— Многие мои клиентки просят покрасить им ресницы и брови в тон волосам, — сказала мне эта Зельда. — А вам покрасить?

Я согласилась, решив, что в стране, основанной римлянами, лучше следовать их традициям. По поводу окраски ресниц и бровей я сошлась во мнении с дамами, отдыхающими в «Хилфонт-спа». Она намазала мне лицо вокруг бровей и ресниц защитным маслом и кисточкой нанесла на брови какой-то желтоватый крем. Я почувствовала легкое пощипывание.

— Обычно мы держим это по десять минут, чтобы краска взялась, — пояснила Зельда. — Вы только пальцами не дотрагивайтесь, а то измажетесь и будет, щипать. Пожалуйста, закройте глаза.

Глаза я уже успела закрыть и сказала:

— Тогда ресницы лучше не надо.

Но она уже принялась за дело, приговаривая:

— Вы только не жмурьтесь так сильно, а то краска в глаза попадет. Ведь мы же с вами не хотим, чтобы краска в глаза попала? И глаза, пожалуйста, не открывайте. Ведь мы же с вами не хотим, чтобы вы ослепли?

Теперь-то я уже научилась дезертировать с поля военных действий. Сразу чую, когда на меня нападают. Ощущаю какой-то металлический привкус, что-то вроде электрического разряда — значит, кто-то, находящийся совсем близко, желает мне зла, готов напасть на меня с ножом или каким-то другим оружием. Тут уж выбирай, что делать — уворачиваться, замереть на месте, спасаться бегством и надеяться, что Бог, в которого ты веришь, тебя не оставит. Вот и сейчас я уловила этот запах опасности. А кроме того, знала, что если человек на словах не желает тебе ослепнуть, то на деле только этого и хочет. Я понимала, что беспомощна на спине, поэтому предпочла замереть на месте и не шевелиться. Я не открывала глаза и не зажмуривалась. Слепоты я боюсь панически.

Она пересела на другой стул. Я хорошо слышала, как шуршал ее халатик, и даже ощутила запах шампуня от перхоти.

— Вы здесь? — спросила я. — С вами все в порядке?

— Тебе-то что за дело? — вдруг огрызнулась Зельда. — Ты клиентка? Тебя обслуживают? Вот и молчи, говнюшка!

— Напрасно вы так расстраиваетесь, — сказала я, переварив услышанное, и подумала: «Может, ее уволили?»

— И перестань шевелиться!

Я замерла. Беспомощно лежала, а Зельда сидела рядом. Она была нужна мне, чтобы смыть эту дрянь с моих глаз. Вдруг я услышала щелчок. Этот звук был мне хорошо знаком — щелчок револьвера. «Кольта» двадцать второго калибра.

— Осечка! — У нее вырвался горький смешок.

Потом раздался новый щелчок.

— Опять осечка!

За этим последовали всхлипывания. Лежа с закрытыми глазами, я пыталась понять, что происходит. Единственное, что мне пришло в голову, — это русская рулетка. Баба была явно не в своем уме. Разве нормальная женщина, косметичка из салона красоты станет обзывать своих клиенток говнюшками? Меня интересовало только одно — куда направлено дуло револьвера, в ее голову или в мою? Я ее ничем не обидела, это она свалила, на меня какую-то коллективную вину за то, что я оказалась успешнее в жизни. Такое тоже возможно, только, признаться, как-то неожиданно.

— Зельда! — обратилась я к ней по имени (слава Богу, его я запомнила). — Ты только имей в виду, что это тебе не лотерея. Нажимая курок, ты сокращаешь шансы, Что у тебя за пистолет?

— Если откроешь глаза, ослепнешь, — злобно проговорила она. — И вообще, с чего ты взяла, что это пистолет? Может, я ногти стригу или пудреницей щелкаю.

— «Кольт» двадцать второго калибра, так ведь? — Эта старомодная примитивная модель пользовалась особенным спросом у дам.

— Ах ты, сучка! И в таких вещах разбираешься! — воскликнула она. — Вы, богатые телки, все одинаковые. У вас перед носом застрелишься, а вам будет по хрену!

— Это правда, — согласилась я, хотя и не следовало бы. Но в подобных случаях я не могу удержаться и всегда отвечаю хлестко. Даже рискуя попасть под ответный удар настроенного на убийство или самоубийство психа, скрывающегося под личиной скромной косметички.

От моих слов Зельда едва не задохнулась от возмущения, и засим последовал новый щелчок. Я была пока еще жива. Но, видать, сильно разозлила ее. Револьвер теперь был, конечно, направлен на меня. Я сделала глупость, и беседа, как она, по-видимому, решила, должна была закончиться для меня смертью. Со мной больше не обращались как с уважаемой клиенткой, а в основном материли. Неужели она задумала это с самого начала? Я лихорадочно соображала.

Осталось еще три патрона. Может, мне повезет? Все-таки русская рулетка! Но кто знает, сколько еще патронов у нее в барабане. Я подумала, не попробовать ли бежать. Мозг хотел, но тело отказывалось. Ослепнуть я боялась не меньше пули.

— Пистолетик этот дал мне Клайв, — сообщила она. — И ты права, безмозглая говнюшка, это действительно «кольт» двадцать второго калибра. Это был пистолет его матери, а я с техникой хорошо управляюсь. Я оставалась в доме одна, а в округе тогда было много взломов и грабежей. Вот он и бросал меня, а сам укатывал куда-нибудь со своими расфуфыренными друзьями.

— Расскажи мне про Клайва, — предложила я.

Гнев, направленный на меня, можно было перевести на его истинный объект, по-видимому этого самого Клайва. Тогда у меня появился бы шанс. Я вспомнила, что иногда в «кольтах» барабан рассчитан не на шесть, а только на пять пуль, то есть в таком случае у нее оставалось бы всего два патрона. Но вдруг судьба окажется ко мне жестока? И смею ли я надеяться на везение? Разве будет оно на моей стороне после того, как наши с Зельдой пути-дорожки уже пересеклись и она заманила меня сюда, специально назначив процедуру на время обеда, когда клиника пуста, и роняла горячие слезинки, которые я небрежно смахивала? Во мне шевельнулось что-то вроде угрызений совести. Я подумала, как это, наверное, обидно, когда твоя разбитая вдребезги жизнь день за днем утекает в песок, пока ты ублажаешь сытых кичливых клиенток.

— Эта свинья, этот ублюдок!.. — сказала Зельда. — Он украл лучшие годы моей жизни! А ты… Ты ведь даже не помнишь меня. Ты заслуживаешь смерти! — Ия поняла, что она настроена решительно.

Я ждала очередной попытки возмездия, но нового щелчка не последовало. По-видимому, она решила дать мне время — помучиться и послушать ее историю. Хотела рассказать про Клайва. Но и ждала от меня извинений. Я же терялась в догадках — где и когда могла с ней встречаться?

— Ты меня извини, но я такая рассеянная, — сказала я. — Мы что, уже встречались? Если да, тогда напомни.

— Ты уже была здесь однажды, — уличила она. — А я торчала на лестнице.

— Боже мой! Неужели тот самый Клайв?! — изумленно воскликнула я.

Теперь я вспомнила.

Четыре года назад, когда сэр Клайв Хилфонт, выпускник Итона, известный в городе повеса, возродил к жизни это старинное родовое поместье, Алистер послал меня взять у него интервью. Так что в этом замке я уже бывала. Сэр Клайв Хилфонт лично встретил меня на своей красной спортивной машинке с открытым верхом и, пока мы ехали, буквально очаровал яркостью своей индивидуальности и обаянием. Он был привлекателен и внешне — уверенный, энергичный, решительный. На месте нас уже ждал фотограф. Мы обошли дом, пройдя по роскошным комнатам и залам, любуясь золочеными колоннами и не скрывая восхищения при виде таких разительных изменений. Мы фотографировали всю эту красоту, сотворенную им собственными руками. То есть заядлый охотник, рыболов и праздный кутила теперь превратился в строителя, штукатура, слесаря и дизайнера, чтобы восстановить семейное богатство и вернуть фамильному поместью былую славу.

— Неужели все это вы сделали один, своими руками? — спросила я, недоуменно поглядывая на его холеные пальцы, коим больше подобало тасовать колоду карт, нежели месить цемент.

После секундного колебания он кивнул наверх, и я увидела за приоткрытыми позолоченными дверями приставную лесенку и на ее верхней ступеньке девушку с малярной кистью. В такой неловкой и опасной позе она раскрашивала синим кобальтом австрийского гербового орла. Это была Зельда. Ну конечно же, она — я хорошо запомнила эти коротенькие ножки.

— Вот оно, сокровище моей жизни, — пояснил Клайв. — Она мне помогает, все здесь готова для меня сделать.

И он послал ей воздушный поцелуй, а мне вспомнилась длинноногая упакованная красотка, оставшаяся в Сауткене, когда мы уезжали в Хилфонт. Вспомнились и те заговорщицкие взгляды, которыми они обменялись на прощание — словно бы говорили друг другу: «Встретимся в постели, любовь моя!» — и я тогда еще подумала, что эта бедная корова на лестнице, должно быть, по уши влюблена в него, а он просто использует ее и наверняка не платит за работу.

— Так это была ты? — сказала я Зельде. — А ты здорово раскрасила того орла.

— Ха! Орла! Да орел — это ерунда, цветочки! Вся эта слюнявая отделка для меня — раз-два плюнуть после того, как целых четыре года своей молодой жизни я ухлопала на стройку! Я сама рушила стены и сама их возводила. Я была слесарем-водопроводчиком, электриком, штукатуром. Мои волосы стали жесткими и сухими от побелки, руки огрубели и потрескались. Я пахала и зимой и летом, и днем и ночью, а по пятницам он водил меня пожрать в каком-нибудь дешевом пабе рыбы с картошкой, а по средам проводил со мною ночь на чердаке, на матрасе, на голом полу. Но я его любила. Ой как я любила его! Малышка Зельда Флоренс по уши втюхалась в сэра Клайва Хилфонта, известного гуляку и игрока, чье имя не сходило со страниц светских газетных хроник. Платой за работу мне была любовь, а не деньги. Мы восстанавливали фамильный замок — по окончании он должен был стать нашим домом. Это был большой сюрприз для его семьи, которая из-за разгульного прошлого Клайва вынуждена была переехать в мрачный вдовий особняк тетушки Айрин. После ремонта он собирался привезти семью обратно в Хилфонт-Хаус, только теперь уже отстроенный во всем своем былом великолепии, и тогда они обязательно простили бы его. Он проиграл семейное состояние, но теперь образумился — записался в общество анонимных игроков и пропадал там чуть ли не каждый вечер, почему, собственно, и проводил большую часть времени в городе у своего дружка-гея Дэвида, а не со мной, как ему бы хотелось. А я, Зельда, стала бы главной и лучшей частью этого сюрприза. Его родные должны были обрадоваться тому, что он наконец остепенился и нашел себе правильную девушку. Теперь они могли бы гордиться им, и тогда бы мы поженились.

— А ты уверена, что он так прямо и сказал — «поженились»? — спросила я.

— Я много об этом думала, — сказала она. — Нет, он никогда не произносил именно этого слова. Говорил, что я стану членом семьи.

— Стало быть, выражался фигурально, — подытожила я. Ну да, итонцы редко лгут напрямую. Послушай… — Я решила снова попытать счастья. — Эта краска наверняка уже впиталась, ресницы и брови теперь, конечно, одного тона с волосами, а если держать дольше, они просто сгорят. Может, пора смывать?

Она снова шумно втянула воздух и всхлипнула. Но по крайней мере щелчка не последовало. В общем, жизнь продолжалась.

— Да ведь тебе все равно! Просто безразлично. Ты думаешь только о своей персоне. Я же для тебя только подтирка! Но у меня, как и у всех остальных, тоже есть чувства, и мне жалко своей молодости, которую я истратила на бестолкового лживого ублюдка. Представь, подобные мне чувствуют то же самое, что и такие, как ты. И я ничем не хуже тебя, хотя и занимаюсь такой вот гнусной работой. Зато я делаю что пожелаю, а ты лежишь, писаешь под себя от страха и трясешься, как бы я тебя не прикончила.

Я не стала говорить ей очевидных вещей — при таком отношении к клиентам, возможно, лучше сменить работу. Но мне олень хотелось сказать это. Я не писалась под себя от страха, хотя любая другая женщина на моем месте под угрозой смерти вполне могла бы не сдержать позывов. Я решила не обращать внимания на оскорбления и по возможности успокоить ее. Даже для выпускника Итона сэр Клайв, похоже, оказался абсолютно тухлым яйцом.

— Тебе не одной досталось такое, — начала я. — И я хорошо понимаю, о чем ты говоришь, поверь мне, — И поделилась с ней своей теорией относительно того, как некоторые слабые и ранимые женщины впадают в зависимость от спермы конкретного мужчины. — Представь, женщины, терпевшие дурное обращение, все равно возвращаются к своим обидчикам и мучителям вопреки здравому смыслу. Возвращаются лишь для того, чтобы снова получить то же самое. Представь, когда такую вот женщину, всю свою жизнь почитавшую и обожавшую мужчину, явно недостойного, в итоге бросают, она считает это не благом, а самой страшной вещью, какая только могла случиться в ее жизни.

— Так, значит, ты понимаешь? Значит, у тебя все-таки есть сердце. Это хорошо. А я, стало быть, пребывала в зависимости? Ну что ж, меня это даже как-то греет. Я, пожалуй, продолжу, только краску твою смывать не буду. Так что лежи пока с закрытыми глазами, чтобы не ослепнуть, и гадай, застрелю я тебя или нет. Это еще не решено.

Тогда я объяснила ей, что, если женщина, так реагирует на мужчину, ей просто не повезло. И объяснила, почему женщины в наши дни так часто заставляют мужчин надевать презервативы. Чем больше в ходу презервативов, тем меньше безответной любви.

Эти слова ее просто возмутили.

— Ты уж извини, — сказала я. — Но я говорю о настоящей любви. Ты же ведь торчала на лестнице чуть ли не в полночь, раскрашивая какого-то дурацкого орла.

— Я ложилась спать в восемь, — пояснила она. — Потому что к этому времени выматывалась вконец. Это был вторник, и Клайва я не ждала. По вторникам у него были Сеансы анонимных игроков. У него каждый день были эти сеансы, кроме среды. Так что я уже давно спала, но потом проснулась и вспомнила, что не докрасила орлу глаз. Поэтому вылезла из постели и пошла доделывать работу. Я хотела, чтобы все было сделано чин-чинарем. И Орел этот мне очень нравился. Напоминал Клайва — такой же величавый, гордый взгляд. Мне хотелось, чтобы на своих нежных крыльях он унес меня далеко-далеко, где мы были бы счастливы. А потом я услышала шум подъезжающей машины, ты вошла вместе с ним и посмотрела так, словно меня вовсе не было. Я считаю, что ты. Переспала с ним в ту ночь.

— Я этого не делала, честное слово, — заверила я, застигнутая врасплох. — Я же была там как журналистка, совсем с другой целью. Просто рабочее задание, и ничего больше.

— Но ты считала его привлекательным!

— Да, считала, — согласилась я. — И даже дико пудрила носик, прихорашивалась. И оба мы порядком возбудились, но ведь это ни во что не вылилось.

— Какие же все вы твари! — воскликнула Зельда. — А твари заслуживают смерти!

— Я уже больше не пудрюсь, — поспешила сообщить я. И действительно не пудрилась. Пудра хорошо скрашивает недостатки, но только временно, а потом кожа портится, покрывается угрями.

Видимо, она поверила мне, потому что продолжила рассказ. Я люблю слушать истории про чужую жизнь, только, конечно, не в столь критических обстоятельствах. Спина у меня ныла от долгого лежания в одной и той же позе, и я потихонечку ерзала. Лежала, ерзала и слушала.

— Когда у меня родился брат, моя мать сбежала из дома. Она взяла с собой младенца, а не меня, что было странно, поскольку ее муж, перебивавшийся случайными заработками на стройках, приходился отцом как раз этому ребенку, а не мне. Мне тогда было семь лет, и, похоже, никто меня особенно не любил. Мать не то что не назвала мне имени моего отца, а даже не попрощалась. Строитель-отчим разрешил мне остаться, но сказал, что я буду зарабатывать на свое содержание, помогая ему после школы и в каникулы. Так я стала ходить вместе с ним на работу, когда могла, и вскоре овладела разными рабочими профессиями. К слесарно-водопроводному делу у меня обнаружился прямо-таки настоящий талант. Отчим хоть и не любил меня, но, по-моему, уважал за умение работать. Но когда мне исполнилось пятнадцать, он начал тихонько шастать в мою комнату по ночам, думая, что я сплю. Ни разу ничего такого не сделал — просто стоял, наблюдал и прислушивался. Но это было неприятно и страшно, поэтому я удрала из дома и некоторое время бомжевала на улицах. Меня подобрала полиция, и я попала в приют. Мне повезло — меня определили в художественный класс, откуда перевели в художественную школу-интернат. Это было, конечно, здорово, но там все, как один, пили, ширялись и развратничали, а набираться ума-разума никто не хотел. У всех девочек были парни. У всех, кроме меня. Похоже, я родилась ущербной. Родилась для чего угодно, только не для секса. Отца я вообще не знала, мать бросила, отчим-строитель пялился на меня, но не прикасался, и даже уличные сутенеры смотрели как на пустое место — видимо, по их понятиям, я совсем не годилась для зарабатывания денег. Ты только представь, как это сказывается на самооценке девушки! Поэтому я решила оставить всякие мысли о замужестве или сексе и сказала себе, что лучше буду одинокой и займусь своим любимым делом — реставрацией картин.

— То есть решила исправлять то, что испортило время, — сочувственно заметила я.

— Да. Только испорченной была я с самого рождения, а время тут ни при чем.

— А как же ты познакомилась с Клайвом? — спросила я, умудрившись просунуть под спину локоть, отчего мне стало гораздо легче.

— Я к этому и веду. В конце последнего года в школе — я, кстати, окончила ее с отличием — мы, учащиеся, готовили выставку. Вернее сказать, я готовила. Остальные же вечно где-то пропадали. Я в одиночку пыталась водрузить на стену громадного Вермера в тяжеленной рамке. Составила вместе два стола, на них стул и так справилась.

— Вермер? На школьной выставке? — удивилась я и подумала: «Да она прямо-таки фантазерка! И почему только я ей верю?»

— Просто я проходила практику в реставрационной мастерской, и эта картина была оттуда. Мне сказали, что это подлинный Вермер. Они, конечно же, планировали загнать его за пару миллионов. Я сделала всю реставрационную работу по этой картине, и мне разрешили взять ее на выставку. Школьная практика — это ж чистое рабство! Столько работы, а оплаты никакой.

— Но разве это не рискованно? А если бы она пропала или ее украли?

— Рискованно, — согласилась Зельда. — Но тогда они получили бы страховку. Это лучше, чем отдавать на экспертизу. Да ты посмотри на меня, безмозглая телка! Я не смазливая блондинка, так что с чего им меня баловать?

Я понимала, почему люди недолюбливали ее, даже когда она не вела себя как сумасшедшая и не трясла пистолетом.

— Ты давай-ка меня не перебивай, — продолжала она. — Это тебе, может, всю жизнь из-за внешности делают скидки, но только не мне. Так вот я корячилась на этой пирамиде из столов и стула, когда у меня за спиной кто-то сказал: «Прекрасная картина!» Голос был мужской, низкий и с хрипотцой, но хорошо поставленный. Такой, знаешь, чуть глуховатый. Я поняла, что это моя судьба. Будущее словно заглянуло в настоящее, чтобы подать мне знак: «Он пришел!» Этот голос будет звучать в моих ушах всегда. Я обернулась посмотреть, в каком же обличье явилась ко мне судьба — карлика, прокаженного или циклопа? Но он оказался из тех, кого видят в обществе кукольных блондинок, — высокий, красивый, прекрасно одетый, и в глазах что-то вроде интеллекта. Я чуть не рухнула со стула — вовремя схватилась за стену.

— Похоже на Вермера, — сказал он.

— Это и есть в некотором роде Вермер. Примерно на один процент. Были тут еще кое-какие детали, когда я начинала. Скорее, работа школы Вермера. Так, пожалуй, вернее.

— Значит, я ошибся, — произнес он.

— Такова была задумка, — ответила я.

И предложила ему отойти подальше, проверяя, надежно ли укрепила картину.

— А кто воздвиг эти баррикады? — спросил он, указав на мою пирамиду.

— Я воздвигла.

Польщенная и довольная собой, я спрыгнула на пол и встала перед ним нахально.

— Вот, полюбуйтесь! Перед вами настоящий изобретатель строитель — мастер на все руки, отличный водопроводчик, прекрасный штукатур, замечательный электрик, Вермера подделываю на ура и школу окончила с отличием. А что ноги короткие, мордашкой не вышла и волосы сальные, так это уж извините. Все в одном флаконе не бывает.

Он протянул элегантную руку с длинными холеными пальцами, коснулся моих волос, щеки и сказал:

— У тебя на волосах золотая пыльца.

Это действительно было так. Когда я вешала картину, с рамы мне на голову просыпалась позолота. Теперь мои волосы блестели, и он это заметил. В тот момент я и влюбилась в него.

А он посмотрел на палец, которым провел по моим волосам, и заметил:

— Теперь у меня на обручальном пальце золото. И как же нам с этим быть?

Из этого я заключила, что он тоже в меня влюбился. Хотя, как я вспоминаю, это был, кажется, палец правой руки, а обручальное кольцо ведь носят на левой. Но я думаю, он не хитрил, а просто перепутал — не мог же так быстро сообразить. Хотя, если разобраться, что я понимаю в мужчинах, в женитьбах, в обручальных кольцах и в том, на ком мужчины женятся, а на ком нет?

Я, конечно, могла растолковать ей, что мужчины из аристократических семей не женятся на коротконогих незаконнорожденных дурнушках, как бы ни сияли позолотой их волосы, но решила не отвлекать Зельду от процесса, поскольку помнила — если она что-нибудь не предпримет, у меня просто выпадут ресницы.

— Он отвез меня домой, в мою скромную комнатушку в общаге, — продолжала Зельда, и голос ее потеплел от воспоминаний. — Он сам вымыл мне волосы, вытер их полотенцем и подул, чтобы распушить. Он заглянул в мой убогий гардероб, судя по всему, поразился увиденному и выбрал старое серое платье — такое заношенное, что казалось невесомым. Я чувствовала себя собственным двойником, каким-то бестелесным духом, призрачной красавицей — из тех, что являются мужчинам во сне. Он повел меня ужинать в ресторан, объяснял, каким ножом и вилкой пользоваться, в тот же вечер мы оказались в постели, а к концу недели я поселилась на чердаке старой развалины, которую тогда представлял собой Хилфонт-Хаус, а на пальце моем красовалось колечко его матери. С матерью я, правда, пока не познакомилась, а колечко было всего лишь с опалом. Будущая карьера в реставрационных мастерских была забыта, и малышка Зельда Флоренс, которая еще недавно была никем, в одночасье получила возлюбленного, жениха и собственную комнату — правда, поначалу мне приходилось таскать ведром воду из конюшен и бегать в сортир на улицу. А в придачу ко всему мне достался один из лучших и прославленных домов Англии, который намечал реставрировать.

Клайв жил бы вместе со мной, если бы не игровая зависимость. Чтобы избавиться от нее, он записался в Общество анонимных игроков и посещал их сеансы в Лондоне каждый день. Жил он у своего дружка-гея Дэвида пять дней в неделю. Так было разумнее и удобнее. Он приезжал по вторникам — привозил стройматериалы и, если была необходимость, рабочего. Я, конечно, сильная, но не со всем могу справиться. Повешу на крюк тяжеленного Вермера, но рушить кувалдой дубовые стены мне не под силу. Впрочем, он, по-моему, считал меня способной на все. Иногда вместе с ним приезжал его друг архитектор, но мне больше нравилось, когда мы оставались вдвоем. Днем по вторникам он возил меня по магазинам — я не умею водить (так и не научилась объезжать разные препятствия и все время врезалась в них, поэтому не получила водительских прав). Так вот, он возил меня по магазинам и покупал все, что мне понадобится на будущую неделю. Да, он был такой — покупал все, что я захочу! А вечером я готовила, мы ужинали на чердаке, вместе ложились спать и просыпались тоже вместе. В среду утром он осматривал сделанное, говорил, что нужно изменить или поправить, и днем уезжал — бороться со своей пагубной привычкой.

Три года! Три года это длилось! Я была счастлива. Прекрасный дом поднимался у меня на глазах, а когда тяжелые строительные работы закончились и я приступила к отделочным, это был уже просто рай. Иногда мне казались непонятными те или иные решения. Однажды я спросила, зачем мы испортили такие роскошные гостиные, превратив их в цепочку крохотных спален, и он объяснил это тем, что семья большая и у каждого должна быть своя комната. Тогда они смогут приезжать когда захотят, и полюбят меня, как полюбил он. А когда я спросила, зачем нужно дробить просторную конюшню на множество отсеков, он сказал, что собирается завести породистых лошадей и научит меня верховой езде. Я тогда пришла в поросячий восторг. Но никаких лошадей он так и не завел. Вопрос этот — почему? — терзал меня, и мне хотелось спросить у его матери, у Дэвида, хоть у кого, но он ненавидел, когда я задавала вопросы, ужасно сердился, кричал и швырял разные предметы. А я не любила раздражать его. Мне он объяснил так: все идет как надо, и мой день еще настанет.

Я, конечно, подумала, что рядом с такой вот мазохисткой любой мужик превратится в садиста, но мне хватило благоразумия промолчать. А Зельда продолжала:

— Зато какой у нас был прекрасный секс! Он делал для меня все! А если бы не он, то кому бы еще я понадобилась? Ты хоть понимаешь?

— Да, — согласилась я. И действительно понимала. Никакая она не убийца, а просто несчастная баба, взявшаяся размахивать оружием, чтобы облегчить собственную боль.

— Ладно, я, пожалуй, смою тебе эту краску… — Она пересела ко мне и принялась осторожно снимать крем слой за слоем. — Только глаза пока не открывай. Брови мы, конечно, передержали, и они сильно высветлились. Но ничего, я подкрашу их в тон волосам.

— Да ладно, не стоит, и так сойдет, — поспешила заверить я.

— У тебя выпала пара ресниц — в общем, совсем немного. Я умею делать трансплантацию ресниц. Это процесс мудреный, но я закончила курсы и получила сертификат.

— Не сомневаюсь, — сказала я.

— Я сделаю тебе это за полдесны, — обрадовала она. Просто мне следовало снять краску чуточку раньше.

— Спасибо за честность. Ладно, все нормально, забудь об этом.

Я открыла глаза, но далеко не сразу различила предметы вокруг себя. Она сидела на стуле, направив на меня пистолет, и оказалась еще толще и невзрачнее, чем я ее себе представляла. Я смотрела на нее в упор, и она опустила дуло, положив пистолет на колени. Я поняла, что наконец дождалась момента, когда можно сматываться, но хотела дослушать историю.

— Ну так что же было дальше? Чем все это кончилось?

— А кончилось все как раз после твоего приезда, — сказала она. — С тебя и началась вся эта публичная шумиха.

— Ну да, наверное. Только после интервью с Клайвом меня отправили за границу и я так и не узнала эпилога великой саги о возрождении Хилфонта.

— А случилось вот что. Дом был наконец готов принять семью Клайва, а сам он уже собирался занять свое законное место в их сердцах. Там все было сделано чин по чину — карнизы с лепниной, позолоченные краны, теплые полы, огромное супружеское ложе с резьбой по дереву, выполненной руками Зельды, занавески, вышитые руками Зельды, роскошная спальня, где Клайву и Зельде предстояло дать начало новой династии. Мне оставалась последняя приятная работенка — докрасить австрийских орлов, стороживших покой главного приемного зала. Теперь к делу приступили садовники и дизайнеры интерьера, хотя откуда вдруг взялись деньги на оплату их труда, когда Клайв с Зельдой по-прежнему питались тушенкой и консервированными бобами, этого Зельда понять не могла. Клайв в полной море удовлетворил свое тщеславие. Победил дракона, избавился от пагубной привычки и сеансов анонимных игроков больше не посещал. А рядом с ним даже в самые трудные времена находилась любовь его жизни.

— Ой, не надо, пожалуйста! — взмолилась я. — Вот этого я уже не могу вынести!

— А я могу, — сказала она. — Многим женщинам приходится выносить такое. Просто я из ряда вон выходящий пример.

Он бросил ее по факсу. Зельда сидела в главном зале, недоумевая, зачем это установщики офисного оборудования монтируют в приемной переговорник и почему ее обожаемый дом вдруг стал походить не на семейное гнездышко, а на отель, и почему посыльный ждет, чтобы она расписалась за глянцевое приглашение на торжественное открытие «Хилфонт-спа», назначенное как раз на тот день, когда она ожидала приезда матушки Клайва. Вот тут-то из факса вылез новый листок, где рукою Клайва было написано:



«Дражайшая Зельда, позволь мне все разъяснить. Я полюбил другую женщину и намерен жениться, а тебя вынужден попросить собрать вещи и немедленно покинуть Хилфонт. Туда уже едет пресса (у моей избранницы родственные связи в королевском доме), так что для всех будет лучше, если тебя не окажется в доме. Спасибо тебе за твою громадную помощь в реставрации Хилфонта. В качестве признательности я готов выслать тебе чек на 5000 фунтов сразу же, как ты дашь мне свой новый адрес».



— Вот ублюдок! — в сердцах воскликнула я. — Ну надо же какой подонок! — И выругалась покрепче.

Она снова направила на меня дуло пистолета.

— Не надо материться, я этого не люблю.

— Извини, — сказала я. — Просто я тебе сочувствую. Нет, правда сочувствую.

Сквернословие ее, конечно, не коробило — она сама недавно материлась как сапожник, — просто было задето ее самолюбие, а я знала одно: она вооружена, а я нет.

Она опустила пистолет и произнесла:

— Мужчинам иногда трудно выразить свои чувства. Я думаю, Клайв долго не решался сообщить мне это.

— Да, наверное, — согласилась я. — А чек он прислал?

— Да. И написал мне, что такой щедрости я заслуживаю и, он надеется, не откажусь принять. Вообще милое было письмо. Мужчины ведь всегда воспринимают работу по дому как нечто, не требующее платы, не так ли?

— Просто они считают, Что ты выполняешь эту работу в обмен на секс, — заметила я.

— Мне было некуда податься, кроме как домой к отцу. Он предложил мне выйти за него замуж — дескать, мы не кровные родственники, — но я отказалась. Я потратила чек на учебу на курсах косметологов и получила работу здесь. Мне нравится этот дом — ведь я знаю его как свои пять пальцев. Девчонки-сотрудницы на мой водопровод не нахвалятся — никаких проблем с напором воды или регулировкой кранов. Клайв женился на своей принцессе. Он всегда был амбициозен. Уже позлее я узнала, что до Хилфонта он, оказывается, открыл еще целых два спа-салона. Думаю, у него было много таких дурочек, как я, которым он втирал байки про любовь, пока они на него пахали.

— Я тоже так думаю.

— Надеюсь, сейчас-то ты хоть перестала бояться? — улыбнулась она. И от этой улыбки сразу же сделалась гораздо симпатичнее.

— Да ладно, забудь об этом, — сказала я.

— Да я вот из-за чего сорвалась — увидела, как он лежит у бассейна со своей принцессой, попивая джин с тоником. Наверное, записался сюда как клиент. Я прошла туда-обратно пару раз, а Он даже не узнал меня. Вот я и расстроилась.

— Так возьми пистолет и убей его, — предложила я.

Но ее эта идея, похоже, привела в недоумение.

— Да ну, как же молено! Грязища-то какая будет. Там, у бассейна, мрамор можно кровью заляпать. Вот если бы здесь, тогда другое дело. Здесь я бы кровь смыла и слила в канализацию. Так что, боюсь, этому не бывать — во всяком случае, сейчас. Ну ладно, у меня скоро подойдет следующая клиентка, так что ты пока обувайся, а я переодену халат…

Майра обхватила голову руками.

— Ресницы, наверное, быстро отрастают, — предположила Трофейная Жена. — Как у вас сейчас, все в порядке?

— Да, — кивнула Майра. — Тут мне повезло. Я сбежала оттуда на следующее утро. Наверное, нужно было доложить об этом происшествии санаторному начальству, но я этого не сделала — просто постаралась все забыть. Но хуже всего, что неделю спустя сэра Клайва и его жену нашли мертвыми в постели их дома в Ницце. Обоих застрелили из «кольта» двадцать второго калибра. Узнать, кто это сделал, так и не удалось. Была ли это Зельда? Не знаю. Есть ли здесь моя вина? Я до сих пор не могу выкинуть это из головы — ведь именно я посоветовала ей убить его.

Женщины, рассевшиеся в кружок по бордюру мраморного бассейна, задумчиво молчали. Потом одна сказала:

— Так ему и надо, он заслуживал смерти.

Другие хором ее поддержали.

— Да, он заслуживал, но его жена тут при чем? — возразил кто-то.

— А может, она знала об этой истории и предпочла остаться равнодушной, — предположил еще кто-то. — Вот и поплатилась за это, разделила с ним его вину.

Тогда я позволила себе заметить, что если все мы сочтем себя морально ответственными за прошлое наших мужчин, то от стыда и чувства вины не сможем выйти из дома. С этим все согласились и вроде бы решили поменять тему, но это почему-то не получилось. Мы сидели, болтая ногами в бурлящей водичке, и обсуждали мужиков, брошенных нами когда-то, и женщин, сестер по несчастью, которые по нашей милости бросали своих мужчин. И вдруг…

— Но «кольт» двадцать второго калибра! Это же специфическое оружие! — вдруг воскликнула Трофейная Жена.

— Ничего подобного. Его часто выбирают мстительные женщины, — возразила сухонькая молодая дамочка, оказавшаяся успешным ипотечным брокером. — Пистолетик маленький, но очень удобный, и достать его можно через Интернет, нужно только знать, на какой сайт зайти.

— Не исключено, что смерти ему делали многие женщины, — предположила еще одна дама. — Так что подозревать одну только Зельду нечестно. Ну а вашей вины, Майра, здесь уж точно нет. Пусть даже это сделала Зельда, но ведь она, а не вы! Мало ли сколько дурацких советов мы слышим!

Наконец взяла слово старшая из нас — Дама-Босс. И заявила, что в смерти находишь удовлетворение. Она призналась, что всегда испытывала величайшее облегчение, узнавая о кончине мужчин, выказавших ей презрение, скомпрометировавших или бросивших ее, разбивших ей сердце. Она надеялась пережить их всех и в этом найти умиротворение. Считала одним из немногих благ, выпавших на долю женщин, то, что им отпущен свыше более долгий век, чем мужчинам. В общем призывала не жалеть мужиков, даже тех, с кем мы трахались.

Возраст не помешал ей выразиться резко, и все мы, по-моему, были чуточку ошарашены.

А потом она сказала:

— Между прочим, я была как-то в «Хилфонт-спа» — делала там лифтинг, — и просто уверена, что попала именно к Зельде. Она хорошая массажистка, только уж больно простовата. Какие у нее ноги, я, признаться, забыла, зато хорошо помню длиннющую историю, которую она поведала мне о своей юности. Она якобы была начинающей пианисткой, но ее похитил поклонник, четыре года держал в комнате на чердаке и заставлял играть для него каждый день, пока ее не вызволила полиция. После такого стресса она якобы больше не смогла прикасаться к клавишам, а потому и стала массажисткой в косметическом салоне. Разумеется, я не поверила ни одному ее слову. Мне, кстати, тоже довелось познакомиться с Клайвом Хилфонтом. Не очень хороший человек, скажу я вам; обаятельный, но алчный, эгоистичный и амбициозный (это она как раз правильно подметила). А вот его новая жена была само очарование. Принято считать, что их убил ее первый муж, который на следующий день бросился со скалы. Я также знакома со строителями, реставрировавшими Хилфонт-Хаус, — они делали для меня кое-какие работы. Тех австрийских орлов — предмет их особой гордости — изготовил на заказ один художник. Так что вам, Майра, думаю, не о чем особенно переживать.

Глава 10



Близился час назначенной мне гидротерапии. На процедуры мы отправились вместе с Майрой. Она шла в отделение лечебного сна, где ее должны были обернуть специальной бумагой, изготовленной из особых трав, растущих только в Уральских горах.

— Нет, все это, конечно, здорово, — сказала мне Майра, — но то, что Зельда наплела Даме-Босс какую-то немыслимую историю, сплошь состоящую из вранья, еще не означает, что мне она рассказала неправду. И потом, как же с тем пистолетом? Он был самый настоящий. И строители могли наврать про орлов и художника. Или этим художником как раз и была она…

— Майра, угомонись. Хватит фантазировать, — отмахнулась я. — Если ты готова убить Алистера с его женой, то это вовсе не означает, что Зельда маханула в Ниццу и там укокошила Клайва с супругой.

Майра, по-видимому, обиделась — уж больно холодно посмотрела на меня, — я даже подумала, не настал ли конец этой прекрасной дружбе, но потом лицо ее просветлело, она рассмеялась и признала мою правоту. Мы решили больше не вспоминать об этом.

На двери кабинета гидротерапии висела записка: «Примите наши извинения. Бассейн закрыт. Об открытии оповестим заблаговременно». Я, между прочим, не расстроилась — не испытываю большого удовольствия, когда по моим жирам лупят из бронебойного шланга. Только было обидно за пять тысяч уплаченных фунтов — если так пойдет и дальше, игра не стоит свеч. Неужели здешний персонал не понимает, что люди пожертвовали Рождеством и заплатили немалые деньги, чтобы приехать сюда? Появилась Майра к сообщила, что в отделении лечебного сна все будто вымерло — полотенца валяются, мази приготовлены, но уже затвердели и заветрились. Майра заявила, что не собирается ждать, когда кто-нибудь соизволит появиться, а пойдет в свой номер и как следует выспится без всяких мазей и обертываний. А если она проспит, то пусть я зайду за ней в восемь и разбужу к ужину, потому что она не хочет пропустить посиделки в джакузи, где свою историю будет рассказывать Хирургиня. Та уже вернулась из больницы. Сердцебиение у Лекторши пришло в норму, и Хирургиня отвезла ее на вокзал, посадила в поезд и отправила домой, где возле подъезда ее ждало раздолбанное такси. Лекторша пообещала, что дома будет только отдыхать и заставит своего таксиста ухаживать за ней — носить в постель чай и банановые десерты, богатые калием. Калий очень полезен для сердца, и Хирургиня считала, что лишняя доза Лекторше не повредит.

Майра заглянула в журнал учета посещений и обнаружила, что Хирургиня записалась на три педикюра и два сеанса рефлексотерапии. То есть ее явно заботили собственные ноги. Хирургиня была высокая осанистая женщина с приятными манерами, статная, широкоплечая, с решительным квадратным подбородком и длинными, крепкими, уверенными руками — что для ее профессии, конечно же, хорошо. Ведь нейрохирургия — это вам не шутки. У нее были большие глаза, низкий голос и здоровые волосы, которые она закручивала колбаской вокруг головы. Ее стройные ноги чуть ли не вдвое длиннее, чем у Маникюрши, — это я заметила во время рассказа Трофейной Жены. В общем, мне не терпелось послушать ее историю.

Глава 11

ИСТОРИЯ НЕЙРОХИРУРГИНИ



Эту историю я даю в том виде, в каком Шиммер поведала ее нам. С разрешения рассказчицы она была записана мною на диктофон, а уж потом на бумагу — чтобы шум булькающего джакузи не мешал восприятию.

При рождении ее назвали Шиммер, а сестру-близняшку Спаркл. Вот так, ни много ни мало — Мерцающая и Сверкающая. Их родители, как можно догадаться, были хиппи, то есть пребывали в некотором разладе с реальностями этого мира и желали того же малюткам-дочерям. Свое немытое и нечесаное детство девчушки провели в вигваме из воловьих шкур под стенами Сент-Ив в Корнуолле — одного из монастырей, приобретенных обществом «Мир и созерцание?). Община жила скромно, в основном на пособия, и врагами своими считала государство и почти под расплывчатым названием, «буржуазия». Жизнь в обычных домах родители девочек считали невыносимой — «слишком давящая атмосфера»; и «чересчур много прямых углов, препятствующих полету свободного духа». Растянутый на кольях брезент, законченный дымом неисчислимых «косяков», явился мало-мальски сносным компромиссом. При этом родители имели университетское образование (отец — антрополог, мать — химик) и начинали жизнь как обычные люди с нормальными устремлениями, но элэсдэшные передозы семидесятых что-то заклинили в их мозгах, превратив в «атрофированных чудиков», как выразилась Шиммер, и в «земляных пиплов», как назвала их Спаркл.

Девочки по-своему любили родителей, но по ночам, ежась от холода в своих спальниках и слушая, как хлопают на ледяном ветру воловьи шкуры, учились постигать искусство разумного мышления, позволявшего им отличать мир, принимаемый их родителями за реальный, от мира настоящего, и испытывали все растущее разочарование своим воспитанием.

Сами близняшки, признаться, тоже весьма огорчали родителей — их желание учиться, сдавать экзамены, стремление к обычным житейским успехам и тоска по каменным городским стенам расстраивали отца с матерью. Они-то надеялись взрастить еще два примера свободного духа, а вместо этого получили критически настроенных юных интеллектуалок, питающих склонность к кондовому порядку. Но детей нужно воспринимать такими, какими их послала тебе судьба, — это карма, и лучше с нею смириться. Поэтому, когда ненавистное государство предложило забрать девочек в школу-интернат с последующим обучением в университете, родители не стали артачиться. Теперь Шиммер работала нейрохирургом в городской больнице Ньюкасла и добилась самого низкого на севере процента вегетативности. (В нейрохирургии расклад такой — пациент может умереть, излечиться или остаться навсегда в вегетативном состоянии «овоща». Так вот успех нейрохирургии определяется как раз низким процентом вегетативности.) Спаркл же стала известным ученым в области исследований пола, преподавала в Суссексе, возглавляла там Институт межотраслевого изучения пола и имела восемнадцать научных публикаций.

Некоторые близнецы с возрастом меняются, и их становится легче различать. Но Шиммер и Спаркл по-прежнему походили друг на друга как две капли воды во всем, что касалось наружности, привычек, свойств характера — даже теперь, когда жили в разных городах. Возможно, корнями этот факт уходил в их детство, когда они вместе противостояли родительскому влиянию — сестры и по сей день были очень близки. Сейчас, в свои тридцать с хвостиком, обе высоко ценили уважение коллег, хорошо зарабатывали, не были замужем, но не находили времени на ухажеров, а в свободные часы писали работы для научных журналов. Они редко виделись, но часто разговаривали через скайп, имея перед глазами изображения друг друга.

Однажды субботним вечером, когда Шиммер сидела за компьютером в своей крохотной тесной квартирке в Уэст-Джесмонде, ее вызвала через скайп сестра-близняшка из такой же крохотной и тесной квартирки, только в Брайтоне. Бытовые удобства мало интересовали девушек. Обе жили умственной деятельностью, а не чувствами, что так расстраивало их родителей.

— Шиммер, — сказала Спаркл, — вот сейчас вечер, суббота. Что ты делаешь?

— Читаю очень дельную книгу по черепной мононейропатии.

— А ты не находишь печальным такое занятие для субботнего вечера?

— Вообще-то нет, — удивилась Шиммер. — Книга очень интересная.

— А я вот читаю «Эпистемологию чулана» Сэджвик, но мне чего-то не хватает, — вздохнула Спаркл. — Другие женщины ходят на вечеринки, наряжаются, принимают ухаживания.

— Да, я знаю, — согласилась Шиммер. — Но это другие женщины, а не мы. А что это там у тебя около компьютера? Не бельгийское ли пиво?

— Оно самое, — подтвердила Спаркл, и тогда Шиммер придвинула свою бутылку поближе к объективу вебкамеры.

Они обсудили природу таких понятий, как совпадение и наследуемость эстетического восприятия, и пришли к выводу, что эти вещи в большей степени объясняются одинаковым расположением вкусовых сосочков на языке, нежели какой-то там мистической связью, якобы благодаря которой они так часто делают одни и те же вещи в одно и то же время. Шиммер неохотно призналась, что ей чего-то не хватает, — возможно, им действительно нужно подумать об ухажерах. Они не могли отрицать влияния гормонов на женский организм — ведь факты, пусть даже и неудобные, остаются фактами.

— Ты что же, хочешь сказать, что нам нужны дети?! — в ужасе воскликнула Спаркл. — Неужели, несмотря на все усилия, мы остались столь примитивными?

На это Шиммер ответила, что давно прошли времена, когда культура тесно связывала такие понятия, как секс и деторождение, — дескать, теперь вполне возможно хотеть секса, но при этом не хотеть детей. Она видела на мониторе, как Спаркл облегченно выдохнула. Далее они пришли к выводу, что желать завести ухажера и найти его — разные вещи. Пришли они также к выводу, что обе очень симпатичные, выглядят отлично и, если воспользуются косметикой и какими-нибудь фривольными нарядами, их наружность можно даже назвать сексуальной. Правда, мужчины почему-то не увиваются за ними. Они обсудили проблему феромонов: нужно ли считать признаком ущербности их отсутствие и возможно ли повлиять медикаментозно на это состояние. А потом Шиммер озвучила то, что обе они не отваживались признать, — их мозг настроен только на настоящую любовь. Иными словами, они просто отпугивают от себя мужчин.

— Стоит мне разговориться с незнакомцем, как он, узнав, что я нейрохирург, сначала просто не верит, а когда убеждается в этом, вежливо улыбается и исчезает.

— То же самое происходит и со мной, — сказала Спаркл. — Сначала они восхищаются моим необычным именем, потом спрашивают, чем я занимаюсь, а узнав, что преподаю проблемы пола, исчезают. Мужчины действительно панически боятся умных женщин.

— Тогда, возможно, нам надо искать себе мужчин, которые умнее нас, — предположила Шиммер.

— Да, но таких мужчин слишком мало для критической массы, при которой возможен выбор, — возразила Спаркл. — Или же они страдают импотенцией и не приспособлены к жизни.

Они решили, что им нравятся дееспособные широкоплечие высокие мужчины с мускулистым животом и аккуратной упругой попкой. Сестры также сошлись во мнении, что единство интеллекта и интересов не так уж и важно в отношениях, как считают многие.

Сговорились на том, что в следующие выходные Спаркл приедет к Шиммер, когда у той не будет больничного дежурства, и они вместе устроят парадный выход и поищут себе ухажеров. Например посидят в каком-нибудь пабе. Спаркл будет говорить, что она учительница, а Шиммер — медсестра. На неделе каждая пробежится по магазинам и купит себе каких-нибудь зазывно-развратных нарядов. Вместе ходить по магазинам им нельзя — ведь они наверняка облюбуют себе одни и те же шмотки, и если какая-то вещь нужной расцветки и размера окажется на прилавке в единственном числе, то тут и до ссоры недалеко. К тому же люди будут на них глазеть.

И вот в следующие выходные Шиммер поставила в своей крохотной гостиной раскладушку, и Спаркл, распаковав сумки, убрала под подушку новенькую ночную сорочку — нежно-кремового цвета, с длинными рукавами и каким-то загадочным голубым цветком на груди. Шиммер недавно купила себе точно такую же, только с розовым цветком. Потом она разложила на диване остальные покупки.

Во время похода по магазинам Шиммер сознательно старалась выбирать вещи, непохожие на те, что наверняка облюбует Спаркл, но Спаркл, конечно же, руководствовалась теми же соображениями, поэтому в итоге обе приобрели салатовые комбинашки с вышивкой позолоченной нитью, лифчики с поролоновыми подушечками, белые мини-юбки в мелкую складочку и дорогущие кашемировые свитера одного и того же розового цвета, а к ним черные туфли на наборном каблучке. Обе они одинаково стригли свои густые светлые волосы по тогдашней моде и считали, что ухоженная наружность более всего привлекает мужчин.

Нарядившись, сестры бросились к гардеробному зеркалу. Они, конечно, ничем не отличались друг от друга, что смущало даже их самих, а уж будущих ухажеров и вовсе должно было привести в замешательство. Тогда Шиммер, всегда уверенная и скорая в решениях, быстренько выкрасила свой розовый свитер кулинарным порошком куркумы, смешанным с оливковым маслом. Теперь сестер хоть как-то можно было различить. Правда, свитер оставлял желтые пятна и полоски на коже, но в этом было даже что-то привлекательное — такое впечатление, будто девушка участвовала в каком-то экзотическом национальном ритуале. В общем, из дома Они вышли, довольные своей наружностью, весело хихикая над собственной неуверенной походкой, причиной коей явились непривычно высокие каблуки. Перед выходом они выпили джина с тоником и проглотили по половинке таблетки экстази, недавно конфискованной Спаркл у одной студентки.

Взяв такси, они поехали в паб, располагавшийся по соседству с городской больницей Ньюкасла. Там обычно проводили досуг врачи, медсестры и их приятели. Шиммер была уверена, что ее никто не узнает — ведь люди увидят каких-то легкомысленных сестер-близняшек, а не почтенных и уважаемых ученых. А эффект двойственности, как они его окрестили, и вовсе не позволит узнать ее. Никому и в голову не придет задаться вопросом: «А где я видел ее раньше?»

Их появление в баре вызвало у тамошних посетителей оживление, и это было понятно — две абсолютно одинаковые, ладные, улыбчивые девчонки, длинноногие модные блондиночки в белых юбках и почти одинаковых свитерах, да притом без кавалеров. Ну кому придет в голову, что при такой внешности они еще и умные?

Сестры сели у игрового автомата — полагая, что бедный к нему не подойдет, — и сразу опрокинули по порции джина с тоником. Втайне они, конечно, надеялись, что кто-нибудь угостит их, но желающих пока не нашлось.

— Знаешь, какой у тебя вид? — сказала Спаркл. — Как будто ты прямо сейчас готова в постель.

На это Шиммер ответила, что лучше бы ей походить на такую, которая надеется сначала все-таки поужинать.

— Ну-у!.. С ужином будет не так-то просто, — возразила Спаркл. — Что здесь можно заказать? Только рыбу с картошкой.

— Фу-у! Рыба с картошкой! — воскликнула Шиммер. — Аммиачный жир и эта слизь под чешуей!..

— Ну у тебя и гримаса! — заметила Спаркл. — Вот, наверное, почему у нас до сих пор нет парней.

— Ладно, извини.

— Да чего уж там? Я сама так делаю, — вздохнула Спаркл. — Такое лицо бывает у человека, когда оскорблены его эстетические чувства, но обычный мужчина может этого не понять и подумать, будто мина относится к нему лично.

— А знаешь, что было в тот раз, когда я потеряла девственность? — наклонилась к ней Шиммер. — Меня чуть не вырвало при виде содержимого презерватива, и я сказала: «Тьфу, гадость!» Но вот ведь интересно, я с любопытством разглядывала эту вспененную слизь размазанную под скомканной резиной, несмотря на ее отталкивающий вид. У меня так бывает на операции, когда при надрезе брызгает жидкость и смотреть на нее всегда противно. Я потом никак не могла понять, почему он не позвонил Мне на следующий день. Такой симпатичный был парень, занимался доставкой пиццы.

— Просто не все верят, что ты нейрохирург. Думают, это шутка, — пояснила сестра. — Просто нам с тобой нужно научиться помалкивать. Я тоже в свое время слишком рано заявила парню, что преподаватель и девственница, вот и кукую до сих: пор одна. На земле осталось мало уголков, где девственницы в цене, у нас же здесь такие вещи, по-моему, просто отпугивают мужчин.

Это, кстати, очень интересная тема для дискуссии. Почему интересная? Не знаю. Страх подцепить заразу или духовно загрязниться? Смещение силовых отношений между полами? Или обесценивание такой вещи, как потеря девственности?

Но в этот момент они засекли поблизости двух молодых мужчин и тотчас приумолкли, изобразив на лицах глупые улыбки. Экстази почему-то совсем не действовал — с таким же успехом можно было принять по таблетке аспирина — или просто должен был подействовать не так быстро, как предполагала Спаркл. Разве можно в таких вещах доверяться сопливым студенткам? Мало ли что они думают по этому поводу?

Двое молодых мужчин оказались братьями — Дэйвом и Питом. Родители возлагали на них большие надежды и тоже разочаровались. Дэйв работал водопроводчиком, а Пит — штукатуром. Оба трудились по найму и своего бизнеса не имели. В свое время им не хватило усердия и тяги к знаниям, чтобы поступить в колледж, о чем мечтали их родители. (Дерек, их отец, был лаборантом здесь же, в больнице, а мать, Линн, работала в местном штабе Лейбористской партии — оба зарабатывали бы больше, если бы в свое время доучились.) Возможно, они действовали слишком настойчиво, мечтая, чтобы семья возвысилась, а не скатилась до уровня простых работяг, и, конечно же, разочаровались. Мальчиков разделял всего год, и они с детства были обаятельной, шумной и подвижной парочкой — настолько подвижной, что у них заподозрили синдром ослабленного внимания. Впрочем, диагноз не подтвердился, но парней поставили на учет в местном детском отделении.

Сейчас Дэйву было двадцать четыре, а Питу двадцать три. В школе они долго не прозябали, сразу пошли трудиться — благо перед глазами был родительский пример, а внутри родительские гены. Крепкие и здоровые мужики, они много зарабатывали, много тратили, много пили и гуляли по бабам, как только выдавалось свободное время. В один прекрасный день какая-нибудь удалая деваха, завязавшая с попойками, бардаками, голыми плясками на столе, наркотой и траханьем, наверняка захомутала бы одного или другого, но было ясно, что братцы будут сопротивляться долго, как в былые времена. Жаль, что родители Дэйва и Пита не хипповали и не произвели на свет близнецов, — как бы счастливы были обе семьи! Но к сожалению, такого не случилось. Оставалось надеяться на следующее поколений.

Дэйв с Питом поглядывали на Шиммер и Спаркл через зал переполненного бара. Началось караоке. «Девчонки вроде бы подходящие, — думали братья. — Маленько староваты, зато новенькие в городе, а новое всегда кажется привлекательнее. К тому же близняшки, а это еще интереснее». Братьев самих частенько принимали за близнецов — крепкие фигуры, голубые глаза и кудрявые темные волосы (когда отрастала стрижка ежиком), Их путали все, даже родители. Идея посетила одновременно всех четверых — а может, групповушка?

Шиммер и Спаркл тоже об этом подумали, только не отважились произнести вслух, поскольку идея обмена в постели партнерами была пока для них слишком революционна. Выразить это они могли только так: «Я бы не отказалась, чтобы один из них стал отцом моего ребеночка». А поскольку близняшки могли бесконечно морочить людям голову, подменяя друг друга, то и отцами считались бы оба.

Сначала братья подошли к игровому автомату, сделав вид, что не замечают девчонок. Близняшки тоже притворились, будто не обратили на них внимания, хотя, когда те проходили мимо, Спаркл ущипнула Шиммер, и та взвизгнула. Ну и хорошо, девчонки должны визжать — это они знали. Братья опустили в автомат монеты — яблоки, груши, сливы закрутились на экране, но никак не хотели выстраиваться в ряд. Братья матерились и пинали автомат, но тот упорно не отдавал монеты.

— Интересная вещь теория вероятности, — заметила Шиммер. — Сколько бы ты ни крутил колесо, возможность выигрыша всегда остается на одном уровне. Например, если на неделе рухнет три самолета, это не уменьшит вероятности падения еще одного самолета на следующей неделе.

— Не очень удачный пример, — возразила Спаркл. — Вот возьмутся откуда-нибудь террористы, и такая вероятность даже увеличится.

Шиммер могла бы привести другой пример, но воздержалась. Безуспешные попытки ее сестры распрощаться с девственностью до сих пор так и не увенчались успехом. Но она не стала говорить этого вслух, а решила сделать все возможное, чтобы сегодня вечером сдвинуть шансы с мертвой точки. Такое положение дел никак нельзя было назвать честным — одна сестра девственница, а другая — нет. Произошедшее с ней, по ее понятиям, должно было произойти и с сестрой-близняшкой, а это в данном случае уже абсурд. Мысль позабавила Шиммер, и она рассмеялась.

— Эй, две манды, чего ржете? Очень смешно? — возмутился Дэйв.

— Из нас смеялась только одна, — ответила умненькая Шиммер.

Спаркл наклонилась к сестре и прошептала ей на ухо:

— Нет, не звучит. Слишком педантично. Остроумие не наш конек.

Тогда Шиммер улыбнулась, кокетливо облизнула губки, и парни расслабились. Неловкая ситуация развеялась, лед был растоплен.

Братья продолжали материться и пинать автомат, но тот был крепко привинчен к полу и готов к нападкам, зато девушки, привыкшие к тишине операционной или библиотеки, больше не могли выносить этот шум. Им явно следовало как-то выступить.

— А пойдем покурим! — громко предложила Спаркл, и они, покачивая бедрами, вышли, поскольку в заведении курить запрещалось.

Вообще-то близняшки не были курильщицами, даже наоборот, считались чуть ли не борцами с этой пагубной привычкой, но для такого случая припасли и сигаретки, и зажигалочки. Они знали, что наиболее общительные посетители паба обязательно соберутся за дверью на улице, чтобы покурить. Один из студентов Спаркл как-то развил перед ней эту животрепещущую тему — о влиянии запрета на курение в общественных местах на ритуалы ухаживания — и подвел такие итоги: на вопрос «Где вы познакомились?» люди чаще отвечают «В курилке», а не «Там-то и там-то». Впрочем, близняшки особенно не затягивались, хоть и прикурили свои сигареты со знанием дела. И не зря, поскольку, выждав для приличия несколько минут, Дэйв с Питом вышли за ними следом, неся джин с тоником для девушек и пиво для себя — ибо к тому моменту все четверо уже не сомневались, что интересны друг другу. Стоял теплый вечер, и братья лихо скинули свитера, чтобы продемонстрировать накачанные животы, бицепсы и татуировки. Они предложили девушкам последовать их примеру, в ответ на это сестры зашушукались (к этому парни уже начали привыкать, и им это даже нравилось) и отказались.

Дэйв сказал, что он водопроводчик; Пит сообщил, что он штукатур; Шиммер представилась медсестрой Люси; Спаркл назвалась Лолой и наврала, будто она учительница.

— Ну-у, блин, круто! Две классные близняшки! — восхитился Пит. (Прибавьте сюда для выразительности еще пару ярких словечек.)

Лола воздержалась и не стала указывать, что «две близняшки» — это чистой воды тавтология, а Люси промолчала насчет того, что первая и вторая фразы не очень вяжутся по стилю. Пит с Дэйвом лихо закурили, потом все обменялись простительными для такого случая любезностями. Сестры вполне освоились в своих новых образах и теперь стали полноправной частью человечества с его вечным врожденным стремлением к общению и сексу. Одним словом, вечер удался.

— Мама одобрила бы наше поведение, — сказала Спаркл сестре, когда парни ушли за новыми порциями спиртного. — Это так безрассудно!

— А папа всегда хотел татуировку, — напомнила Шиммер, — только боялся, не токсична ли краска.

— Как думаешь, мне сообщить ему, что я девственница? — спросила Спаркл.

— Ни в коем случае, — предостерегла Шиммер. — А ты которого облюбовала?

— Да я вообще-то не вижу разницы, так что мне все равно, — пожала плечами Спаркл.

Тогда Шиммер призналась, что ей больше нравится Пит, штукатур, — дескать, есть в нем нечто эдакое.

— Но это же просто секс, — разволновалась Спаркл. — Мы же не настроены на что-то серьезное?

— Конечно, нет, — ответила Шиммер, но к концу вечера уже по уши влюбилась в Пита. Хирург и штукатур. Обе профессии требовали знаний и навыков, твердой уверенной руки, глазомера, а также веры в будущее и собственные силы. У Шиммер был самый низкий уровень вегетативности на севере, у Пита стены выходили гладкими и ровными. Одним словом, у них гораздо больше общего, чем они догадывались.

А вечер продолжался. Они вернулись в бар к своему жаркому из рыбы и картошечки. Парни были всегда голодны, а сейчас и подавно не мешало бы закусить. Близняшки, превозмогая боязнь несварения, тоже храбро жевали ненавистную рыбу. Пит доел картошку у Люси, а Дэйв у Лолы. Теперь окончательно стало ясно, на какие парочки разбилась четвёрка. Потом они вчетвером отправились домой к Дэйву, жившему в квартирке прямо над секс-шопом. Книг в доме не было, но на журнальном стол и среди грязных кофейных кружек, пустых банок из-под пива и прочего холостяцкого хлама лежал выпуск «Строительного обозрения» и свежий номер автомобильного журнала. Зато туалет оказался на удивление чистым — никакого запаха. Чтобы рассесться на диване; пришлось согнать диковатого рыжего кота.

— А как его зовут? — спросила Шиммер.

— Угадай сама, — предложил Пит.

— Рыжик, — догадалась Шиммер.

— Правильно, — похвалил Пит. — Сразу видно, что мы с вами, девки, разного поля ягоды. Только кого это волнует?

Спаркл прильнула к Дэйву на диванчике, словно всю жизнь только этим и занималась, а Пит притянул к себе Шиммер. В разные стороны полетели предметы одежды. Дэйв просунул руку Спаркл под юбочку, и та, пискнув и извинившись, убежала в туалет. Она отсутствовала довольно долго, поэтому Шиммер, выбравшись из-под Пита, пошла проверить, все ли в порядке у сестры. Ведь известно, что люди могут поперхнуться рвотой, а Спаркл съела столько жирной рыбы, обжаренной в кляре. Но Спаркл была в порядке — просто смывала кровь с трусиков.

— Я только что потеряла девственность, — сообщила она сестре. — Наверное, плева была уже слишком тонкая. Видимо, он проткнул ее пальцем. Может, нам поехать домой?

Но Шиммер хотела остаться, поэтому Спаркл осталась тоже. Шиммер все никак не могла оторваться от Пита. Дэйв сказал, что, если Лола хочет, они могли бы пойти в спальню — присутствие там второй парочки его не смущало, а вот Лоле особое приглашение, дескать, учителям везде у нас почет. Лола не возражала, заявив, что они с сестрой не разные люди, а одно целое, разделенное надвое, так что уединяться нет необходимости, Эти слова порядком озадачили Пита, но с идеей он согласился, а Лола извинилась за такую непристойность.

— Да ну, че за хрень?! — успокоил ее Пит.

Девчонки теперь не сомневались, что братьям меньше всего хотелось бы слышать от женщин нечто непонятное или то, над чем надо «топорщить мозг». Вся энергия приберегалась для секса, а мозги, похоже, жили непринужденной вольной жизнью. На тот момент сестер такое положение дел устраивало. Они откликались на все, способное привести их к оргазму, утешаясь тем фактом, что сейчас действуют не Шиммер и Спаркл, а Люси и Лола. Люси опустилась на колени и обхватила ротиком затвердевший член Пита, сидевшего в кресле. Лола, на пару с Дэйвом оккупировавшая диван, последовала примеру сестры, не желая демонстрировать неопытность в таких вопросах. Потом Люси забралась в кресло попой кверху, и Пит вошел в нее сзади. Дэйв предпочел более скромную позу, но так, чтобы. Лола задрала одну ногу на спинку дивана — для более глубокого проникновения. Девчонки пищали и постанывали (очень даже неподдельно), происходящее было им явно в новинку. Когда силы кончились, они решили остановиться, но братья придерживались другого мнения. Дэйв занялся Люси, а Пит ее сестрой Лолой.

— Сравнивать одиозно, но я предпочитаю Дэйву Пита, — заявила Шиммер, когда братья удалились на кухню за новой порцией пива.

Неожиданно вернувшийся Дэйв грозно осведомился:

— Ты что, вместе со спермой словарь проглотила?

Шиммер поняла, что он никогда в жизни не слышал слова «одиозный». Дэйв стал ей жутко симпатичен, она вдруг почувствовала к нему что-то трепетно-материнское. Он был, так молод, и ему еще столько предстояло узнать! Ни один из братьев не воспользовался презервативом. И вот теперь Шиммер гадала, откуда у нее взялась эта любовь вместо презрения — может, полученная доза тестостерона так нарушила ее гормональный баланс? Надо будет попросить Спаркл разобраться в этом вопросе — воздействие презерватива на отношения между полами. Не исключено, что женскому организму требуются регулярные поступления мужских гормонов, содержащихся в семенной жидкости, и возможно, существует какая-то положительная связь между использованием презервативов и уровнем тестостерона. Вероятно, постоянно растущий холодок в отношениях между полами в России (как выразился президент Путин) стал следствием возросшего спроса на презервативы; их теперь чаще использовали, и аборты перестали считаться главным контрацептивным методом в этой стране. Может, саму проблему Спаркл и отвергнет как ненаучную, но куда девать эмоции, эти переполняющие ее чувства, это возбуждение от осознания, что ты просто существуешь и ясноглазый парень недавно составлял с тобой одно целое? Так думала Шиммер и вдруг поняла, что, кажется, влюбилась. «Ну вот еще, — удивилась она, — я на это не подписывалась!»

— Че молчишь? Язык проглотила? — буркнул Дэйв, явно не разделяя этих ощущений.

Около пяти утра братья вызвали близняшкам такси, и те в одиночестве отправились домой.

Для Спаркл на этом все и кончилось. Она вернулась в Суссекс, в родной институт к своим студентам, а приятный вечерок пошел ей на пользу, поскольку теперь она не стеснялась встречаться со студентами и вскоре уже имела целую толпу ухажеров.

А вот у Шиммер жизнь так и не вошла в нормальное русло, и через год можно было легко заметить разницу между ней и ее сестрой-близняшкой. Она больше не выглядела безмятежной и уверенной, ее преследовали сомнения и тревоги, охватывающие всех влюбленных женщин и сменяющиеся приливами беспричинного возбуждения и радости. Эти изменчивые эмоции наложили отпечаток на ее лицо, ставшее теперь более мягким и женственным, А вот на работе это сказалось не так хорошо — она потеряла уверенность в себе, и теперь уровень вегетативности в ее больнице, пока еще достойный похвалы, уже не был самым низким на севере.

Мысли ее больше не концентрировались на одной только работе, она беспрестанно думала о Пите и старалась не оперировать во время месячных, поскольку в этот период рука теряла твердость.

Когда-то в годы ее вигвамного детства родители завели кур, спасенных от убоя на близлежащей ферме. Забыв, что такое клетка, и привыкнув к дневному свету, к необходимости двигаться и добывать себе пищу, курочки быстро превратились из дрожащих, обреченных на смерть жертв в проворные независимые существа с умненькими глазками-бусинками. Но потом мать Шиммер придумала запустить к курам петуха — чтобы жизнь их стала более «естественной», — после чего они в одну ночь (так по крайней мере показалось Шиммер) превратились в глупых, суетливых, кудахтающих клуш, лишенных какой бы то ни было индивидуальности. Теперь же Шиммер сама пригласила петуха на свой насест, где он занял почетное место, а она, потерянная и беспомощная, впала в эту жуткую куриную зависимость.

Что же касается Пита, то, проснувшись с похмелья, он пошел перед работой в душ, а запах Шиммер, вернее, девушки по имени Люси, был еще при нем. Этот запах преследовал Пита и воспламенял чувства, заставляя твердеть его пенис, пока он ждал архитектора, обещавшего приехать и принять работу. Богатеи клиенты заказали розовые стены из каталога 1950 года, который, будь они неладны, где-то откопали. Он вдруг поймал себя на мысли, что такого же нежного оттенка была кожа за ушком у Люси, и захотел это проверить. Ему нужно было увидеться с ней снова. А он, как назло, не взял номер ее телефона. Она испарилась в ночи. Тогда он подумал, не записал ли ее номер Дэйв, и позвонил брату.

— Ну, та вчерашняя пташка, — сказал Пит.

— Которая из них? — спросил Дэйв. — Их там было две.

— Моя, — пояснил Пит. — Та, которая медсестра. — При одном только упоминании о ней он как будто почувствовал ее рядом.

— Так она и моя была тоже, — уточнил Дэйв.

В ответ Пит попросил никогда больше не упоминать об этом, если ему дорога жизнь, и пылкость и решительность его тона несказанно озадачили брата.

Да тут и было чему удивляться — подумаешь, переспали с девками одну ночку! Только вот теперь у настоящей любви возникли преграды. Да и как же иначе? Ведь начиналось-то все с вранья! Шиммер была не медсестрой, а нейрохирургом. Если бы она сразу сказала Питу правду, то он, возможно, как-то свыкся бы с этой мыслью, но она этого не сделала. Скрыла от Пита свою истинную профессию, а стало быть, и заработок, погрязнув во вранье, как другие женщины, которые прячут паспорт, чтобы утаить свой возраст, срезают с одежды ярлычки с шестнадцатым размером или прячут вставную челюсть там, где дамам положено хранить тайные любовные письма.

Впрочем, когда он разыскал ее и они начали встречаться, Шиммер как-то в баре попыталась сказать ему правду:

— Вообще-то я не медсестра, а хирург.

— Какого хрена ты хочешь мне доказать? — рассмеялся он. — Что ты умнее меня? Это мы уже знаем. Зато я могу оштукатурить стену, а ты нет.

Логическая цепочка из двух отдельных мыслей была столь большой редкостью для Пита, что Шиммер отнеслась к ней со всей серьезностью и восприняла как предостережение. Она не стала говорить, что ее профессия тоже требует высочайшей сноровки и навыков. Любовь и правда никак не уживались, и ей пришлось согласиться с этим фактом. Она не хотела терять Пита. Привыкла к его телу, как наркоман привыкает к игле.

Шиммер сделала еще одну попытку, когда он переехал жить к ней.

— Я наврала тебе, — сообщила она как-то утром, лежа после секса в приятной истоме и оттягивая время, когда придется вставать и идти на работу.

— А я знаю, — ответил он, чем вызвал у нее несказанное облегчение.

Но, оказывается, он заметил только буковку Ш вместо Л в инициалах на счетах за коммунальные услуги. Тогда она призналась, что ее зовут не Люси, а Шиммер. Он заметил, что у нее, должно быть, маленько чокнутые родители — хотя и это он знал (она уже рассказывала ему о своем детстве, и он тогда посочувствовал ей, а Шиммер даже всплакнула от смешанного чувства благодарности и жалости к себе). Теперь же Пит тоже утешил ее: мол, имя Люси ему не очень-то нравилось, было простецкое, и он будет называть ее Шимми. Правда, теперь на операциях, копаясь в мозгу пациентов, она почему-то чувствовала себя не так уверенно, как раньше. Ее прежнее имя не давало поводов для сомнений — не то что уменьшительное Шимми. Зато как оно ей нравилось! Ей нравилось быть Шимми, молоденькой операционной сестрой, ждущей инструкций и приказаний. И если кто-то в операционной и заметил эту неизвестно откуда взявшуюся неуверенность — словно она ждала, когда неведомая властная рука направит ее действия — то не отважился сказать об этом вслух. А пара неожиданных случаев церебральной вегетативности, возможно, явилась просто статистической аномалией. Шиммер по-прежнему была непревзойденным хирургом. Или почти непревзойденным.

Но поддерживать ложь оказалось непросто — для этого требовалась постоянная сосредоточенность и изобретательность. Вести двойную жизнь в наше время очень нелегко. Она открыла еще один, тайный, банковский счет, на который переводила деньги в размере зарплаты медицинской сестры. Медсестра получала около двадцати пяти фунтов в час (неплохо в сравнении с двенадцатью фунтами Пита); сама же Шиммер имела пятьсот фунтов в час и в случае перехода на частную практику (что было против ее принципов) могла бы умереть миллионершей. Она наврала, будто квартира досталась ей от двоюродной бабушки, а потому нет необходимости брать кредиты на жилье; коммунальные услуги они оплачивали с Питом вместе; она приучила себя к жареной рыбе с картошкой и даже искусственно развила в себе булимию.

Тайный банковский счет все рос и рос — лишь иногда она позволяла себе купить дорогую одежду, говоря, что отыскала эту вещицу на дешевой распродаже. Она просила Спаркл, когда та звонила, не выдавать ее секрета, и сестра послушно выполняла эту просьбу, хотя ее пугало развитие событий — ей было страшновато видеть, как близняшка-сестра все больше и больше погрязает в рабстве любовных страстей. Видеться с Дэйвом Спаркл не имела ни малейшего желания, получив от него все, что хотела, в тот памятный вечер.

Но это, разумеется, не могло продолжаться долго. Скрытая вина всегда обнаруживается и кончается классовой войной. Вчерашнее межвидовое кровосмешение сегодня оборачивается кровопролитием. Тайна стала известна Питу, и он не смог вынести обмана. Мало того что мужчины вообще любят советовать, наставлять и помогать женщинам — а как быть, если она нейрохирург, а он простой штукатур? — но дело не только в этом.

Тут еще вовсю постарался Дэйв, который переживал трудные времена. Он был крайне расстроен дезертирством младшего брата. А как же иначе? Раньше они вместе шлялись по городу, по кабакам и компашкам, а теперь, когда Пит связался с этой медсестрой, больше не были великолепной парочкой и Дэйв, что называется, осиротел. Он стал одинок, и даже обаяния и прыти у него поубавилось. Он теперь не ужинал в пабах, а все больше просиживал за стойкой в каком-нибудь баре, неспособный привлечь внимание даже бармена, не то что каких-нибудь удалых девчонок. От былой уверенности не осталось и следа, он стал робок и невзрачен. Пока Пит расцветал и здоровел, нагуливая мужскую силенку, Дэйв тускнел и хирел, плечи его сутулились, вместо широкой улыбки появилась недовольная ухмылка, и даже родители начали за него беспокоиться. Он больше не подходил к игровому автомату, даже чтобы попинать его, — перед кем выпендриваться, если ты все равно один? А играть и вовсе глупо — только деньги на ветер швырять.

Ко всему прочему его начальник Алан заболел и попросил Дэйва принять дела до его выздоровления. Среди водопроводчиков Алан был известен своим угрюмым нравом, отвратительной стряпней жены, а теперь вот еще жуткими головными болями, донимавшими его время от времени. В ходе обследования поставили диагноз «мигрень», но к головным болям прибавилась совершенно непозволительная для его работы рассеянность. Он слег в постель, а на Дэйва в придачу к обычным нагрузкам навалилась вся бумажная работа с отчетами, налогами, неустойками и прочей канителью — а ведь у бедняги даже не было подружки, способной хоть как-то поддержать его или помочь. Теперь вместо подружек у Дэйва имелись только водопроводные трубы, а бумажная работа и вовсе способна была его доконать. И все-таки Дэйв хотел помочь Алану, поэтому старался как мог, в том числе в постели с его женой, с которой время от времени трахался, что называется, из милосердия — благо Алану об этом было неизвестно.

Пользуясь отсутствием начальника, Дэйв подшустрил и заменил логотипы на трех белых фургонах фирмы, Теперь вместо «Алан Харгривз и сын. Водопроводное дело с 1965 г.» на фургонах красовались другие надписи — «Водопроводные работы любой сложности», «Водопровод на благо общественности» и «Водопроводные услуги в короткие сроки». Наградой за проявленную инициативу явился контракт на проведение срочных аварийных работ в местной больнице.

А далее события развивались так. Воскресенье. Восемь часов утра. У Шиммер, голышом взгромоздившейся на Пита, готового оказать ей самый что ни на есть «радушный прием», сигналит сотовый, сообщая о поступившей эсэмэске. Шиммер тянется к телефону, чтобы ответить. Пит тянется к руке Шиммер, чтобы остановить ее. Он не любит, когда его отвлекают — ему неприятна даже мысль о том, что какая-то больничная работа помешает ей выказать ему должное внимание и восхищение.

— Любите вы, бабы, заниматься сразу всем, — говорит он. — Пошли ты на хрен этих уродов!

И он переворачивает ее, овладевая не только вниманием, но и всем остальным. Но у Шиммер есть свои маленькие секреты и уловки, она знает, как закончить это поскорее, поэтому уже минуты через три-четыре набирает номер больницы и узнает, что ее срочно ждут в операционной. Шиммер набирает ответ, сообщая, что уже едет, быстро одевается и, даже не умывшись, выходит из дома. Пит, уже засыпая, ощупывает постель рядом с собой и, не найдя Шиммер, раздражается. И почему нельзя было стать учительницей, как сестра, и работать, подобно всем нормальным людям, фиксированное количество часов с обычными выходными?

А Алана готовят к операции. Жена привезла его в больницу рано утром, едва передвигающегося и спотыкающегося о незавязанные шнурки, и ему тут же поставили диагноз — «опухоль мозга». Размером с помидор, но с какой именно — маленький черри или «бычье сердце», — пока не ясно. Ясно было только одно — операцию откладывать нельзя.

А между тем Дэйв находится здесь же, в больнице — чинит в одном из операционных блоков засорившуюся раковину и постоянно текущий кран, вконец вымотавший нервы хирургам. Вечная лужа под ногами и угроза антисанитарии до того надоели, что Дэйву позволено продолжать работу во время операции. Дэйв уже видел мельком бледное лицо своего босса, которого провезли на каталке в операционную, где ему предстояло либо умереть, либо излечиться, или же остаться вечным «овощем».

Кроме того, Дэйв, хоть и редко видится с братом, помнит, что Люси (а не Шимми) работает операционной сестрой. Он ищет ее глазами среди медиков, но не узнает и решает, что она находится дома с Питом. Дэйв искренне рад за брата — молоток Пит, что держит девку в узде. Нечего шляться на работу по воскресеньям. В воскресенье сиди дома и корми мужа. И вдруг Дэйв видит Шимми — на ней зеленый костюм хирурга, и, судя по отношению окружающих, она здесь главная. Все эти люди буквально расклеиваются и расшаркиваются перед ней. Глаза не обманывают Дэйва — он понимает, что она хирург, а не сестра. Тут Дэйва берет страх за Алана. Все, теперь конец мужику! Разве может женщина делать операцию? Ведь хирургами бывают только мужчины!

Дэйва пробирает ярость, он злится на Шиммер за то, что она обманула его брата и притворялась не той, кем является на самом деле. А Спаркл — училка? Теперь и в это как-то не верится. Вот ведь чертовы близняшки! Они просто надули их с Питом, одурачили, обошлись как с полной дешевкой, использовали в качестве объектов для секса. Ну ладно, сам-то он хоть не попался в эти сети, а Пит загремел по полной! Снедаемый яростью, Дэйв чувствует прилив отеческой любви к младшему брату.

А вокруг этой хирургички уже столпились ассистенты. Заработали мониторы, запищала и замигала аппаратура — и как они там что-то понимают? Дэйв сидит на корточках, никем не замеченный. Да и кто будет смотреть в его сторону, если все глаза прикованы к жертве на операционном столе? Хирургичка дает отмашку, и включается музыка, этот гребаный «Бранденбургский концерт» Баха — как их мучили в школе этой чушью! Голова Алана выбрита налысо — он теперь в полном распоряжении этой дьяволицы. Дэйв так переживает за шефа — ведь эта баба теперь отыграется на нем за весь мужской род. Дэйв слышит противное жужжание дрели, приставленной к черепушке Алана; раздробленная в крошево кость пылью разлетается вокруг; молоденькая медсестра собирает ее специальным пылесосиком, ползая на коленках и сверкая хорошенькой попкой. Ну и слава Богу, хоть есть на что отвлечься! Дэйв лихорадочно соображает, как ему быть — сказать ли Питу, что его Шиммер — мираж, иллюзия. Он буквально разрывается на части — ведь за дурную новость спасибо не говорят. Может, все-таки пока помолчать? Пусть Пит сам узнает, когда придет время. Не может же Шиммер скрывать свой обман вечно!

После сорока минут операции объявляется пятнадцатиминутный перерыв. Через микрофон — ну прямо как на матче по боксу! Шиммер выходит из операционной, вытирая вспотевший лоб, и направляется в комнату отдыха. Дэйв уже подстерегает ее в помывочной — неожиданно распахивает дверь и втаскивает внутрь. Это замечает только младшая сестра Валерия — та самая, что собирала пылесосом костяную пыль и осколки. «Зачем доктор Шиммер уединилась в помывочной?» — дивится она, но потом вспоминает, что у доктора есть на то причина. В операционной был напряженный момент — несколько минут все думали, что это конец, но состояние Пациента стабилизировалось.