Глава 13

— Этим утром у меня столько дел, что придется пока оставить тебя, — говорит Джемма Эльзе. — К ужину приедут Рэмсботлы. Для нас с Хэмишем это дежурное воскресенье.

— Что значит — дежурное?

— Значит, что мы выполняем светские обязанности, а не занимаемся чем душа пожелает. Такой день выпадает раз в шесть месяцев. Я хочу, чтобы ты не вставала и не выходила из комнаты. Беременность должна «укрепиться».

Джемма желает иметь совершенное дитя, из которого вырос бы совершенный человек. К Хэмишу судьба не благоволила. Ее саму судьба выпустила в мир веселой, сильной, красивой, любвеобильной — а потом разом все отняла. Поэтому Джемма хочет взрастить дитя с самого зачатия, как взращиваются в теплицах Хэмиша искусственно выведенные гибриды-диковинки. Только безукоризненная техника взращивания, помноженная на пристальное внимание, позволяет явить миру новый цветущий организм.

— Люди приносят пользы больше, нежели вещи, — заявляет Джемма ошеломленной Эльзе. — Вот бы понять это твоему Виктору. Людей можно реставрировать, полировать, обновлять, совсем как комоды и ширмы. Только это много интереснее! Да, Эльза, прошу тебя, думай только о приятном. Эмбрион требует благостного эмоционального фона. Мы будем заботиться о твоем покое и счастье. Днем Энни принесет тебе молока. А сейчас возьми вот это — тут всего несколько страниц. К полудню сможешь напечатать? Я ни в коем случае не хочу утомлять тебя, но нет ничего полезнее, чем заниматься любимым делом, в котором знаешь толк.

Джемма запирает за собой дверь. Не стоит позволять Виктору являться сюда. Он может испортить драгоценный генный коктейль.

Эльза встает с кровати и смотрит, что за работу подсунула ей Джемма. Джемме, оказывается, нужны — в трех экземплярах! — списки ингредиентов для деликатесных японских закусок. Суши и даши, мушимоно и яхимоно, суномоно и набемоно не приготовишь из первых попавшихся продуктов. Ну и почерк. Списки эти должны быть отправлены в разные фирмы-импортеры, от которых требуется сообщить ассортимент, цены, возможные скидки, условия и сроки поставок. Джемма, как инвалид, надеется, что токийские партнеры пойдут навстречу несчастной женщине и согласятся снизить расценки, учитывая, что в ближайшем будущем Джемма собирается пройти курс японской кулинарии.

Эльза откладывает эту ересь и снова ложится. Она ждет, когда Виктор придет спасать ее. Должен прийти. Или Хэмиш должен развестись с Джеммой и жениться на Эльзе. Теперь Эльза нисколько не сомневается в своей беременности. Внутри у нее все щекочет и покалывает, а снаружи ее будто ватным одеялом укутало. Ей темно, тепло, тихо. Шейла, матушка Эльзы, тоже всегда угадывала зачатие с точностью до минуты. Так и говорила: «Ну вот, одеяло снова появилось!» Похоже, природа сама заботилась о своих дочерях, как старушка заботится о крикливых попугайчиках и накрывает их клетку темным платком — отдыхайте, милые.

Аборт? Нет. Эльза насмотрелась проспектов и фильмов, которые щедро распространяет Общество защиты нерожденных. На нее это всегда производило сильное впечатление. Она даже принимала участие в марше протеста против абортов. И по иронии судьбы попалась в свою же ловушку.

Вскоре действительно является Хэмиш. Он садится за стол, начинает печатать. Что, может, признается ей в любви? Сделает предложение? Предложит неофициальное сожительство?

Нет.

— Брак — один из самых непостижимых институтов человеческого общества, — вместо этого говорит Хэмиш, выстукивая невиданный рецепт, в котором и рисовая лапша домашнего приготовления, и пряности нужны нездешние, и даже кубики куриные недопустимы. — Тебе кажется, ты женишься на взбалмошной, пустоголовой девчонке, что, кстати, совершенно расходится с твоими представлениями об идеальной супруге, а в результате получаешь кого? Джемму! Мне достается Джемма. Мне, который даже ботинки ее облизывать недостоин. Я начал с того, что сжалился над ней. А теперь я преклоняюсь перед этой женщиной и не перестаю удивляться, почему она столько лет терпит меня.

— Может быть, из-за денег, — не без злого умысла говорит Эльза.

— Она презирает мои деньги! — резко восклицает Хэмиш. — Все презирают меня и мои деньги. А Джемма — это само великодушие во плоти. Далеко не всякая жена способна на такую жертву — предложить своему мужу зачать ребенка в чреве другой женщины.

— Далеко не всякая «другая» женщина согласится на это, — замечает Эльза, поплотнее заворачиваясь в одеяло.

— Думаю, согласятся многие, когда убедятся на твоем опыте, Эльза, что это выгодное предприятие. Мы с Джеммой решили выплачивать тебе двадцать пять фунтов в неделю со дня установления беременности плюс шесть месяцев после родов. Полагаю, ты согласишься, что это очень щедрое предложение.

Взгляд Эльзы, вероятно, показался Хэмишу недовольным, потому что он быстро добавил:

— И полный пансион, конечно.

— Я не намерена жить здесь, что бы ни случилось! — возражает Эльза.

— Однако именно этого хочет Джемма. Она собирается обеспечить тебе лучший уход и питание. Это возможно только дома. Беременность — дело нешуточное. Посмотри, каково пришлось бедной Энни: стоило поволноваться из-за Джонни — и выкидыш. Джемма страшно переживала. Девочка была.

Хэмиш заканчивает печатать, встает, вежливо кивает и уже на пороге говорит:

— Я отнесу Джемме списки-заявки, скажу, что это напечатала ты. Пусть у нас с тобой будет маленький секрет… еще один.

В полдень мужчины решили выпить по стаканчику. Тут Хэмиш и предложил Виктору сокровища биллиардной всего за тысячу фунтов. И стремянку, разумеется, в придачу.

— Я сделаю тебе одолжение и дам за это барахло десятку, — говорит Виктор. — И считай, что ты счастливчик. По условиям сделки ты не должен был обрюхатить Эльзу. В чем я, кстати, сомневаюсь. Если ты вообще смог трахнуть ее.

— Не надо напрасно горячиться, — замечает Хэмиш. — Конечно, есть основания сомневаться в плодовитости моего семени. Я человек пожилой и нездоровый, не в пример тебе. Но и ты, между прочим, не особенно блистал мужской силой сегодня ночью. Джемма даже разочарована.

Виктору нечего сказать.

Потом торги ненадолго возобновляются; от тысячи фунтов стороны так и не уходят.

Эльзе позволяют спуститься к ланчу. Бульон, ростбиф, картофель, морковь, зеленый горошек, йоркширский пудинг, яблочная слойка со сливками. Меню как в вагоне-ресторане, замечает про себя Эльза, но ест с аппетитом. Она жутко голодна.

Обстановка за столом, как ни странно, непринужденная. Внешне, во всяком случае. Еще бы — столько гостей! Мистер и миссис Рэмсботл, бывший местный викарий со своей молодой женой. Он потерял приход не из-за развода, а из-за повторного брака с юной прихожанкой, которой едва исполнилось шестнадцать лет.

— Как же преуспела в жизни наша Джемма, — доверительно сообщает Эльзе миссис Рэмсботл. — И ведь совершенно не возгордилась, ну ни капельки! Помнит старых друзей… Она жила у нас, когда впервые приехала в Лондон. Мы были ей вместо отца-матери. Своих родителей у бедняжки не было… У нас тогда будто дочка появилась! Правда, и своя была; да, Мэрион наша… но боюсь, у нее жизнь не слишком удачно сложилась.

— А что с ней стало, где она сейчас?

— В клинике, дорогая, в клинике. Нервы. Мы навещаем ее каждое третье воскресенье месяца. Сегодня, однако, приехали сюда. Но Мэрион все поймет и не обидится, в душе она добрая девочка. Теперь она уже не сердится и не жалуется, как раньше. Конечно, седативная терапия помогает.

— Я вижу, Джемма по-прежнему увлекается традиционной английской кухней, — говорит мистер Рэмсботл. — Что же, я сам вернулся к ней с недавних пор. Мы с тобой везде побывали, правда, мамочка? Всего отведали и скажем: в гостях хорошо, а дома лучше. Так-то, девушка.

— Мы даже летали на первом «Конкорде», — добавляет миссис Рэмсботл. — Но, должна сказать, шокированы. Нет, не ценами, а ощущением полета в поднебесье над малюткой-Землей.

— Да, были счастливые времена, когда человек ничего не ведал, — мрачно замечает мистер Рэмсботл. — Между нами духовное лицо! — вдруг восклицает он. — Можем ли мы надеяться на его мудрость, с которой он успокоил бы нас?

Бывший викарий изумлен.

— Столько дурных дел творится рядом, — поясняет свою мысль мистер Рэмсботл.

— Мир нисколько не изменился за сотни лет, — сухо говорит викарий. — Каждый видит его по-своему — вот и весь секрет.

Он накалывает кусочек сочного ростбифа и, ничуть не смущаясь, кладет его в приоткрытые губки своей юной женушки.

Взгляд у нее чуть укоряющий, но вкусненькое мясо ей нравится, и она не ропщет, не сердится: невелик грех. Отмолим.

Супруги Рэмсботл несколько удручены приземленностью разжалованного викария. Они умолкают, отказываются от кофе и начинают внезапно собираться в клинику к Мэрион. Однако речи их по-прежнему благодушны.

— В конце концов, — говорят они, — у нас только раз в месяц есть возможность повидать нашу девочку, нашу плоть и кровь родную. И как же ей повезло с лечением! Какая клиника — вы бы знали! Какой вид из окна! Сердце сельской Англии.

Джемма провожает старых друзей, ласково машет им на прощание, и Виктор получает шанс побыть наедине с Эльзой. Эльзе запретили пить кофе, но позволили позвонить подруге Марине. Она закрылась было в кабине с креслом, но туда проник Виктор.

— Господи, Эльза, — вздыхает он. — Уж ты прости меня. Ничего, как-нибудь выберемся.

Виктор сажает Эльзу на колени. В глубине кресла, за выцветшими древними ширмами кабины его совершенно не видно, и он может беспрепятственно воспользоваться ее прелестями.

А Эльза умудряется одновременно говорить по телефону.

— Что там случилось, Эльза? — беспокоится в трубке Марина. — У тебя такой странный голос.

— Нас использовали. Нагло использовали, — прерывисто говорит Виктор чуть ли не в самое ухо Эльзе. — Оказывается, нас пригласили лишь на дежурные выходные! И что за публика за столом собралась! Нет, это просто оскорбление. Все было заранее рассчитано. Покупать его биллиардную! Да там один хлам! Обман! Они и на тебя нацелились неспроста. Это все Джемма с ее куриными мозгами.

Он наконец затихает. Ему стало легче: вот она, Эльза. Рядом. Знакомая. Теплая. Привычная. Он смыл скверну, ниспосланную коварным чужаком. Все. Теперь Виктор спокоен. Теперь можно и расслабиться. Временно хотя бы. Эльза все это время без особого успеха пыталась пересказать Марине содержание заявок, которые в печатном виде требовались Джемме.

— Что за вздор! — обрывает ее Марина. — На что ты тратишь время! Да и телефонный счет тебя неприятно удивит. — И Марина кладет трубку.

Виктор торопится вернуться в гостиную, пока его не хватилась Джемма. А Джемма ждет. Свой главный козырь она еще не разыграла. Но наконец-то! Является козырная дама по имени Дженис. При ней свита — дочь Уэнди и красивый, ладный парень. Вот только под глазом у Дженис огромный синяк.

— Боже всемогущий! — восклицает Виктор, увидев травмированную жену. — Что случилось?

Он хватает ее за руку, но Дженис холодно отстраняется.

— Ты здесь не при чем, — говорит она.

— Кто это? — строго спрашивает Виктор у дочери. Перед ним Ким.

— Мы живем вместе. У меня в комнате, — просто отвечает Уэнди.

А посреди гостиной на круглом столике уже красуется именинный торт: огромный, на серебряном блюде, с кружевами розового и белого крема, с надписью «С днем рождения, близняшки!» Надпись сделана из мельчайших карамельных шариков.

— Каждую горошинку пинцетом укладывала, — гордо заявляет Джемма.

Кроме торта к чаю поданы деликатесные закуски и маленькие пирожные, серебряные приборы, антикварные чашки. Для гостей поставлены бамбуковые японские стулья, до смешного неудобные. Из магнитофона плывет музыка — негромко играет камерный оркестр. Для отсутствующих сегодня музыкантов расставлены пюпитры и стулья.

В гостиную входит Эльза. Ей разрешили отметить день рождения. Дженис и Уэнди смотрят на нее кротко и ласково. Ким достает рабочий блокнот.

— Я так рада познакомиться, — говорит Дженис. — Я слышала, что с тобой Виктор наконец-то счастлив. Чем скорее разведемся мы и поженитесь вы, тем лучше.

Эльза хотела было возразить, что замужество не входит пока в ее планы, но…

— Здорово иметь мачеху-ровесницу, — вступает Уэнди, настолько откровенно прижимаясь к Киму, что ему трудно владеть пером. — Я свяжу тебе подвенечное платье. Из серебристого шнура. Будет шикарно. Я видела такое в журнале «Вог».

— Намучаешься, — предупреждает Эльза.

— Ну не чудо ли! — обращается Джемма к Виктору. — У твоей дочери и будущей жены дни рождения совпадают! Я знаю, что у них разница в год, но это удивительно.

Ким что-то бормочет себе под нос.

— Что ты сказал? — рявкает Виктор.

— Ничего, — качает головой Ким.

— Нет, сказал! Что? Говори, если ты мужчина! — У Виктора покраснели скулы. Кажется, сейчас ни одно кресло в комнате его не устраивает. Он меряет гостиную шагами, грозно поглядывая на молодого возмутителя спокойствия.

— Я сказал, что ничего удивительного. Скорее похоже на самый обычный инцест. Распространенное явление для мужчин твоего возраста. У них просто нюх на собственных внебрачных дочерей.

Немая сцена. Дженис и Виктор разом вспыхивают. Эльза разевает рот. Ким и Джемма улыбаются. Невозмутима только Уэнди. Ей, правда, Ким велел достать вязание, чтобы руки занимались делом, а не глупостями. Позднее он же, Ким, объяснил, что детям нежелательно видеть своих родителей обнаженными. Физическая и душевная нагота родителей губительно действует на психику юного поколения. А Уэнди с малых лет ходила среди голых папаши и мамаши. Да и Виктору частенько приходилось видеть своих в самом бесстыдном виде.

— Режем торт! — нарушает тишину Джемма. — Ну-ка, девочки, вместе. Вы обе именинницы.

Эльза и Уэнди нехотя подходят друг к другу и… вонзают ножи в нежную, душистую, бело-розовую плоть.

— Вот умницы, наши большие девочки, — замечает Ким, получив кусочек.

— Так что с твоим глазом? — немного смущенно еще раз спрашивает Виктор.

— Ты здесь не при чем, — вновь холодно отвечает Дженис.

— Ничего позорного и постыдного в проявлении человеческих чувств нет, — заявляет Уэнди. — Так же как и в проявлении человеческой природы. Именно так ты всегда говорил мне, отец, хотя сам стыдился меня. Но я не в обиде. Особенно теперь. Синяк под глазом мать получила от разгневанной супруги своего любовника. Точнее, одного из многих своих любовников. Он плотник. Приходил ремонтировать гардероб в спальне.

Голос Уэнди дрогнул, ибо в глазах своих непутевых родителей она заметила слезы. Добрый знак.

— Гардероб, между прочим, великолепный, — совершенно не к месту сообщает Виктор. — Красное дерево. Когда я уходил, он был в отличном состоянии.

— А теперь дверца не закрывается.

— И что? Ты нашла в справочнике мастера, ломастера, который разобрал весь шкаф, вместо того, чтобы перевесить одну створку?

— Да.

Дженис смотрит Виктору в лицо. Она не боится его гнева. Та, прежняя Дженис, осталась в прошлом. Слезы побеждают Виктора. Он всхлипывает и сжимает руки Дженис. И в этот раз она не отнимает ее.

— Прошу прощения. Мне надо подняться к себе. Это слишком, — отрывисто произносит он и выходит прочь. За ним идет Дженис. Он высокий, а она коротышка, но двигаются они совершенно одинаково, будто это одно и то же создание, только в разном масштабе взятое.

Эльза стоит разинув рот.

— С днем рождения! — торжествует Джемма. — Поздравим девочек песней!

Глава 14

— Мне было так одиноко, — из недр постели говорит Дженис. — Я пыталась развлечь себя, но чувствовала, что это неестественно.

— Я не в состоянии больше оставаться старьевщиком, — вторит ей Виктор. — Как хобби это приемлемо, но как образ жизни — невыносимо.

— Дома ужас что делается.

— Неважно. Что это за парень у Уэнди.

— Не знаю. Она только вчера его встретила. А что за девушка у тебя?

— За нее не беспокойся. В сущности, ей все равно — кто, где, с кем…

— Тогда она получит от жизни то, что заслуживает, — говорит Дженис, глядя на Виктора здоровым, ясным глазом и не глядя другим, больным.

Виктор засыпает. За ним и Дженис. А просыпается Виктор другим человеком. Он полон невероятного чувства покоя и облегчения, как человек, очнувшийся после дурного сна. Он смотрит по сторонам и видит знакомый реальный мир и прежде всего — Дженис. Они рядом. Виктор будит ее и они вместе спускаются по ложно-мраморной лестнице, идут по сумрачным коридорам через весь дом в кухню, выходят на хозяйственный двор, где за помойными ящиками Виктор находит многострадальную (одна перекладина уже сломана, морщится он) библиотечную стремянку и берет ее под мышку.

— Воруем потихоньку? — чуть виновато интересуется Дженис.

— Именно, — откликается Виктор.

Они идут вокруг всех построек к гаражу, где заперта машина. Виктор проникает сквозь маленькую дверь внутрь, открывает «вольво», достает одеяло и бережно заворачивает добычу. Затем садится за руль, включает двигатель и резко жмет на газ. Гаражные воротца — легкое препятствие. Как очень многое в доме миллионера Хэмиша, они сделаны из бросовых пластиковых панелей. Дженис усаживается рядом с Виктором, и они подкатывают к веранде. Французские окна открыты. За чайным столиком Уэнди. Виктор кивком подзывает ее. Она покорно забирается на заднее сиденье. За ней следует Ким. Направляется за ними и Джемма, но ее коляска через порожек французского окна проехать не может.

— Вам не удастся открыть ворота без моей помощи, — сообщает она.

Но Виктор уверен в себе. Рядом его семья; старинная лесенка в безопасности. Он направляет автомобиль прямо в ворота, и те распахиваются так же легко, как гаражные. Точно так же нежный — торт не способен сопротивляться острому ножу.

Эльза сидит, уронив голову на руки. Скоро к ней подплывает Джемма.

— Не тужи, Эльза, — говорит она. — Теперь я буду о тебе заботиться. У тебя ничего не осталось, сама посуди. Ни семьи, ни дома, ни работы. Даже одежды.

— Что говорить об этом…

— Вот видишь. Ты легка на подъем. Но и теряешь все легко. Все исчезло с Виктором. Ничего не осталось кроме воспоминания о любви. Что же, к такому концу приходим мы все, — говорит Джемма. Ее голос теряется в бескрайних просторах земной мудрости. — Ну съешь еще кусочек торта. Как все, однако, хорошо сложилось! Слава Богу, Элис ничего не испортила. А могла запросто. И какие отвратительные эти Рэмсботлы! Как отвратительно прошлое и его обитатели. Честное слово, не знаю, почему я продолжаю терзать себя воспоминаниями! Никто не ответит человеку на такой вопрос, а сам он и подавно.

Джемма начинает перебирать матушкино ожерелье.

— Как бы я хотела стать другой, Эльза, как бы хотела! — вздыхает она. — Но не знаю как.

И Джемма продолжает свой рассказ.



1966-й год.

Палец у Джеммы распух и побагровел. Кольца по-прежнему сидели намертво. Тем не менее, Джемма и Мэрион собрались на работу, покидав свое барахлишко в новомодные устрашающего вида пластиковые сумки. Джемма натянула перчатки, которые дала ей Мэрион особые медицинские перчатки, предназначенные для профилактики отеков, артритов и прочего кошмара.

До станции метро их подвез мистер Рэмсботл.

— Я все думал о вчерашнем разговоре, — по дороге сказал он. — Сдается мне, что не стоит Джемме вот так просто уезжать с мистером Фоксом. Можете считать меня старомодным, но к путешествиям и отдыху надо относиться с почтением. Какой смысл тащиться в какую-то дыру, когда можно роскошно провести время в Монте-Карло? На Средиземноморье столько райских уголков! Кстати, Джемма, ты можешь поехать с нами на Капри. Мы готовы даже заранее внести за тебя деньги.

— Вы очень любезны, — ответила Джемма со всей мыслимой благовоспитанностью, — но я не смею злоупотреблять вашей добротой.

Действительно, пристало ли Джемме, возлюбленной непревзойденного мистера Фокса, трястись по рядовому туристскому маршруту в окружении темных обывателей! Джемме, у которой на пальце кольцо императрицы Екатерины Великой! О другом кольце лучше не вспоминать. Ювелир снимет его. Джемма была уверена. Причем резать, конечно, нельзя. Это же произведение искусства, эротический символ работы самого Леона Фокса. Растянуть надо. Но не резать.

— Думаю, даже лучше оттяпать палец, чем появляться в офисе с этими кольцами, — высказалась Мэрион в тесноте вагона метро.

— Ничего, — отмахнулась Джемма. — В обед схожу к ювелиру. Мистер Фокс все равно спит допоздна. А от мистера Ферста я буду прятать руку.

Утро прошло спокойно. Джемма даже успокоилась немного.

Но, явившись в перерыв к ювелиру, она выяснила, что он собирается уходить. Как она ни умоляла его, он не сдавался. Сказал только, что вернется в пять тридцать, исключительно ради нее, заметьте, и все сделает. На кольца он, правда, взглянул, после чего его интерес к Джемме возрос.

— Откуда они у тебя, деточка? Ничего-ничего, в пять тридцать все и расскажешь. В принципе, такую работу я мог бы и не оформлять официально, — пропел ювелир.

— Надеюсь.

— В зависимости от того, как мы договоримся, конечно, — добавил он и удалился пить пиво, отдыхать и совокупляться.

Ну, с этим-то проблем не возникнет, подумала Джемма, вдохновленная любовью мистера Фокса на любые подвиги.

Днем выпорхнул со своего райского чердачка мистер Фокс, походя кивнул — как же затрепетало сердце Джеммы! — и был таков. Вскоре он воротился, но в этот раз притворился чрезвычайно занятым и на Джемму даже не взглянул.

Мэрион все время находилась в кабинете мистера Ферста. Появилась она лишь однажды, чтобы тут же уйти за кофе. Но вскоре вышел и сам мистер Ферст. Джемма улыбнулась ослепительно и фальшиво и проворно уселась на руки.

— Джемма мне улыбнулась! — проскрипел мистер Ферст. — Улыбнулась! Наверное, она приняла меня за кого-то другого, так, Джемма? Вижу, что так. Ты ведь ненавидишь меня, Джемма Джозеф?

— Нет.

Я боюсь тебя. При чем тут ненависть. Ненавидеть легко и просто. Даже приятно. А презирать еще приятнее.

— Значит, ненависти нет. Значит, что-то иное, — сказал мистер Ферст. — Интересно. Скажи, Джемма, какой образ возникает у тебя в мыслях, когда ты слышишь мое имя?

— Руки.

Мистеру Ферсту это очень понравилось.

— Да, руки у меня красивые. И очень ловкие. Между прочим, я великолепно печатаю на машинке. Честное слово. Я печатаю гораздо лучше тебя, хотя ты в этом деле не последняя.

— Мужчина! Печатает на машинке! — по-детски непосредственно изумилась Джемма. Мистер Ферст обеспокоился.

— Ты считаешь, что это не мужское дело?

— Пожалуй. Даже смешно. Вообще-то я думала, что кожа на ваших руках… она…

— Что?

— Старая.

— А ты, значит, молодая.

— Да.

— Май и Ноябрь могут жить вместе. Такие случаи известны. Один силен юностью, другой мудростью. Согласны ли вы стать моей женой, мисс Джозеф?

— Нет.

— Я задал этот вопрос, чтобы всего-навсего услышать твой голос. Как я и ожидал, он полон ужаса и омерзения. А ведь я, Джемма, одинок. Ты просто не умеешь себя вести. Могла бы капельку пожалеть меня. Я согласен даже, чтобы ты лишь из-за денег за меня вышла. Ты знаешь, перспективы неплохие. Даже если эта фирма рухнет, чему я нисколько не удивлюсь. Капитал строится на ширпотребе, а не на коллекционных изделиях. С ними одни убытки. Я, например, собираюсь начать цветочный бизнес — комнатные растения, керамика, пластмасса для интерьера. Ей-Богу, Джемма, ты не прогадаешь. К тому же многие девушки так поступают. Не все в результате счастливы, конечно, но в тебе я уверен.

— У меня еще есть гордость, — сказала Джемма — само высокомерие.

— Гордость! Ты вспомни сестричек в красных башмачках! Они отняли у матери последний кусок хлеба и бросили его в грязь, чтобы не испачкать нарядной обуви! А он, хлеб-то, проваливаться начал и провалился аж до самой преисподней. И тогда сестричкам пришлось перед сатаной плясать, плюхая красными туфельками по грязи да по дерьму. А почему ты сидишь на своих ладошках, Джемма?

— Такая у меня привычка.

— Проси чего хочешь, чаровница. Снизойди. Умоляю. Сжалься.

— Никогда.

— Ну хоть ручку левую покажи.

— Нет.

Сердце у Джеммы неистово колотилось. Никогда ей еще не было так страшно, а ведь она не из трусливых.

Мистер Ферст потянулся к ней своей сухощавой лапой, схватил за руку. Джемма содрогнулась. С чего бы ей дрожать от его прикосновений?

Ферст улыбнулся.

— А ведь у нас с тобой могли бы быть чудные детки, Джемма.

Да, именно так испокон веков говорили с женщинами мужчины, движимые грубым животным инстинктом, готовые ради его удовлетворения на насилие и принуждение.

— Ты была бы прекрасной матерью моим деткам, Джемма. Выходи за меня замуж, выходи.

Унизили Джемму. Желчью и злобой преисполнился ее взгляд.

Гнусный безумец. Слизняк. Плати другим за своих выродков. Все, что есть у тебя — только деньги. Вот и живи с ними. А мне не нужно детей. Ненавижу детей.

Ах, Джемма, Джемма! Как же у тебя язык поворачивается! — Это старая Мэй скрипит над ухом, отворачивается в печали и горечи. — Иди, иди по стопам матери, Джемма. Она никогда не хотела иметь дочь. Разгоревалась бабка. Теперь помощи от нее не дождешься. Мистер Ферст тоже разгневался, будто заразился девичьей ненавистью и негодованием. Он даже дернул Джемму за руку… она поддалась, но не его силе, а своей интуиции, своей женской природе, которая отдала приказ: сложить оружие.

— Два колечка! — вкрадчиво заметил мистер Ферст. Гнева его как не бывало. — Жадная Джемма.

— Я не могу снять их.

— Это я вижу. Бедный, бедный маленький пальчик.

Его сухие пальцы змейками ползали по руке Джеммы.

— Это Мэрион дала их мне.

— Только сказки не надо рассказывать. Напрасный труд. Я вырос в приюте, бит-перебит много раз, и знаю, как порой тяжело жизнь дается. То, что ты видишь у себя на пальчике, Джемма, это перстенек Екатерины Великой, место которому в банке, в сейфе, за семью печатями. И это колечко мне знакомо. Я его на массовое производство перевел. Давно уже.

— Работу мистера Фокса! На массовое производство! — ужаснулась Джемма.

— Вот и сам он так реагировал, — заметил мистер Ферст. — А колечко-то, оригинал то есть, с некоторых пор исчезло. И вот — нате! Нашлось. Так что искать более не нужно. Вот я его и заберу. Сию же минуту.

И в руке у мистера Ферста возник пресловутый нож-красавчик, а на губах улыбочка. Ласковая такая. Тут Джемма и похолодела. Конец, поняла она. Сначала глотку… потом палец…

— Как ты побледнела, — протянул мистер Ферст. — Ничего удивительного. Ты, Джемма, негодная, глупая, бессовестная девочка. Ты играешь в очень опасные игры.

Она уже совсем обмякла от ужаса, но мистер Ферст ножичек положил, резко повернулся и на ходу бросил:

— Сиди и не шевелись. Я скоро вернусь.

И он начал карабкаться по винтовой лестнице к Фоксу.

Джемма сидела. Ничто не держало ее в этом кресле, за этим столом, ничто не заставляло ее ждать расправы и смерти, ничто, кроме той самой женской природы. А дверь была рядом. Надо было лишь встать и выбежать отсюда навстречу свободе и жизни.

Джемма сидела. Вот так же она в свое время окаменела в кабинете доктора, а ведь и там дверь, докторша и добродетель были совсем близко. Не презирайте Джемму. Все мы порой выдерживаем напрасные мучения: учителя нас бьют, родители наказывают, жирная пища терзает наше чрево, чья-то похоть оскверняет наше тело, а мы терпим. Хотя дверь всегда рядом и часто даже приоткрыта. Но нечасто мы выходим в нее. Джемма сидела и ждала, когда свершится кара. Явилась Мэрион, красная, потная, но без кофе. Зато с разбитым керамическим горшком, в котором кудрявились длинные, зеленые локоны.

— Меня чуть не убило сейчас, — выдохнула она. — Кто-то бросил на меня горшок с балкона пентхауза.

— Случайно уронил… — начала было Джемма, но поняла, что лукавит. — Нас ждет смерть, — продолжила она спокойно. — Нас обеих ждет скорая смерть. Ферст сейчас наверху. Он убьет нас обеих. Он узнал от Фокса о том, что ты видела в страшном сне. Он уже сделал первую попытку убить тебя — вот этой кудрявой лианой.

— Да не Ферст, а Фокс! Это Фокс! — взвизгнула Мэрион.

— Ты так говоришь, потому что влюблена в Ферста! — взвизгнула Джемма.

Их крики взбудоражили попугаев; птицы тоже раскричались, захлопали крыльями. При виде птичьего беспорядка внутри забились с улицы чайки, одна вломилась в форточку, разбив ее, и сразу попалась к попугаям; они клевали ее, а Мэрион истошно кричала:

— Да, я люблю мистера Ферста. Да, это мой секрет. Только не вздумай говорить мамаше с папашей. Я уважаю мистера Ферста, а он уважает меня и мое чувство. Он бесконечно добрый человек. Он и Фоксу потакает, только потому что тот талантлив. Он даже с безумием его мирится. А тот безумен. Кровожаден до невменяемости. Мистер Ферст даже хотел сделать мне ребенка. Мы даже совокуплялись на полу… было жестко, неудобно, но ему так нравится. Он забавный, милый, чудный, у него было такое тяжелое детство.

Попугаи вдруг бросили глупую чайку, собрались стайкой и, повинуясь вечному инстинкту, вылетели в зубастую разбитую форточку. А ведь две тысячи фунтов стоили, мерзавцы. Ошалевшая чайка кивала, глядя им вслед.

Во внезапно наступившей тишине раздался шепот Джеммы:

— Твой Ферст убийца. Он пытался убить меня. Он безумец. Он, а не Леон Фокс. И если хочешь, ребенка твой Ферст хотел сделать и мне. Только что предлагал.

Мэрион онемела. Огромные слезы покатились из ее припухших щелочек-глаз.

— О нет, о нет, — только и могла глухо повторять она. И наконец разревелась бесстыдно, безудержно, по-бабьи. Ей нечего было больше скрывать. Джемма подошла к ней, погладила по волосам (грязноватые, надо сказать, были волосы. Мэрион чуть ли не через день приходилось их мыть). Джемма жалела ее искренне. Кольца поблескивали. Что обещал их блеск — счастье, успокоение, достаток? Как знать. Увы, не удержать такое мгновение, когда счастьем кажется печаль. Это бывает только в юности. А Джемма и Мэрион были молоды, очень молоды. Джемма бормотала какие-то слова сочувствия, и Мэрион потихоньку успокоилась. Судорожно вздохнула разок-другой и затихла.

— Что за дивная картина, — донесся голос сверху. — Что же здесь происходит? По кольцам лестницы струился голубовато-перламутровый мистер Фокс. Его улыбка освещала весь мир. Как легки и плавны были его движения! Как ясны и пронзительны глаза!

Джемма спрятала за спину левую руку. Ее предали? Он все видел? Ему все известно?

Вроде нет. Во всяком случае Фокс улыбался, и во взгляде его не было гнева. Наоборот — нежное участие.

— Кто-то уронил горшок с лианой прямо мне на голову, — доложила Мэрион.

— Но это растение несказанно уродливо. Я не мог позволить ему осквернять мои пенаты. Эта чертова лиана оскорбила меня. Как она была хороша в цвету! И вдруг начала чернеть и сохнуть.

— Вы могли убить невинного прохожего.

— Не все прохожие невинны. Многие из них заслуживают смерти. А с такой высоты они все как насекомые. Огорчен, что напугал тебя, Мэрион, но я ужасно, ужасно расстроен. Мистер Ферст расстроил меня. У него просто страсть ставить все на поток. Он давно зарился на эту лиану, представляешь? Разводить в инкубаторах такую гадость! Нет, я обязан был вырвать у него из рук этот шанс. О, я вижу, попугаи нас покинули! Что же, следовало ожидать — крикливые, бестолковые, неблагодарные твари. Сколько я сделал для них! Пожалуй, теперь мы заведем рыбок. Или рыб. Акул, например. Эти создания еще скажут свое слово в истории человечества. Джемма, пойдем со мною наверх. Сейчас же.

Джемма молчала. И не двигалась. Любовь и страх вели в ее сердце очередное сражение.

— Что такое? Ах, Ферст! Ужасный Ферст, мерзкий Хэмиш? Так он ушел по черной лестнице, — успокоил Джемму мистер Фокс. — Тебе нечего бояться. Ты слишком хорошая секретарша, чтобы пренебрегать тобою. Потом ты же знаешь, что я не дам тебя в обиду.

Позади Джеммы была дверь. А напротив — любовь, которой уже покорились ее полные, нагие груди, которой отдался живот, пуп, вечная метка матери на теле человека. И Джемма шагнула вперед. А как же иначе? Ее, как и мистера Ферста только что, тянет примитивный инстинкт. Выбрать бы — Фокс или Ферст? Подумаешь, один из них убийца! Кто такой убийца, как не жертва?

А сейчас жертвой была назначена Джемма.

— Я хочу капустный салат на ужин, — сказал мистер Фокс. — Мне нужно, чтобы кто-нибудь нашинковал капусту тончайшими нитями. Уверен, что ты превосходно справишься с этим скучноватым делом. А в качестве вознаграждения я разрешу тебе перемешать салат. Это делается только руками, чтобы не нарушать структуру листьев. Позволь взглянуть на твои руки, Джемма. Салат нельзя перемешивать с кольцами на пальцах. Пострадают и кольца, и блюдо. Золото и серебро тускнеют от соуса винегрет, а салат приобретает дурной привкус.

Джемма протянула руки. Фокс, улыбаясь, поднес к губам левую и поцеловал, но не пальцы, а кольца. А потом попытался снять их своими холодными, ловкими перстами. И не смог. Только теперь сузились его глаза и участилось дыхание. Мэрион сдавленно вскрикнула и выбежала за дверь. Джемма слышала, как топотала она по лестнице, устремляясь на волю, подальше от злого рока. Ах, коварная Мэрион! А еще подруга…

Но, мистер Фокс, Джемма любит тебя. Ты можешь пронзить ее кинжалом или острием своей мужественности, ты можешь оставить на ее теле багровые следы любви — или побоев, ты поможешь осчастливить ее сожительством или скорой кончиной — ей все едино. Она ждет. И чему быть, того не миновать. Она уже в твоей власти. И вы знали друг друга всю жизнь, если не дольше. Так что мистеру Фоксу шагать с Джеммой по райским кущам и по всем кругам ада…

— Произошло нечто ужасное, — быстро сказала Джемма. — Я не хотела показывать вам, пока не сниму его… Я думала, вы рассердитесь. Вы ведь не велели надевать перстень русской императрицы в офис, чтобы мистер Ферст не увидел, но — это ужасно — он заметил, и теперь мы должны быть крайне осторожны, потому что он сумасшедший. Он убил свою сестру и, боюсь, убьет всех нас. Надо немедленно обратиться в полицию.

— Идем наверх, — прервал ее мистер Фокс, — я покажу тебе, как правильно готовить соус винегрет. И спокойно, дитя мое, спокойно. Если ты обвиняешь человека в убийстве, делай это с шиком, играючи, невзначай. Таково мое мнение, хотя большого опыта в этом, признаюсь, не имею. А где ты нашла это колечко?

— На пальце.

— Как, на пальце без руки?

— На пальце-бродяге, — отважилась на образ Джемма, поднимаясь за Фоксом по всем кругам лестницы.

Упадет ли, оступится ли? Нет, влюбленные девушки не спотыкаются. Магическая сила бережет их.

— Вот-вот, уже лучше, — закивал мистер Фокс. — Похоже на изысканный стиль разговора. Так значит, сон Мэрион — не сон, а явь?

— Да.

— Я рад, что могу предоставить тебе безопасное место, — сказал он, плотно закрывая за собою дверь. — Мои кольца должны быть под присмотром. Так что тебя, моя красавица, я не выпущу… пока.

— Мистер Фокс, надо что-то решить насчет Ферста. Если он убил свою сестру, то…

— Погоди, погоди. Он мой партнер. Уверен, он не способен на убийство собственной сестры. Все-таки родня.

— Хватит дразнить меня!

— Как эффектно ты возвела к небу руки, Джемма! У меня сразу возникла одна идея. Можно носить браслет-шнуровку вот здесь, выше локтей. В Германии это будет иметь бешеный успех. Джемма, душа моя, освободи от одежды грудь и плечи, а я пока подберу мерный инструмент.

Джемма покорно обнажилась.

— Взгляни на себя в зеркало, красавица. Ни в коем случае нельзя оставаться в юбке, если больше на тебе ничего нет. Запомни это раз и навсегда. Разве твой парень не научил тебя этому?

— У меня нет и не было парня.

— Бедная, одинокая моя Джемма, неужели никто не ждет тебя и не вспоминает?

— Только Мэрион и ее родители.

Мистер Фокс нахмурился и тут же смягчился. Что-то в этом роде он и предполагал. Он измерил ее руки.

Джемма разделась донага.

Как ты дерзка, Джемма!

Мистер Фокс измерил окружность ее шеи, после чего надел тяжелый золотой «воротник» с резным изображением налившейся в оргазме пары.

— Хочу взглянуть со стороны на это изделие, — сказал он. — По-моему, тяжеловесно и грубовато…

— Да, горло давит ужасно.

Фокс начал снимать его, сокрушаясь о своей неудаче, но вдруг молвил:

— О небо! Замок заклинило. Как же мне теперь снять его?

Где заканчивается чувственное вожделение и начинается жажда крови? Где граница между похотью и убийством? Несчастный, одинокий Леон Фокс, с печальными, холодными глазами! Он потерян в грубом, жестком мире. Где его почитатели? Где клиенты? Иных уж нет… смерть забрала многих, вооружившись дурманом, ядами, истощением, недугами. А те далече… в заботах о детях, о закладных, о жалованье… Куда податься бедному Леону Фоксу? Его не радует самоубийство — он личность творческая, одухотворенная…

Мистер Фокс взял топор. Маленький такой топорик, с розовой резной рукояткой и сияющим лезвием.

— О, мистер Фокс! О, мистер Фокс! — взвыла Джемма.

— Не вопи. Это неблагозвучно. Капустные листья не выносят форсированных звуков. А их мне, между прочим, доставили спецрейсом из Алжира. К тому же у тебя нежный, сладкий голосок. Не насилуй его.

— Так это ты убил сестру Ферста! Кольцо застряло у нее на пальце, и ты… — в ужасе беззвучно орет Джемма.

— Не надо столько жрать. Она сама во всем виновата. И тебя я предупреждал, Джемма.

— Но тучность — это не смертный грех! Нельзя выносить за такой недостаток смертный приговор.

— Можно. И нужно.

Грациозно, как хищник, наступал Фокс на Джемму, белотелую, нагую, трепещущую лань, сжавшуюся у подножия тепличной пальмы.

Наконец, не выдержав, она взвизгнула, вскочила, рванулась к двери… подергала — не открывается, еще раз, еще… удалось! Она побежала вниз, закруженная адской спиралью; но магическая сила любви более не берегла ее — этот Фокс псих, маньяк, а кто же станет любить такого? — и она споткнулась. Споткнулась и рухнула через пару витков лестницы.

Красивое женское тело неподвижно лежало на полу; руки раскинуты, и блестят на пальце перстеньки — дружки-подружки — бриллиантовая Белоснежка и рубиновая Красная Шапочка. Кто спасет их, кто выручит? Где добрый охотник, а где злобный серый хозяин лесов? Кто там глухо рычит — в гневе ли? В ярости ли?

Мистер Ферст, Хэмиш — добрячок, неуклюжий, нескладный зверь — это ты? Мистер Фокс, Леон — хищник, острые зубы, длинные когти, коварный оскал — это ты? Ты. Ты готов пронзить слабую жертву излюбленным своим оружием…

Джемма, Джемма, не стоило тебе влюбляться в мистера Фокса. Посмотри, как он приплясывает около тебя, держа наготове розово-стальной топор и длинный, острый, беспощадный сама-знаешь-что… и говорит:

— Я мог бы предпочесть твою любовь твоей смерти, но суровая нужда владеет мною.

Глава 15

— Торт я, конечно, пропустил, — сокрушается Хэмиш, появляясь на веранде. — Почему меня никто не позвал? И где все?

— Разошлись, — пожимает плечами Джемма. — Виктор забрал свою Дженис, Уэнди и ее нового дружка. Представляешь?

— Значит, теперь Эльза остается с нами, — говорит Хэмиш и отрезает себе кусок торта. — Надеюсь, песенку именинника пели?

— Конечно.

— Торт превосходный. Ты должна научиться у Джеммы кулинарному искусству, Эльза.

Эльза переводит взгляд с Хэмиша на Джемму. Медленно пробивают себе путь семена гнева, медленно наливаются они силой, вытесняя сорняки обид и досады.

— Надеюсь, лестницу он не прихватил, — говорит Хэмиш.

— Боюсь, что напротив.

— Решительный человек, — вздыхает Хэмиш. — Можно только позавидовать.

— Ты отдашь распоряжения своим адвокатам?

— Разумеется.

— Они опытнее, чем его?

— Бесспорно.

— Вот и славно. А вот с Эльзой этот принц обошелся не лучшим образом. Обернулся жабой. Правда, Эльза?

Она не отвечает.

— Садись с нами, Хэмиш. Послушай конец одной истории. Истории о том, как мы с тобой встретились.

И Джемма продолжает.



Пока мистер Фокс грозил Джемме топором, Мэрион созывала помощь. Она позвонила отцу на работу.

— Папа, это я, Мэрион. Папа, мистер Фокс убивает Джемму.

— Поговори с матерью, а то у меня много дел.

Рэмсботл передал трубку супруге, которая как раз зашла к мужу в офис, с тем чтобы потом пройтись вместе с ним по турагентствам в поисках новых маршрутов.

— Мама, мистер Фокс собирается убить Джемму.

— Ах ты, дрянная девчонка! Да тебя за клевету привлекут, если ты будешь болтать такой вздор.

Но в сознании миссис Рэмсботл что-то зашевелилось. Что там болталось сегодня в голубоватой ароматизированной воде унитаза? Спустишь воду раз, другой, третий, а оно все плавает. Что — оно? Кошмарное, устрашающее доказательство вменяемости Мэрион…

Родители Мэрион быстренько собрались и на такси примчались к офису. Внизу у лифта, которого никто не мог дождаться метались взволнованные мистер Ферст и Мэрион.

— Он не закрыл двери лифта на нашем этаже. Он часто так делает. Развлекается, — сказала Мэрион.

— Сегодня ему не до шуток, — ответил мистер Ферст. — Такой талант — и такая трагедия. Придется подниматься пешком. Быстро!

Вот так и вышло, что когда резной розовый топор взвился над головой бедной Джеммы, спасательная команда уже спешила к ней на помощь.

Пролет, еще один, выше, еще выше. Успеют ли? А если успеют, то будет ли их помощь полезной? Смогут ли эти горе-защитники — средних лет супружеская пара, взбалмошная девица и сухопарый дядька — противостоять маниакальной ярости Фокса? Дерзнут ли?

Выше, еще выше. Пролет, другой пролет.