

— Да.

— Вот он — сон праведницы. На завтрак вам подавали рис с овощами?

— Да.

— Надеюсь, наконец-то он съеден. Мы столько раз замораживали и разогревали это блюдо, что не поверишь. Но свежесть гарантирована. Пойми нас правильно, продукты дороги, а выбрасывать хорошую еду просто преступление, не правда ли?

— Конечно.

Джемма одета в бледно-желтую блузу, этот цвет безжалостен к ее лицу. Она выглядит усталой, нездоровой. Утренний свет, который превращает Эльзу в естественный элемент пышного цветочного орнамента, уродует Джемму так, что исчезает в этой картине гармония. Джемма знает, что она — это много раз остывшее и подогретое кушанье.

— Тебе нет нужды все время соглашаться со мной, — замечает Джемма. — Наверное, это Виктор посоветовал тебе кроме «да и нет» ничего не говорить.

— Да, — искренне удивляется Эльза.

— И ты его слушаешься! Замечательно! Нет, ты определенно напоминаешь мне мои юные годы. Пойдем, посидим у бассейна, Эльза. Нам подадут кофе со льдом и бисквиты. И я продолжу свой рассказ.

— Я думаю, Виктор ждет меня в библиотеке.

— Ты уже достаточно сделала для Виктора сегодня, — едко говорит Джемма.

Эльза вспыхивает. Неужели Джемма подсматривала? Вдруг она слышала их разговор? Может быть, в статуе Дианы спрятан микрофон? Нет, вряд ли. Если бы Джемма узнала об их замыслах, она не была бы сейчас так дружелюбна. Она пребывала бы в бешенстве, как Шейла, мать Эльзы, когда нашла у мужа в кармане записку от любовницы… Наверное, так и подобает вести себя обманутой жене? Или у богатых и тут все иначе?

Джемма предлагает Эльзе сесть на мягкую скамеечку у ее ног и возвращается к своему повествованию, останавливаясь только для того, чтобы взять себе или предложить собеседнице очередной бисквит. У Эльзы возникает неприятное ощущение, что она полнеет. С чего бы это?



1966-й год.

Ах, эти прошедшие года! Чего мы только не повидали с тех пор, чему только не научились. Итак, первое место работы для Джеммы оказалось последним.

Офис фирмы «Фокс-и-Ферст» занимал два верхних этажа здания на Кэрнеби-стрит, где и застыла на ступенях Джемма, сходу влюбившаяся в ладного и молодого мистера Фокса. Седьмой этаж занимают канцелярия, служебные комнаты мистера Ферста и демонстрационные залы, а пентхауз[6], куда можно попасть по резной винтовой лестнице, отдан для личных апартаментов мистера Форса.

Дорогостоящий ремонт чудесным образом превратил убогие комнатки и тесные коридоры в светлое пространство. Бесконечные зеркала и огромные стекла раздвигали стены, а чья-то психоделическая фантазия разрушила и привычные пропорции помещения. Для этого щедро использовалась игра света, панно-«обманки» и прочие мелочи, вроде блестящей краски и переливающегося паркета. А далеко-далеко внизу любой, кто осмеливался подойти к стеклянной стене, видел скопления детей земли с их вечными цветами и травами.

В интерьере помещения почти отсутствовали углы; столы имели яйцевидную форму, папки с файлами хранились не в шкафах, а в каких-то розовых пластиковых шарах, громоздящихся друг на друге, как икринки какого-то неведомого земноводного. В демонстрационных залах образцы ювелирных изделий покоились в шарообразных витринах или были подвешены на цепочках прямо с потолка. И в центре этого пространственного безумия стояла Мэрион Рэмсботл. Знакомьтесь: Мэрион Рэмсботл, двадцать восемь лет, телосложение крепкое, коренастое, во взгляде — решимость, на сердце — отчаянная тоска. Была одета в дешевую черную юбку и белую блузку. О внутреннем мире можно догадаться только по черным чулкам в сеточку и ярко-зеленым, с атласным бантиком, туфелькам на каблучках. Волосы Мэрион зачесывала назад и так густо покрывала лаком, что нарушить это гало вокруг головы не мог никакой ветер. Лицо Мэрион было бледненьким и прыщеватым, выражение имело лицемерно-доброе или снисходительно-кислое. В момент встречи Джеммы и Мэрион последняя держала в пухлой руке плексигласовую лейку и собиралась поливать бесконечные цветы в горшках.

Джемма была наполовину огорчена, наполовину воодушевлена, увидев здесь такую заурядную личность. Если оставить без внимания чулки и туфли, эта Мэрион вполне могла бы петь в церковном хоре где-нибудь в провинции. Если, конечно, такие чулки и туфли можно оставить без внимания. Что нереально.

— Значит, ты и есть новенькая, — пропела томным голосом Мэрион. — Нам уже звонили из агентства. Ну, ты хотя бы блондинка. Последней у нас работала некая Офелия, так та была рыжая. Этот цвет дисгармонирует с обстановкой. Кстати, она продержалась только неделю.

— Почему? — удивилась Джемма, неотступно следуя за Мэрион по «зарослям» комнатных растений и слушая их диковинные названия: крокус, пассифлора, олеандр, стефоногис, маранта, веделина. Как печально звучали из уст Мэрион их имена. Пафиопедилюм Сукхакула… Ей приходилось повышать голос, чтобы преодолеть какой-то шумовой фон, происхождение которого сначала было Джемме непонятно. Только увидев фонтан в глубине демонстрационного зала, она поняла, что шум исходит от гнусавой болтовни попугаев, которые обитали в позолоченной огромной клетке-мечети прямо над водой.

— Эта работа не всем подходит, так же как и стиль офиса не всех устраивает, — тем временем объясняла Мэрион. — Бумага от вечных брызг отсыревает, чернила расплываются, да и попугаи то и дело вырываются из своей клетки и всюду гадят. Но я-то считаю, что эта Офелия побоялась растолстеть от бесконечных дегустаций. Мистер Фокс любит экспериментировать с кулинарией и всегда спрашивает чужое мнение. Я сама плохо разбираюсь в деликатесах и иноземных яствах. Всякая еда хороша на своей родине. А в других странах ее только портят, тебе не кажется?

— Точно!

— Смотри, не заливай Саликс Сетсубра[7]. Это настоящий дьявол. В помещении его вырастить — сущая мука. Вообще, не стоит рваться сюда на работу, хотя преимущества свои есть. Я работаю в основном для мистера Ферста. В его руках все сделки, а главное — финансы. А мистер Фокс — это душа фирмы. Гений дизайна. Ты будешь работать под его началом.

Мистер Фокс! Не зная, кто он и что он, Джемма уже любила его. А что это за шаги над головой? Конечно, это вы, мистер Фокс. Что вы думаете, что чувствуете? Знаете ли обо мне?

— А что же буду делать я? — настаивала Джемма.

— Любая работа хороша. Я, например, занимаюсь всякими скучными вещами — машинопись, досье, файлы и прочая ерунда, которой сторонятся другие. А я нет. Таков уж мой удел. Ты будешь вести «паблик рилейшенз»[8]. Работа с клиентами. Демонстрация некоторых моделей. Мистер Фокс любит со стороны посмотреть на свои творения.

— Что, и раздеваться придется?

— Если это серьги, нет, конечно. Но как можно демонстрировать самоцветы для пупка или лобковые кулоны, не снимая одежды? Но ты не переживай. Мистер Фокс своих сотрудниц за людей не считает. Вот если бы ты была титулованная особа, или знаменитая фотомодель, или богатая наследница, или светская скандалистка — вот тогда да. Тогда держись.

Мистер Фокс! Джемма уже здесь. Я, Джемма, здесь. Вы слышите?

Джемма подходит к окну и с опаской смотрит вниз. Игрушечные машинки и людишки снуют по улицам. Полукруглые, во всю стену окна не имеют ни карнизов, ни перил изнутри. Тонкое стекло от пола до потолка — и все. Отсюда запросто выпадет не только ребенок, но и взрослый мужчина.

— Держись подальше, — резко сказала Мэрион.

— На вид не очень надежно.

— Так и есть.

— Этак и беда может с кем-нибудь приключиться.

— Точно. Но я предпочитаю на эту тему не разговаривать, — фыркнула Мэрион. — Амариллис каждый день надо поворачивать, иначе вырастет однобоким.

— А что за происшествие было с окнами?

— Да я пошутила, пошутила, — отмахнулась Мэрион, но Джемма со времен тесного общения с Гермионой, Ханной, Хелен, Гортензией и Элис твердо знала, когда ее обманывают. — Рухнуло одно стекло. Утром я вошла — стены нет. Целую неделю не могли вставить. Никто не хотел браться за такую опасную работу. Мистер Фокс собирался предъявить претензии архитектору, но тот давно погорел. Ничего, мистер Ферст все-таки его достал — через суд. А вот мои гиацинты. Этот копировальный аппарат — их страж. Главное, чтобы мистер Фокс их не видел. Увидит — выбросит из окна. Он не выносит ничего обыкновенного. Так, с цветами познакомились теперь начинай изучать каталоги, цены и список клиентов. Вдруг кто-нибудь из заказчиков позвонит. Такое, правда, нечасто случается, но… Вот здесь заказы по почте. Мистер Фокс целыми днями ходит по светским раутам в поисках выгодных контактов. Или сидит у себя в пентхаузе, эскизы делает. Он не любит, когда его беспокоят.

Мистер Фокс! Это я, Джемма. Мистер Фокс, я собираюсь нарушить ваш покой. Я собираюсь лишить вас покоя, слышите?

— Вся беда в том, что у меня все эмоции на лице, — уныло говорит Мэрион. — Когда я вижу брошь за четыре тысячи фунтов, я начинаю неудержимо смеяться.

— Я смеяться не буду.

— Смотри, а то от этих цен голова кружится. Начинаешь браться за восьмитысячные экземпляры, и четырехтысячные кажутся уже дешевкой. Вот на это и клюют покупатели, на это и рассчитывает мистер Фокс. Знаешь, он работает только с золотом, а эскизы — из карамельной массы. Да-да, из обычной кондитерской «тонкой нитки» сплетет что угодно. Потом из золотой нитки повторит. Вот, например, этот головной убор. Ну, не корона ли? Это еще не самый дорогой. Кстати, то, что я держу в руках — как раз «сахарное» изделие, покрыто полиуретаном для прочности — и выставлено в салоне. А вот такие «наручники» продаются очень хорошо. А это украшает «нижние кудряшки». В общем на любителя. Лично мне это не по вкусу. Не потому что я такая чопорная, напротив, я вполне современна в этом смысле, но я не люблю то, что мне не по вкусу. В частности, секс со всякими прибамбасами.

Мэрион, казалось, вот-вот заплачет.

— Я делаю свое дело, делаю неплохо, продолжала она. — Таким, как я, всегда найдется достойное место, правда?

Те же самые слова говорила однажды Джемме супруга того самого зубного врача. Она действительно работала не покладая рук — и в приемной на записи, и в кабинете как медсестра. С ее помощью оборотистому дантисту удавалось экономить на налогах. Руки этой женщины были куда мягче и ловчее, чем руки самого доктора, ее умение сострадать — искренне, речь — приветлива, а ее деловая смекалка вызывала зависть. Но была плоской ее грудь, бледной — кожа; торчали вперед зубы, кривыми были ноги. Как бы ни преуспевал ее супруг, она всегда ценила себя очень низко и только повторяла: «Найдется и мне в жизни какое-нибудь местечко». Глядя на нее, Джемма всегда удивлялась, почему она ладит с мужем, который при первом же удобном случае лезет молодым пациенткам за пазуху. Точно так же Джемма удивлялась, зачем миссис Хемсли завела аж пять дочерей в ожидании сыночка.

Но Джемма, не забывайте, была юна, заносчива и хороша собой. Она смотрела на Мэрион, девушку трепетную, безобидную и невзрачную, и испытывала двоякое чувство симпатии и презрения. Вдруг что-то подсказало Джемме переменить позу, и она незаметно чуть изогнулась, так что все ее округлости приняли наиболее выигрышный вид. Чудесным образом произошло так, что даже нелепая длинная юбка перестала казаться провинциальной, а стала, наоборот, пикантной.

Где же вы, мистер Фокс?

Тем временем по лестнице вниз сошел неожиданно мистер Фокс, скользнул взглядом в сторону Джеммы, сказал скороговоркой:

— О. Новая сотрудница. Подойдешь, пожалуй. Покорми попугаев. Воду им только из бутылок наливать, из-под крана — ни в коем случае. Хлорка.

И снова взбежал по лестнице, оставив за собой сильный запах чеснока и талька. Мужественность его производила необычное впечатление — изящное тело, маленькие, туго обтянутые голубыми джинсами ягодицы, немного порывистые движения и при этом почти по-женски красивое лицо. Поражали огромные глаза, яркие губы, светлая кожа. На этом фоне шелковистая бородка казалась явлением чуждым, будто досталась ему от другого человека, из иных времен… Он напоминал… кого же? Так, так. Сейчас, сейчас. Ага! Дешевое шарлатанское шоу под названием «Уроды рядом с нами». Да, на это гнусное шоу и пробрались однажды под предводительством Джеммы Гермиона, Ханна, Хелен, Гортензия и малышка Элис. Билетов у них не было, они пролезли под парусиновые «стены» тайком; бюджет не позволял миссис Хемсли развлекать своих наследниц, потому они впали в настоящий восторг, так что потом крошка Элис не выдержала и поделилась с матерью «эстетическими впечатлениями». Невольное предательство свершилось, и в жизни девочек впервые разыгралась настоящая буря. Миссис Хемсли рвала и метала, но ее возмущал не сам факт тайной вылазки и не сомнительное качество шоу-программы, а коварство родных дочерей, которые презрели ее материнские старания и сели на одну скамью с простыми детьми, сели они, дочери викария, небом призванные быть примером для других… и так далее. Вот тогда «особенные дети», дочери викария, узнали, что же такое гром небесный.

Как бы то ни было, молниеносное явление и исчезновение мистера Фокса привело Джемму в полный восторг и подтвердило, что пресловутое шоу попалось ей на жизненном пути неслучайно, что гермафродит, бородатая женщина и мужчина-ящерица были символами огромного значения, которые ни Джемма, ни, разумеется, миссис Хемсли распознать тогда не могли. Возможно, Элис, невинная душа, сердцем чувствовала что-то и хотела предупредить Джемму о пагубности будущих страстей… Увы, малышка не умела читать символы.

— С попугаями я уже управилась, — кисло сообщила Мэрион. — Идем, покажу картотеку. Раскладывать будешь по фамилиям. Розовые — в эти ящики, зеленые — в те, белые — сюда. Птичью клетку надо мыть раз в неделю горячей водой, раз в месяц холодной. Иначе начнется вонь, а мистер Фокс этого не любит.

— А мистер Ферст? Что он из себя представляет?

— Не жадничай, — кратко молвила Мэрион, и на ее лице мелькнул ужас. Джемма удивилась. Чего бояться тем, кто служит сильным мира сего, будь то короли, церковники, миллионеры или модные ювелиры. Брадобрей переживет революцию, лакей пройдет любой переворот и квалифицированная машинистка найдет работу при любых режимах, даже если все кругом будет залито кровью. И Мэрион, которая своими глазками-пуговками смотрит на ряды цифр, триумфальным парадом возвещающих об успехах «Фокс-и-Ферст», найдет себе применение, пусть после лишений, унижений, обманов и оскорблений, но найдет.

Так чего же она боялась?



Джемма замолкает. Из дома стремительно выходит Виктор, судя по всему из библиотеки, и исчезает в парке.

— Какой красивый мужчина Виктор, — говорит Джемма. — Некоторые мужчины с возрастом становятся только привлекательнее. Я так понимаю, сверстники тебя не интересуют?

— Нет.

— Одобряю. Правда, это не совсем честно по отношению к старшим сестрам.

— Я старшая в семье.

— Я говорю не о твоей семье, а о человечестве в целом.

Эльза вспыхивает и от досады чуть не скрипит зубами. Сколько можно снисходить до нее, делать одолжения? В душе у Эльзы вспыхивает боевой задор. Если есть возможность затащить в постель муженька Джеммы, то, видит Бог, это надо сделать. Хотя бы в отместку.

— Не переживай, — говорит Джемма, похлопывая Эльзу по белой коленке. — Я прекрасно понимаю, что у тебя на душе. Да, я старомодна, порой сужу о людях ханжески. Но не забывай, что меня растили в глухие, темные годы, когда мужчина был единственным билетом в будущее. А ты росла уже при ярком свете самосознания. У тебя как у женщины масса преимуществ: ты свободна от страха забеременеть, ты свободна в выборе партнера, ты можешь на равных жить с ним, а можешь расстаться, ты можешь практиковать самый изощренный секс, а можешь не заниматься им вовсе, и никто не будет судить тебя. Ты стоишь на своих ногах крепко и сама за себя отвечаешь. Однако стоять надо на земле, а не у Дженис, например, на пальцах. Она не так проворна в жизни, как ты. И потом весовые категории у вас разные. Не совсем честная игра получается.

К большому облегчению Эльзы к ним подходит Виктор. Он в прекрасном настроении.

— Отличный у тебя шифоньер, Джемма. Тот, что в библиотеке, — говорит он. — Но зачем ты выкрасила его в алый цвет?

— Потому что я люблю алый цвет, — упрямится Джемма.

— Ты уже большая девочка, Джемма, — снисходительно улыбается Виктор. — Ты должна разбираться, что может нравиться, а что нет.

— Будешь советовать? Такие советы недешево обходятся.

— Только не мои.

— Хэмиш продаст тебе все скучное барахло из биллиардной?

— Похоже на то.

— Хорошо. Полагаю, барахло это не такое уж никчемное, а наоборот, ценное. Смеешься, наверное, над нами?

— До колик. Разве не заметно? Кстати, ты знаешь, что твоя гладильная доска из мореного дуба?

Джемма заливается веселым смехом.

— Эльза, — говорит она, успокаиваясь, — пожалуй, тебе стоит пойти в библиотеку. Хэмишу может понадобиться твоя помощь. А нам с Виктором надо кое-что обсудить.

— Ну, давай, беги, — торопит Виктор. Точно так же он говорил Уэнди, едва та встала на ножки. Уэнди с годами превратилась в прекрасную бегунью. В школе она была среди лучших спортсменов. — Беги, Эльза, беги!

Эльза встает и идет в библиотеку. Коленки подгибаются. Сердце болит. В желудке тяжесть плотного завтрака. Эльза чувствует, как за ней наблюдают две пары глаз, как пожирают они движения ее ягодиц под тугими джинсами. Еще рано утром, предвкушая жаркий день, Эльза до колен закатала штанины. Лучше бы она этого не делала.

Раздается громкий голос Джеммы. Эльза оборачивается.

— Эльза, сколько детей в вашей семье? Ты говорила, из них ты старшая.

— Семеро.

— Какая прелесть! Вот это плодовитость! Наверняка и у тебя это в крови. А наша ветвь тупиковая. У нас с Хэмишем нет детей. Печально, но зато мы сами живчики хоть куда. Природа берет свое.

Эльза собирается ответить, но царственным кивком Джемма отсылает ее прочь. Прячет глаза Виктор, и Эльза молча тащится в библиотеку.

Хэмиш сидит у стола в громоздком якобинском кресле с высокой спинкой. Хэмиш сегодня в свободной рубашке с открытым воротом, которая должна подчеркнуть неофициальный характер этой встречи, но жесты его по-прежнему скованы, а на лице смесь досады и смущения. Он нервно поигрывает ножичком с резной рукояткой из слоновой кости, но соблюдает при этом должную осторожность — нож острый. Улыбка его вымученная. Он и в лучшие времена не умел толком улыбаться, но видел, как это делают другие, и теперь следовал их примеру.

— Значит, ты все же соблаговолила прийти?

Голос у Хэмиша резкий, неприятный.

— Меня к вам послали. — Эльза переминается с ноги на ногу. Вот так, бывало, стояла она перед директрисой, которая тоже улыбалась с трудом и говорила таким же неприятным голосом, стараясь показаться доброй.

— Девушки все одинаковы. Вы не хотите брать на себя ни капельки ответственности за свои поступки, — говорит Хэмиш, слово в слово повторяя давнюю сентенцию директрисы.

— Если мы все одинаковы, почему выбор пал на меня?

Сказала это Эльза или только хотела, да побоялась?

Хэмиш уже не улыбается. Муки закончились. Жестом он велит Эльзе сесть рядом.

— Итак? — спрашивает она, когда его молчание становится невыносимым.

— Непохоже, чтобы я тебе очень нравился, — жалуется Хэмиш. — Кстати, твой Виктор имел нахальство предложить мне за этот стол всего две сотни. Две сотни за настоящий шедевр! Где еще увидишь такой дуб? У Сотби я однажды встретил нечто подобное, так цена была выше четырех тысяч.

— Возможно, это современная копия. Они довольно часто встречаются. — Уж Эльза-то знает.

— Вздор, — возражает Хэмиш. — Взгляни, какое дерево… старое, тронутое временем.

Он уже теряет уверенность.

— Есть такие «мастера» Что угодно состарят.

— Люди вроде Виктора?

— Нет, конечно! — кричит Эльза. — Виктор самый надежный и порядочный на свете. У него бывают заскоки, даже чаще, чем я думала, но в отношении мебели он никогда не обманывает клиента. Он любит все это старье так, как он любит… — Эльза замолкает. А что еще Виктор любит?

Хэмиш снова выдавливает улыбку.

— … как он любит жизнь, — заявляет девушка.

— А тебя он любит? Любит? — скрежещет Хэмиш.

— Он ради меня готов на все, и я для него все сделаю, — говорит Эльза, но голос ее постепенно теряет уверенность и силу. Все эти откровения вчерашние. Сегодня царствует иная правда. Вчера Эльза любила Виктора, как безоговорочно любит ребенок отца. Сегодня она заглянула в лицо настоящего Виктора, а слова говорит вчерашние. По привычке. Из глаз выбегают робкие слезы.

— Ты плачешь, — произносит Хэмиш, отворачиваясь. Заметны ли будут его слезы за этими толстыми стеклами очков? Точно так же отворачивался от всех отчим Эльзы, когда на него находили приступы самоуничижения. «Люди меня не любят, — говорил он, — я для них пустое место. Единственное, что они видят во мне — погоны и нашивки на рукаве».

— Ты не должна плакать, — продолжает Хэмиш. — Такие красивые женщины не плачут. А я люблю красоту. Всю жизнь я тянусь к красоте, а она ускользает. Понимаешь? Я калека.

Эльзе интересно, и она прекращает плакать. Что же он имеет в виду?