Пока Воронов с Мариной пили кофе, мать собралась на улицу. Нечаева вышла в коридор закрыть за ней дверь.

Монах напряженно улыбнулся, теребя свою жиденькую бородку.

– Не вздумай с этим кобелем на моей кровати кувыркаться, – не то пошутила, не то пригрозила хозяйка. – Приду, увижу, что покрывало помято, прямо при любовнике тебе трепку задам.

— Наш пивовар утверждает, что куриное дерьмо только улучшает вкус пива. Добавляет к нему легкую горчинку, — сообщил он.

Когда женщина вышла, Воронов спросил:

— Думаю, горожане, покупающие ваше пиво, вряд ли с ним согласятся, — насмешливо заявил Марк.

– Ты постоянно сюда кого-то приводишь или это у твоей мамы юмор такой?

– Ухаживал за мной один интерн. Знал, что я замужем, но продолжал оказывать мелкие знаки внимания. Ничего серьезного, так, флирт на рабочем месте. Как-то пошла я после вечерней смены за дочкой к маме, интерн увязался за мной. Пришли, сели за стол чай пить. Мама вызвала меня в коридор и тихо спрашивает: «Этот парень знает, что ты только на той неделе от сифилиса вылечилась?» Гость, естественно, все слышал и больше ко мне без особой надобности не подходил.

Брат Ателстан приблизился, не сводя с меня настороженного взгляда.

– Ты не обиделась? Я бы с родителями за такую «шутку» вдребезги разругался.

— Сэр, вам, разумеется, известно, что согласно последним распоряжениям лорда Кромвеля всякий монах, желающий подать жалобу, должен обращаться не к своему аббату, а непосредственно в кабинет главного правителя.

– Я не оправдала ее надежд. После смерти отца Дерябины стали мне покровительствовать, и мама искренне надеялась, что они подберут мне достойного жениха: богатого, с положением в обществе. Зять из состоятельной семьи помог бы матери выбраться из нужды. Она ведь одна нас троих воспитывала.

— Да, конечно. Вы что, собираетесь подать жалобу?

– Понятно. Вернемся к пьесе? Мы остановились на объективной стороне. Я изложу свою версию, а ты внесешь коррективы, если я буду не прав. За основу нового прочтения пьесы я взял рассказ Долматова. Ему кривить душой незачем. Для него худшее уже позади.

— Нет, скорее, я хочу сообщить вам некоторые факты. — Монах глубоко вздохнул, словно набираясь смелости. — Я знаю, что лорд Кромвель собирает сведения о непорядках в монастырях. Я также слышал, что за подобные сведения он предоставляет награду.

– Скажи, зачем тебе все это? – глядя Воронову в глаза, спросила Нечаева.

– Господи, как вы надоели с этим вопросом! Я не буду на него отвечать. Давай займемся делом, мама за внучкой будет ходить два часа, не больше.

— Да, если это и в самом деле ценные сведения, — усмехнулся я, с интересом разглядывая монаха.

– Она будет с ней во дворе до тех пор гулять, пока я форточку не открою.

Воронов удивился такой согласованности действий, но ничего не сказал.

Мне часто приходилось иметь дело с доносчиками, и в последнее время численность этого презренного племени возросла неимоверно. Возможно, в ту роковую для себя ночь Синглтон собирался встретиться именно с братом Ателстаном? Но, судя по всему, молодой человек впервые выступал в подобной роли. Он вожделел получить награду, однако умирал от испуга.

– Итак, вернемся к нашим баранам! – предложил он. – Елена Дерябина, проинструктированная тобой, после ухода сестры предложила Долматову «искупить» свою вину. Накануне Лена обиделась на морячка. Он потерял бдительность и захотел от Дерябиных перебраться к Валентине Жигулиной, девушке невзрачной и скучной. Елена сочла себя оскорбленной и при первом же удобном случае потребовала сатисфакции от обидчика. Долматов любил Лену… Нет-нет, не так! Он испытывал к ней сильное влечение. Любовь – это чувства, а чувствами в вашем притоне даже не пахло. Промискуитет и любовь – антагонисты… Марина, не сверкай очами, потерпи! Обещаю: я больше не буду вдаваться в вопросы морали. Вернемся к действию.

Долматов на все готов, лишь бы загладить свою вину. Он целует Дерябину, идет с ней на кухню, где для поднятия настроения распивает с девушкой бутылку сухого вина. Вино не водка, к обеду выветрится. Примерно в это же время ты занимаешь позицию во дворе Дерябиных, напротив их окон. Довольный жизнью Долматов ведет Лену в спальню, где она преподносит ему сюрприз: заявляет, что он может не предохраняться. Морячок не чувствует подвоха, совершает законченный половой акт. Половина дела сделана! Осталось совсем немного. Лена и Долматов пьют кофе, смеются, и морячок чувствует непреодолимое желание спать. Он идет на кровать и вырубается на длительное время. Сам Долматов считает, что уснул от усталости – истаскался морально и физически за прошедшие дни. Но все ведь было не так! Он уснул от снотворного, которое ему в кофе подмешала шалунья Елена. Марина, это ты препарат подобрала? Мастерски сделано! Для студентки мединститута работа – высший класс!

— Я думаю, это очень ценные сведения, — пролепетал он. — Думаю, они помогут вам выяснить, кто убил эмиссара Синглтона.

– Я об этом препарате еще на первом курсе узнала. Действует безотказно, вкуса практически не имеет, в жидкости растворяется без остатка. Хочешь, тебя угощу?

— Перейдем к делу, — отрезал я. — Что вы намерены мне сообщить?

Воронов пропустил шутку мимо ушей.

– Я вновь чувствую руку консультанта, – продолжил он. – Только мой коллега мог подсказать, что при проведении наркологической экспертизы кровь Долматова будут исследовать исключительно на наличие алкоголя. Снотворное искать не будут. Едем дальше! Елена дает знак, ты поднимаешься в квартиру. С собой у тебя бутылка водки. Ты проверяешь, крепко ли спит Долматов, выслушиваешь отчет сообщницы и берешься за дело. Вначале споласкиваешь водкой бокалы из-под вина. Делать это надо было аккуратно, так чтобы не оставить на поверхности свои отпечатки пальцев. За ножку бокалы держала? Я бы так же делал. При изучении протокола осмотра места происшествия меня заинтересовало, почему на бутылке нет следов пальцев рук. По идее, ты должна была стереть свои отпечатки, войти в спальню и обжать ладонью спящего Долматова бутылку. Но ты этого не сделала. Почему? Побоялась, что он проснется?

— Это касается старших монахов, сэр. Тех, что занимают высокие должности. Так вот, им не по нраву распоряжения лорда Кромвеля. Более строгие правила, церковная служба на английском и все такое. Я сам слышал, как они говорили об этом в доме собраний. Тихонько перешептывались друг с другом.

Нечаева кивнула:

– К спящему мужику лучше не соваться.

— Что именно вы слышали?

– Еще один непонятный момент. Зачем вы трусики порвали? Для правдоподобности?

– Плавки уже не новые были, не жалко.

— Они говорили, все эти распоряжения измыслили люди, которые не имеют представления о жизни в монастырях. Аббат, брат Гай, брат Габриель и брат Эдвиг, под началом которого я служу, — они все так думают.

Воронов впервые за весь день услышал подтверждение своей теории и повеселел.

– После бокалов оставалось совсем немного – напоить Дерябину и вызвать милицию.

— Вы забыли приора Мортимуса.

– Она не могла пить, – припомнив события восьмилетней давности, сказала Марина. – Я налила ей рюмку водки. Лена выпила залпом, и ее тут же вырвало. Еще рюмка – тот же результат. Я махнула рукой и позвонила «02». К приезду милиции Лена не была пьяной, но спиртным от нее несло за версту.

– Остальную водку она допила по дороге в СМЭ?

— Этот всегда согласен с большинством, — пожал плечами брат Ателстан.

– Следователь выписал Дерябиной направление в СМЭ и сказал своим ходом добираться. По пути мы три раза останавливались. Лена пробовала допить водку, но всякий раз неудачно. Только она сделает глоток, так с нее все фонтаном тут же выплескивается. Кое-как я заставила ее перетерпеть рвоту. Лена – девочка хрупкая, остатков водки в желудке хватило, чтобы опьянеть. Со взрослой женщиной или толстушкой такой номер бы не прошел.

— Подобного правила придерживается не он один. Скажите, брат Ателстан, а не мечтает ли кто-нибудь из ваших старших монахов о возвращении власти Папы? Или, может, они осуждают развод короля или деяния лорда Кромвеля?

– В этот день сама судьба была против Долматова! – воскликнул Воронов. – Врачи должны были поинтересоваться, какого черта девушка, выпившая водку четыре часа назад, имеет все признаки развивающегося опьянения? К тому же запах! Перегар от свежака отличается.

— Нет, сэр, ничего такого они не говорили, — сказал брат Ателстан после минутного раздумья. — Но если это вам нужно, я готов заявить, что они выступали против короля и лорда Кромвеля.

– Врачей больше, чем опьянение, заинтересовал вопрос, когда Елена начала жить половой жизнью. Она категорически отказалась отвечать, начался спор, угрозы. Пришлось мне вмешаться, о врачебной этике напомнить. Тут Елена стала стремительно трезветь, но кровь-то у нее уже на экспертизу взяли, так что дальше все было по плану.

— Вряд ли ваши разоблачения прозвучат убедительно, — усмехнулся я. — Уж слишком вы мямлите и трясетесь. Да и глаза боитесь поднять от пола. Суду будет так же трудно принять на веру ваши слова, как и мне сейчас.

– Как Катя к этим событиям отнеслась?

Молодой монах вновь принялся теребить свою бородку.

– Она была в экстазе. Кричала на меня, пока голос не сорвала. Но было уже поздно! Говоря твоими словами, жернова правосудия завертелись.

— Если я могу быть полезен вам или лорду Кромвелю, сэр, — пробормотал он, — то я буду счастлив оказать любое содействие.

– Незадолго до 10 сентября к Дерябиным приходил участковый – разбираться с жалобой на шум. Я уверен: это был твой сообщник. Но с какой целью он приходил и каких результатов добился, не знаю. Могу предположить, что он был моим коллегой в полном смысле слова. На каком курсе он учился?

— Могу я узнать, брат Ателстан, в чем причина вашего намерения во что бы то ни стало погубить старших монахов? С вами плохо здесь обращаются?

– Почему ты решил, что он курсант? На нем была форма лейтенанта милиции.

— Я работаю под началом брата Эдвига. И этот изверг буквально сживает меня со свету.

— Но почему? И каким образом он досаждает вам?

— Он заставляет меня работать как проклятого. Если при сведении баланса не хватает хотя бы пенни, он требует, чтобы я вновь проверил все расчеты. Недавно я совершил небольшую ошибку, и теперь он держит меня в конторе днями и ночами. Хорошо, что сегодня он куда-то уехал, иначе я не решился бы от лучиться на столь долгое время.

– Буквы «К» у меня на погонах не значат «курсант». Мы имеем статус слушателей, а буквы у нас свидетельствуют о принадлежности к учебному заведению, не более. Если твой консультант не мог объяснить разницу, то я исправлю его промах. Представь двух военнослужащих в звании «сержант». Один из них – срочной службы, второй остался на сверхсрочную. Погоны у сержантов одинаковые, с тремя поперечными лычками. На этом сходство заканчивается. Сержант срочной службы спит в казарме, в кармане носит календарик, в котором отмечает дни до дембеля. Сверхсрочник живет в офицерском общежитии, пьет по выходным водку с друзьями и получает зарплату, а не копеечное денежное довольствие. Но это все детали, несущественные тонкости!

— Понятно, — кивнул я. — Ваш патрон настолько жесток, что заставляет вас исправлять совершенные вами же ошибки. И вы решили, что жизнь ваша станет легче, если вы навлечете на него гнев лорда Кромвеля. А заодно и на брата Габриеля и на прочих старших монахов.

Размышляя о Деле, я пришел к выводу, что в качестве консультанта и помощника режиссера по реквизиту выступал хорошо подготовленный специалист. Участковый на эту роль не подходит, квалификации и базовых знаний не хватит. Консультантом мог быть или офицер с соответствующим профильным образованием, или слушатель старших курсов. Действующий офицер в эту аферу ввязываться бы не стал. В случае разоблачения не Долматов, а он бы в зону пошел, так что остается слушатель. Веселый дерзкий паренек, способный рискнуть и проверить свои знания на практике. Он мало чем рисковал до тех пор, пока не появился у Дерябиных. Зачем он пришел к ним? Решил на месте проверить, как лучше пьесу разыграть?

Брат Ателстан устремил на меня исполненный недоумения взгляд.

– Не догадался.

– В остальном я прав? Это ведь был мой коллега? Плащ с офицерскими погонами найти не проблема, папку с бланками – тоже. Держись увереннее, и никто ничего не заподозрит. Это ведь только в кино жильцы своего участкового знают, а на практике, кроме алкашей и дебоширов, участкового в глаза никто не видел. Порядочному человеку с ним негде пересекаться.

— Но разве лорд Кромвель не требует от монахов, чтобы они сообщали обо всех случаях неповиновения и отступления от новых распоряжений? Я всего лишь хотел ему помочь.

– Интересная логика.

— Брат Ателстан, я прибыл сюда, дабы расследовать обстоятельства смерти эмиссара Синглтона, — произнес я с тяжким вздохом. — Если вы располагаете сведениями, которые могут пролить свет на эти обстоятельства, я готов вас выслушать. Если же нет, вы напрасно занимаете мое время.

– Могу дополнить. Этот мнимый участковый был твоим тайным любовником. Офицер милиции вполне годится на эту роль, но тогда бы о нем знала Катерина Дерябина. Офицера-любовника не утаишь, а моего собрата – запросто. Если он жил в общежитии, то вообще никаких проблем.

– По своему опыту судишь?

— Мне очень жаль.

– Примерно так.

– Надеюсь, ты не будешь выпытывать, кто этот человек?

— Прошу вас, оставьте нас.

– Я занялся этим делом не для того, чтобы восстановить справедливость или наказать виновных. Вначале мной двигало обычное любопытство, потом меня заинтересовали жернова правосудия, их безжалостный ход. Жернова правосудия – это квинтэссенция справедливости. Доказывать, что справедливость бывает несправедлива – дохлый номер. К тому же я не адвокат. Я стою с другой стороны баррикады. В этом Деле, на мой взгляд, преступниками, с большей или меньшей степенью вины, являетесь вы: ты, обе Дерябины, Титова, трое следователей прокуратуры, прокурор района, гособвинитель и судья, который рассматривал дело. Плюс твой консультант. Зачем мне с вами со всеми бодаться, ради чего? Чтобы восстановить справедливость? Я, при всем желании, ничего не смогу сделать. Я могу быть только исследователем-теоретиком, выстраивающим на ваших ошибках путь познания истины. Имя твоего консультанта мне не нужно. Назови его Вася или Петя, как угодно.

Молодой монах, похоже, хотел сказать что-то еще, но потом счел за благо промолчать и торопливо покинул пивоварню. Я пнул ногой стоявшую рядом бочку и злобно рассмеялся.

– Мы познакомились на дискотеке в институте, почти полгода украдкой встречались. Я как чувствовала – ни с кем его не знакомила.

– Марина, пока мама не пришла, давай перейдем к вопросам, которые меня интересуют. Как тебе удалось заставить девочку Лену плясать под твою дудку? Неужели она соблазнилась на деньги Долматова? Ни за что не поверю.

— Господи, что за низкая тварь! Напустил столько туману, а сам не сумел придумать даже толковый поклеп.

– Тебя правда Виктор зовут? Ты на самом деле из школы? – Воронов показал удостоверение. – Тогда слушай…

28

— Хлопот с этими доносчиками много, а пользы от них мало, — заметил Марк и тут же подскочил, громко выругавшись: куриное дерьмо упало ему на куртку.

– За год до этих событий, – начала Нечаева, – в августе 1978 года, к нам в гости приехала тетка, сестра матери, с сыном. Моему двоюродному брату было 19 лет, осенью его должны были призвать в армию. Брат был высоким, физически развитым юношей, симпатичным, остроумным. Они гостили у нас три недели. Буквально в первые же дни брат познакомился с Леной Дерябиной. Фантастика! Она практически не выходила во двор, от мальчиков держалась в стороне, была замкнутой надменной девочкой, а тут вышла на пять минут, встретилась с братом взглядом и влюбилась на всю жизнь. Лена и брат стали тайно встречаться. Если бы об их отношениях узнали родители, то папа Лены закатил бы такой скандал, что мало никому бы не показалось. Он с младшей дочери пылинки сдувал и искренне считал, что она может общаться только с юношами из их круга, из аристократических семей. Мой брат к отпрыскам сливок общества не относился. Но любовь зла, полюбишь и козла! Лене было на условности наплевать, и она решила пойти до конца и навеки привязать любимого к себе. Недели через две после приезда брата я раньше времени пришла домой, открыла дверь своим ключом и слышу: из маленькой комнаты раздаются характерные звуки. Тебе показать эту комнату?

— Да, доносчики вроде этих кур — им все равно, кого выпачкать в дерьме, — философски изрек я, прохаживаясь по пивоварне. — Господи, стыдно вспомнить, но, когда этот олух стоял за дверью моей кабинки, у меня душа ушла в пятки. Я подумал, убийца Синглтона решил расправиться и со мной.

– Не надо. Я до армии в такой же квартире жил.

Марк серьезно поглядел на меня.

– Я еще ничего сообразить толком не успела, бросилась на шум, но открыть не смогла. Дверь оказалась изнутри подпертой стулом. Я крикнула: «Что здесь происходит? Немедленно выходите». Брат отвечает: «Подожди минуту, выйдем». Я села в гостиной напротив двери. Появляются Лена с растрепанными волосами и брат, наспех одетый. Оба раскрасневшиеся, смотрят в пол виновато. Я ничего не стала говорить. Они собрались и ушли: Лена – домой, брат – гулять по городу.

– Коварная сестра молодежи весь кайф обломала!

— Скажу откровенно, сэр, мне не слишком нравится разгуливать по этому монастырю в одиночку. Того и гляди, начнешь шарахаться от собственной тени. Думаю, нам с вами лучше держаться вместе.

– Какой кайф? Ты что, дурак? Если бы ее папа узнал, брат бы в тюрьму загремел за изнасилование.

– Ей 14 лет в августе уже исполнилось?

— Нет, у нас слишком много работы, — возразил я. — Возвращайся в лазарет. Кажется, ты хорошо поладил с Элис.

– Какая разница, сколько ей лет было? Он бы все связи подключил и посадил бы брата.

– Верю. После Долматова я во что угодно поверю. Давай дальше.

— Когда вы вошли, она как раз рассказывала мне о своей жизни, — с самодовольной улыбкой сообщил Марк.

– Я перестелила кровать, прибралась в комнате и нашла девичьи трусики. Это Лена так спешила, что нижнее белье надеть не успела. Представь: лето, она через весь двор домой без трусов идет. Ну да ладно, это ее проблемы, а я братом занялась. Он пришел вечером, я позвала его на балкон и на ухо говорю: «Ты идиот? Ее отец, если узнает, посадит тебя». Брат заверил, что у них с Леной любовь до гроба, и никто ничего не узнает, если я не проболтаюсь. Я, естественно, никому об этом случае рассказывать не стала. Лена оценила мое молчание, и между нами установились доверительные отношения. Я, в каком-то роде, заменила ей старшую сестру. Лена скрывала от Кати свои похождения, а со мной по секрету делилась всем. Или почти всем. Чужая душа – потемки! О Долматове же она рассказывать не стала.

– Брат, как я понимаю, уехал и о возлюбленной забыл?

— Отлично. Ступай, продолжи эту увлекательную беседу. А я отправлюсь в церковь, к брату Габриелю. Возможно, у него тоже возникнет желание поведать мне историю собственной жизни. Насколько я понимаю, времени для того, чтобы осмотреть территорию монастыря, у тебя пока не было?

– Он ушел в армию, переписывался с Леной какое-то время, потом все заглохло. Время и расстояние любые отношения между мужчиной и женщиной превращают в воспоминания. Для кого-то приятные, для кого-то – не очень. Брат, кстати, посылал письма на наш адрес. Родители Лены про переписку ничего не знали.

— Нет, сэр.

– Высказывание про засохшие от времени отношения надо запомнить. Логический ход развития отношений просто безупречен.

– Это закон психологии.

— Что ж, надеюсь, ты все же найдешь для этого часок. Кстати, когда соберешься на прогулку, возьми у брата Гая кожаные боты. — Я внимательно поглядел на Марка и многозначительно добавил: — И прошу тебя, будь осторожен.

– В мединституте проходили?



– Я с восьмого класса психологией увлеклась, все книги по этой тематике в районной библиотеке перечитала. Где высказывание о времени и расстоянии почерпнула, уже не помню, но поверь, не я его выдумала. Кстати, тебя девушка из армии ждала?

– Нет, слава богу.

– Я ждала, но не дождалась и правильно сделала.

– Что-то подсказывает мне, что ты была в курсе их переписки.

У церковных дверей я немного помедлил, наблюдая, как один из кухонных работников устало бредет по снегу. Его штаны из грубой дешевой шерсти промокли насквозь чуть ли не до колена, и я мысленно поблагодарил брата Гая за кожаные боты. Служкам, как видно, непромокаемой обуви не полагалось. Прижимистый брат Эдвиг никогда не позволил бы подобного расточительства.

– Конечно! Интересно же, о чем влюбленные пишут. Вскрыть обычный конверт – раз плюнуть. Провел горячим утюгом через влажную тряпку по месту склейки – и читай на здоровье. Обратно запечатывать сложнее, надо ровно столько клея использовать, чтобы он за края не выступал.

– Понятно! Письма, девичьи тайны, помноженные на любовные переживания – к сентябрю 1979 года ты знала Лену Дерябину лучше всех. Трусики, кстати, ей вернула?

– Через пару дней. Дала немного помучиться и вернула.

Повернувшись, я стал обозревать церковный фасад. Громадные деревянные двери, не менее двадцати футов высотой, обрамляла затейливая каменная резьба, изображавшая горгулий и других чудовищ. Лица монстров, призванных отпугивать от церкви духов зла, стерлись от времени, однако по-прежнему сохраняли живость и выразительность. Монастырская церковь, подобно исполинским соборам, украшающим главные площади городов, призвана была поражать людское воображение, являя собой подобие царствия небесного. В такой обстановке вера в силу молитвы, способной вызволить души усопших из чистилища, возрастала многократно, так же как и вера в целительную силу святых мощей. С усилием открыв тяжелую дверь, я вошел в пустынное гулкое помещение.

Нечаева попросила сигарету.

– Мама ругаться не будет? – поддел Воронов.

– Я скажу, что это ты курил. Я после родов при ней к сигаретам не прикасалась. Я даже при муже не курю!

Величественные сводчатые арки центрального нефа возносились на высоту не менее чем сто футов; их поддерживали расписные колонны. Пол был выложен желтой и синей плиткой. Взор мой сразу же устремился к алтарной перегородке. Она была расписана фигурами святых, а на вершине ее, в ярком свете свечей, возвышались статуи, изображавшие Иоанна Крестителя, Пресвятую Деву и Спасителя. В большое окно в восточном конце церкви, устроенное для того, чтобы помещение заливали лучи утреннего света, был вставлен искусный витраж в оранжевых и желтых тонах. Благодаря этому свет, проникающий в главный неф, приобретал нежный умиротворяющий оттенок, смягчающий пестроту красок настенной росписи. Вне всякого сомнения, строители, возводившие церковь, знали, как создать атмосферу покоя и благолепия.

– Очень похвально!

Я медленно прошелся по нефу. Вдоль стен стояли раскрашенные статуи святых и маленькие ковчеги, покрытые атласом; перед каждым из них горела свеча. Церковный служка, бесшумно ступая, заменял догоревшие свечи новыми. Я поочередно заглянул в боковые часовни; в каждой из них был свой алтарь, освещенный свечами, а около него стояли статуи. Мне пришло в голову, что каждая из этих часовен, с их алтарями, статуями и гробницами, могла служить неплохим местом для тайника.

Несколько раз затянувшись, Марина затушила окурок в раковине, бросила в мусорное ведро.

В обеих боковых часовнях монахи служили мессу о заказу кого-то из местных жителей. Состоятельные люди, напуганные перспективой долгих страданий в чистилище, отнимали немало средств от своих семей и перечисляли их монахам, в надежде, что монастырская месса поможет избавить их души от грядущих мытарств. Любопытно, на сколько дней сокращает пребывание в чистилище здешняя месса: в некоторых монастырях говорят о ста днях, в других обещают целую тысячу. Увы, столь сильное средство спасения души доступно лишь богатым. А те, кто не имеет денег, чтобы заказать церковную службу, будут томиться в чистилище весь срок, положенный от Бога. Не зря мы, реформаторы, называем чистилище доходным местом. Латинское пение, несмотря на всю свою стройность и благозвучность, пробудило во мне приступ раздражения.

– С появлением Долматова, – продолжила она, – Лена изменилась. Стала ходить по квартире в обтягивающей одежде, кокетничать с Долматовым, глазки ему строить. Потом она призналась, что хотела проверить, сможет отбить любовника у сестры или нет. Смогла! Даже особых усилий не прикладывала. Словом, с первого дня было понятно, что интимная связь между Долматовым и Леной – это вопрос времени и отсутствия посторонних в квартире. Неделю я наблюдала, как между ними развиваются отношения, а 3 сентября заметила, что Лена успокоилась, больше не крутится перед морячком, а Долматов посматривает на нее, как на свою собственность. «Ну, – думаю, – все, свершилось! Переспали». Настала пора действовать, отомстить Катьке за мои унижения. Я обратилась к своему другу «Васе» и поинтересовалась, можно ли посадить мужчину за то, что он спит с несовершеннолетней, с восьмиклассницей. Вася сказал, что все зависит от физического развития девочки.

Дойдя до алтарной перегородки, я огляделся по сторонам. Клубы пара, вырывавшиеся из моего рта, ибо в церкви было едва ли теплее, чем на улице, таяли в желтоватом воздухе. По обеим сторонам алтарной перегородки я заметил лестницы, позволяющие подняться на хоры. Еще раз окинув церковь взором, я заметил, что вдоль стен тянется узкая навесная дорожка, огороженная перилами. Над дощатой дорожкой стены образовывали сводчатую арку. Слева на стене, от самой крыши до пола, зияла широкая щель, окруженная темными пятнами сырости. Я вспомнил, что норманнские церкви и соборы, на вид чрезвычайно крепкие и прочные, в действительности такими не являются. Толщина стен подобных сооружений иногда достигает двадцати футов, однако наряду с дорогостоящим камнем здесь зачастую использовались дешевые и ненадежные строительные материалы.

– Марина, волей случая я ориентируюсь в статье 119 УК РСФСР, как рыба в воде. Задумку с физическим развитием понял.

Краска на стене, по которой бежала трещина, облупилась, внизу я заметил груду штукатурки. Закинув голову, я разглядел, что в нишах над навесной дорожкой тоже стоят статуи; все они изображали фигуру святого Доната, склонившуюся над усопшим, ту самую, что я уже видел на монастырской печати.

Трещина пересекла одну из ниш, и статуя, которая прежде стояла там, теперь лежала на досках. Рядом я увидел чрезвычайно сложное устройство из канатов и веревок; веревки, прикрепленные к стене у дорожки, уходили вверх, в башню церковного колокола, где, по всей вероятности, были закреплены их противоположные концы.

– «Вася» решил сам посмотреть на Лену и отправился под видом участкового к ним домой. Взял со всех объяснения. С Долматовым разговорился о жизни за границей, минут двадцать с ним на кухне просидел. Все это время девчонки были в гостиной и их разговор не слышали. «Вася» вернулся и говорит, что у Лены грудь достаточно развита, бедра в меру широкие, так что вряд ли врачи признают ее не достигшей половой зрелости. Идея со статьей 119 отпала, я стала ломать голову, как поступить дальше, но тут Долматов сам себе на шею петлю накинул. Лена хоть и юная, но уже женщина. На постельные развлечения сестры и ее любовника она до поры до времени смотрела сквозь пальцы. Ее они как бы не касались, а вот когда Долматов решил с Жигулиной закрутить, она взбесилась. Представь, он что-то Лене про любовь шептал, а сам решил с откровенно некрасивой девушкой сбежать. Лена расценила это как пощечину, как оскорбление. Ее, красотку, на какую-то высушенную воблу променять! Она бросилась ко мне, и я поняла: час пробил! За какие-то минуты я догадалась, как ревность юной девушки можно превратить в срок для обидчика. Она еще жаловалась на жизнь, а я уже выносила и родила план мести. Говорю: «Лена, не хотела раньше времени тебя тревожить, но ко мне в институт приезжали из милиции. Тобой и Долматовым интересовались». Она от неожиданности дар речи потеряла, глазки вытаращила, рот открыла, потом пришла в себя и зашептала: «Как про меня? Как про него?» Заметь, о том, что я их раскусила, Лена не знала.

На веревках болталась деревянная корзина, способная вместить двух человек. По всей вероятности, в этой корзине можно было двигаться вниз и вверх по стене, следя за состоянием росписи и статуй и убирая те из них, что нуждались в реставрации. Я сразу понял, что это хитроумное приспособление было чрезвычайно опасным; понял я и то, что церковь действительно нуждалась в серьезном ремонте. Если казначей и дальше будет отказывать в средствах на дорогостоящие восстановительные работы, трещина, неумолимо расширяясь под действием дождя и мороза, поставит под угрозу все здание. И в конце концов настанет день, когда прекрасная церковь рухнет, вполне вероятно, погребя под обломками всех обитателей монастыря.

Я продолжила: «Помнишь, к вам участковый приходил? Он заинтересовался, почему у вас без прописки длительное время проживает посторонний человек. Долматов был пьяненький и признался, что находится в любовных отношениях с твоей сестрой. Потом решил похвастаться и по секрету сказал, что и с тобой тоже спит. Участковый решил выслужиться, раскрыть преступление. Он подсунул Долматову объяснение, в котором было написано, что он, по обоюдному согласию, сожительствует с тобой, с 15-летней девочкой. Долматов, не читая, подписал. Сейчас объяснение у прокурора, и он будет решать, возбуждать уголовное дело или нет. Я думаю, что возбудит. И тогда…»

Помимо негромкого пения монахов в боковых часовнях, ни один звук не нарушал царившей в церкви тишины. Однако, прислушавшись, я различил приглушенные голоса и, двинувшись туда, откуда они доносились, оказался у небольшой распахнутой двери, за которой горели свечи. Я узнал приятный глубокий голос брата Габриеля.

— Я имею полное право знать, как он себя чувствует, — гневно произнес он.

Закон психологии – мнительному человеку не надо расписывать все ужасы расплаты за совершенные ошибки. Он сам себя истерзает, представляя развитие событий в самом негативном свете. Вспомни их семью. Отец недолюбливает Катю, к жене относится с подозрением, считает, что она ему изменяла по молодости, старшую дочь нагуляла. Зачала неизвестно от кого. Надеждой и отрадой для главы семейства была Лена. Она связующее звено семьи. Если окажется, что любимая доченька на самом деле малолетняя развратница, то папаша взбесится, и дальнейшие его поступки будут непредсказуемы. Он запросто может уйти из семьи. Ему, так сказать, по штату, по положению в обществе положена любовница. Капитана дальнего плавания невозможно представить без курительной трубки в зубах, охотника – без фляжки с водкой, а руководителя могущественного треста – без смазливой секретарши в короткой юбке. Спит он с ней или нет – дело пятое, но вокруг любого руководителя такого ранга всегда крутятся хорошенькие женщины, мечтающие через ЗАГС выйти в люди, занять положение в обществе. Если старая семья не оправдала надежд, то почему бы не попытаться создать новую? Дети в новом браке необязательны, можно просто жить с молодой красивой женой, постепенно стареть, наслаждаясь спокойствием, уважением, уютом и комфортом. Все это в считаные мгновения пронеслось перед Леной, и она спросила: «Что дальше делать?» – «Выбор невелик, – ответила я. – Или ты шлюха, или жертва изнасилования. Третьего не дано! Если Долматов изнасиловал тебя, то это Катька виновата, что подонка в дом привела, а если ты сама к нему в кровать прыгнула, то это ты испорченная девочка».

— Если вы будете бродить вокруг лазарета, вновь пойдут слухи, — ответил ему грубый голос приора.

Лена колебалась, и я выложила второй козырь: «Изнасилование очистит тебя, смоет предыдущие грехи». Этот довод оказался решающим, и она согласилась действовать по моим инструкциям.

Мгновение спустя приор с багровым от злобы лицом выскочил из дверей. Заметив меня, он вздрогнул от неожиданности.

– Про грехи не очень понял.

— Я ищу ризничего, — сообщил я. — Надеюсь, он не откажется показать мне церковь.

Приор кивнул в сторону распахнутой двери.

– Папа ее принадлежал к элите общества. Дочь он должен был выдать замуж за человека своего круга, за сына состоятельных и влиятельных родителей. Про Катьку он даже не вспоминал, считал ее оторвой, позором семьи. Вся надежда – на Лену. Пока она была подростком, ее похождения оставались в тайне, а при замужестве все тайное стало бы явным, и мог грянуть нешуточный скандал. Разобиженные родственники жениха запросто могли потребовать забрать назад бракованную невесту.

— Брат Габриель там, сэр. Думаю, в такой холод он будет только рад возможности оставить свой стол и немного размять члены. Всего наилучшего.

– Фигня! Какая разница, девственницей она замуж выходила или нет?

Он торопливо поклонился и удалился прочь, шаги его отдавались эхом под гулкими сводами.

Войдя в дверь, я оказался в маленькой комнате, заставленной книжными полками; брат ризничий сидел за столом и проглядывал какие-то ноты. В комнате царил пронизывающий холод, а прислоненная к стене статуя Пресвятой Девы с отбитым носом производила удручающее впечатление. Брат Габриель сидел в теплом плаще, накинутом поверх сутаны. Его изборожденное преждевременными морщинами лицо выражало тревогу; бесспорно, это было лицо сильного человека, удлиненное, с резкими и мужественными чертами. Однако уголки тонкого рта были печально опущены, а под глазами темнели мешки. Заметив меня, брат Габриель встал и растянул губы в улыбке.

– Ты у мамы спроси, как в конце 1950-х годов к вопросу девичей чести относились.

— Сэр, господин Шардлейк. Чем могу служить?

– Я не буду спрашивать. Разговоры с родителями на эту тему – табу.

— Я надеюсь, брат ризничий, что вы покажете мне церковь. И прежде всего алтарь, подвергшийся осквернению.

– Если ты такой стеснительный, то я подскажу: жених и невеста иногда в первый раз целовались только на свадьбе, а уж об остальном и говорить нечего.

— Как вам будет угодно, — без большого желания произнес брат Габриель, но все же встал и направился к дверям.

– Погоди, ее же не за старика бы замуж выдавали, а за современного молодого человека. Ему-то на предрассудки наплевать.

— Брат Габриель, вы ведь отвечаете не только за поддержание церкви в должном состоянии, но и за церковный хор?

– Его родителям было бы не безразлично, кого они в семью берут. Тебе этого не понять, а Лена сразу же смекнула, что когда после брачной ночи вскроется ее тайна, то обвинительный приговор на Долматова будет очень кстати. Какие вопросы к девочке, если ее изнасиловали?

— Да. И еще за монастырскую библиотеку. Если желаете, я могу показать вам наше книгохранилище.

– Будь она постарше, у тебя бы ничего не вышло. Она набралась бы смелости, пошла бы к Долматову, и обман бы вскрылся.

— Благодарю вас. Я слыхал, что послушник Уэлплей помогал вам работать с хором.

– Будь она постарше, то про 119-ю статью речи бы не было. Последний момент. Я объяснила Лене, что следствие и суд будут проходить в закрытом режиме, то есть посторонние ничего не узнают.

— Да. До того как его сослали в конюшни, мерзнуть и надрываться, сгребая навоз, — с горечью ответил брат Габриель. Потом, словно спохватившись, он добавил более мягко: — Он очень талантливый юноша, хотя порой относится к делу с излишним пылом. — Взгляд беспокойных глаз монаха устремился на меня. — Простите, сэр, но я знаю, вы остановились в лазарете. Возможно, вам известно, как себя чувствует послушник Уэлплей?

– Она не спрашивала, откуда у тебя такие познания в юриспруденции?

— Брат Гай надеется, что скоро он пойдет на поправку.

– Когда на человека обрушивается несчастье, он думает только о себе, о том, как бы выпутаться. Второстепенные вопросы выносятся за скобки, на потом. Она даже не поинтересовалась, куда денется материал, собранный участковым.

— Слава Богу. — Брат Габриель осенил себя крестом. — Мне так жаль бедного мальчика.

– Техническая сторона дела понятна. Теперь объясни главное: зачем тебе все это было надо?

Когда мы с братом Габриелем вновь оказались в нефе, монах немного оживился; он с воодушевлением рассказывал мне об истории той или иной статуи, архитектуре здания и способе производства цветных витражных стекол. Казалось, в разговорах о столь близких его сердцу предметах он позабыл о своих тревогах; мысль о том, что я, убежденный реформатор, могу не разделять его восторгов, ему и в голову не приходила. Первое мое впечатление о брате Габриеле как о человеке простодушном и бесхитростном лишь подтвердилось после беседы с ним. Но именно из таких людей зачастую выходят религиозные фанатики. Окинув взглядом высокую, крепко сбитую фигуру брата Габриеля, я вновь убедился — у него достаточно сил, чтобы нанести удар мечом. Правда, пальцы у него были длинные и тонкие, зато запястья — широкие и мощные.

— Скажите, брат Габриель, а вы давно поступили в монастырь? — осведомился я.

29

— Я принял постриг в возрасте девятнадцати лет. Никакой другой жизни я не знаю. И никогда не желал узнать.

Брат Габриель остановился у ниши, где возвышался пустой каменный пьедестал, покрытый черной тканью. У стены я заметил целую гору палок и костылей, которые обычно используют калеки; тут же валялся корсет из тех, что обычно надевают на горбатых детей пытаясь их выпрямить; я сам носил такой, хотя он и не принес мне ни малейшей пользы.

– Ты тупой или просто прикидываешься? – разозлилась Марина. – Как ты не понимаешь, что Катька прожила мою жизнь?

— Здесь находилась длань Раскаявшегося Вора, — со вздохом сообщил брат Габриель. — Утрата чудодейственных мощей — это большое несчастье для нашей обители. Благодаря этой святыне множество недужных обрели исцеление.

– Ты вроде не при смерти и на убеленную сединами старушку не похожа.

При этих словах он не удержался и скользнул взглядом по моей горбатой спине, потом поспешно отвел глаза и указал на груду костылей.

– Зря ты пошел в школу милиции. Тебе надо на завод разнорабочим устроиться. Я более тупого человека в жизни не встречала.

— Все это оставили люди, которых исцелило прикосновение к святым мощам. Они более не нуждались ни в костылях, ни в палках и оставили их здесь в знак благодарности.

Нечаева вышла в зал, порылась в шкафу, нашла альбом, вернулась с групповой фотографией.

— А как долго эти мощи находились в вашем монастыре?

– По указанию Буглеева сделали. Посмотри, я сильно от Катьки отличаюсь? Ты бы за кем из нас приударил?

— Их привезли из Франции монахи, которые в тысяча восемьдесят седьмом году основали монастырь Святого Доната. В течение нескольких веков мощи находились во Франции, а до этого в Риме — тоже в течение столетий.

– Не знаю. Внешне вы похожи, как сестры.

— Я полагаю, ларец, в котором хранились мощи, обладал немалой ценностью. Мне сказали, он был сделан из золота и украшен крупными изумрудами.

– Вот видишь! При одинаковых природных данных она стала принцессой, а я скатилась к подножию ее трона. Смерть моего отца все перевернула. То положение в обществе, которое должна была занять я, заняла Дерябина. За ней ухаживали мужчины, которые должны были ухаживать за мной. Она сорила моими деньгами в ресторанах, носила мою одежду. Она жила моей жизнью, а я должна была довольствоваться подачками с барского стола. Катя не умнее и не красивее меня, но она всегда была на виду, а я – в тени.

– Кто мешал плюнуть на их семейку и жить своей жизнью? Пускай скромной, но своей?

— Видите ли, люди, исцелившиеся благодаря святым мощам, были счастливы заплатить за это. Когда, согласно новым распоряжениям, мы запретили оставлять деньги за поклонение чудодейственной реликвии, паломники были разочарованы.

– Ты меня еще в деревню отправь, за коровами ухаживать. Пока отец был жив, я ни в чем не нуждалась, привыкла к определенному образу жизни и отказываться от него не собиралась. После его гибели все в моей жизни поменялось, но круг общения остался прежним. Я не могла в одночасье порвать ни с Дерябиными, ни с нашими общими знакомыми. Это выглядело бы как нескрываемая обида, как признание жизненного поражения. Пришлось стать другом семьи Дерябиных, чуть ли не приемной дочерью. Все бы ничего, если бы Дерябины, особенно Катин отец, демонстративно не выпячивали свою заботу обо мне. Со стороны это выглядело как бескорыстная помощь семье погибшего коллеги, а в реальности – как издевательство. Ты когда в первый раз иностранную жвачку увидел?

– Классе в шестом или в пятом.

— Насколько я понимаю, ларец был довольно большой?

– Вспомни, как было. Приходит в школу мальчик со жвачкой «Бубль-Гум», пожевал ее, пока вкус не пропал, и отдал дожевывать товарищу, которому родители иностранную жвачку купить не могут. Видел, как пожеванными жвачками меняются?

– Один мой приятель по поводу такого обмена сказал так: «Чужая жвачка – это плевок тебе в рот». Но многие жевали! Я брезговал. Гудрон со стройки жевал, а чужую жвачку – нет.

— Да, — кивнул брат Габриель. — В библиотеке хранится его изображение. Если хотите, мы можем его посмотреть.

— Не премину взглянуть. Благодарю вас, брат Габриель. Скажите мне, а кто обнаружил пропажу мощей?

– Теперь влезь в мою шкуру, если получится. Отец Катьке в девятом классе покупает новенькие джинсы «Ли Купер». На базаре она их мерит, джинсы сидят идеально. Проходит неделя, и Катя заявляет, что обновка ей не нравится. Папа покупает ей «Монтану», а разонравившиеся джинсы отдает мне. Дарит! Не продает за символическую цену, а небрежно так бросает: «Держи, Марина! Будешь перед парнями во дворе красоваться». Спрашивается, перед кем я в этих джинсах выделываться буду, если все знают, что это Катька их носила? Парни во дворе грамотные, прочитать этикетку на английском языке любой сможет. Эти джинсы были для меня как пожеванная жвачка. Брать их было стыдно, но другого выхода не было! Моя мать могла только джинсы «Тверь» купить, на фирменные тряпки денег не было.

— Я. И именно я первым увидел, что алтарь осквернен.

– Согласен. В джинсах «Тверь» на дискотеку не сходишь – засмеют.

— Прошу вас, расскажите мне, как все это случи лось.

Я уселся на выступ одной из колонн. Сегодня спина беспокоила меня немного меньше, но я знал, что слишком долгое пребывание на ногах пойдет мне во вред.

– Потом была история с курткой, еще более мерзкая и гадкая. Кате купили японскую болоньевую куртку. Она поносила ее с полмесяца, зацепилась за гвоздь и распорола рукав. Куртку с барского плеча подарили мне. Мама ее аккуратно зашила, и я стала носить. Кате родители достали точно такую же куртку, но другого цвета. Теперь представь: идем мы по городу, она веселая и надменная, а мне кажется, что все прохожие на мой зашитый рукав смотрят и усмехаются, думают, что я – неряха криворукая.

– Не хочешь зла – не делай добра! – сделал вывод Воронов. – Ходила бы как все, какие проблемы? Девочка ты была видная. Даю гарантию, что ты бы и без фирменных тряпок популярностью у мужского пола пользовалась.

— Я поднялся в пять, как всегда, и отправился в церковь, чтобы приготовить все к заутрене. Ночью здесь горит лишь несколько свечей перед статуями, поэтому мы с моим помощником, братом Эндрю, не сразу заметили неладное. Первым делом мы отправились на хоры. Брат Эндрю зажег свечи, а я достал книги, в которых содержатся утренние молитвы. Тут брат Эндрю заметил следы крови на полу. Кровавый след вел… — брат Габриель вздрогнул и сокрушенно вздохнул, — в алтарную часть. Там, на столе перед главным алтарем, лежал черный петух с перерезанным горлом. Весь алтарь был осыпан черными окровавленными перьями. А по обеим сторонам от сатанинского жертвоприношения горели свечи. Не приведи Господи вновь увидать что-нибудь подобное! — заключил он и перекрестился.

– Я вижу, что про вещи тебе безразлично объяснять. Тебе что фуфайка, что джинсовая куртка, все едино. На самом деле ты понимаешь, о чем я говорю, но прикидываешься деревенским дурачком. Ладно, сойдет! Будем считать, что ты – не девушка и от вопросов моды далек, как чукча от Парижа. Но, кроме тряпок, есть еще отношения между людьми. Начинает ее отец вздыхать, сокрушаться, что мой папа безвременно погиб, а такой был талантливый руководитель, такой хозяйственник! Я вижу, что он лицемерит, но сказать ничего не могу. Смерть моего отца вознесла Дерябина на вершину благополучия, так чего ему об этом сожалеть? Радоваться надо, а он, как выпьет, так слезы крокодиловы льет. До поступления в институт я молча сносила все его выходки. Понимала, что надо подстраховаться, проходной балл набрать. Как только поступила, так на зимних каникулах поехала в Чегдомын – разузнать на месте, как на самом деле погиб мой отец.

— Вы покажете мне, где это случилось, брат Габриель?

– У тебя появилось подозрение, что Алексей Михайлович Дерябин причастен к его гибели?

Просьба моя привела монаха в некоторое замешательство.

– Не знаю. Попробую объяснить. Корейскими рабочими на лесозаготовках руководил полковник трудовой армии КНДР. Он потерял значок с изображением Ким Ир Сена. Его вывезли в Корею и расстреляли за неуважение к вождю. Ты в курсе, что все корейцы за границей обязаны носить значок с президентом? Потеря такого значка – тяжкое преступление, практически измена Родине. Вместо полковника прислали генерала трудовой армии. Он повысил нормы выработки, стал укреплять дисциплину. Мой отец съездил, познакомился с генералом и сказал, что палку перегибать не надо, а то загонит рабочих, и некому будет лес валить. Генерал пообещал немного снизить ежедневную норму выработки, улучшить условия жизни рабочих, но слово свое не сдержал. Говорят, что из КНДР поступило указание – за потерю значка руководителем наказать всех трудармейцев как сопричастных к преступлению. Один мужик из местных по секрету сказал, что в сталинских лагерях условия жизни были лучше, чем у корейцев при новом генерале.

— После осквернения церковь была освящена, — сообщил он. — И мне не хотелось бы вновь обсуждать столь богомерзкое кощунство у алтаря.

— Тем не менее я попрошу вас провести меня на место преступления.

От непосильного труда производительность на лесозаготовках стала падать. В Министерстве лесного хозяйства дали указание руководству «Дальлеспрома» разобраться со сложившейся ситуацией и предложить пути выхода из нее. С инспекцией в Чегдомын должен был поехать Дерябин, так как он непосредственно курировал чегдомынские лесозаготовки. За день до отъезда Дерябин сказался больным и остался дома. Вместо него поехал отец. Когда он и корейский генерал шли мимо штабелей бревен, подпорка сломалась, и их накрыло покатившимся вниз кругляком. Из восьми человек, попавших под бревна, в живых остался один. Корейцы не дали нашим правоохранительным органам расследовать этот несчастный случай, сослались на какой-то международный договор. Они установили, что одна из подпорок была подпилена, арестовали подозреваемых и вывезли их в КНДР. Нам прислали официальное уведомление, что отец погиб в результате несчастного случая на производстве. Не могло же руководство крайкома признать, что на вверенной крайкому территории произошла самая настоящая диверсия! Спрашивается, куда наши спецслужбы смотрели?

С явной неохотой брат Габриель провел меня на хоры. На память мне пришло замечание Гудхэпса о том, что монахи куда больше расстроены осквернением церкви, чем смертью Синглтона.

– Ты у меня спрашиваешь? – не понял Воронов.

На хорах стояли две длинные деревянные скамьи, почерневшие от времени и покрытые причудливой резьбой. Брат Габриель указал на выложенный плиткой пол между ними.

– При чем здесь ты? Я ни у кого не спрашиваю. Я вслух рассуждаю. Должны же быть агенты КГБ среди трудармейцев? Если их не контролировать, мало ли что им на ум взбредет? Сегодня они от своего генерала избавились, а завтра восстание против советской власти поднимут.

— Вот здесь мы заметили кровь. След вел туда.

– Агентура среди трудармейцев наверняка была, но покойный генерал так всем мог надоесть, что в КГБ решили закрыть глаза на заговор против него.

Вслед за ним я прошел в алтарную часть, где возвышался главный алтарь, покрытый белой пеленой. Перегородку, отделявшую его от хоров, украшала резьба в виде золотых листьев. В воздухе был разлит густой запах ладана. Брат Габриель указал на два серебряных подсвечника в центре алтарного престола, где во время Мессы лежат дискос и чаша.

– Они глаза закрыли, а я отца лишилась! – с неприязнью непонятно к кому сказала Нечаева. – Слушай дальше. Вместо погибшего генерала трудовой армии КНДР приехал новый, с которым Дерябин быстро нашел общий язык. По его требованию условия жизни трудармейцев улучшили: питание стало более калорийным, табачный паек увеличили в два раза, в магазинах разрешили отовариваться спиртным. Производительность труда выросла, Дерябина утвердили начальником «Дальлеспрома». Слишком много случайностей, ты не находишь?

Я неколебимо убежден в том, что церковная служба должна быть проста и понятна и лишена всяких излишеств. А самое главное, она должна непременно вестись на нашем родном языке, дабы находить отклик в душе каждого верующего. Исполненные неясного смысла латинские слова, загадочные и таинственные обряды лишь отвлекают от размышлений о Боге и вечности. Возможно, вследствие этих убеждений, возможно, вследствие рассказов о произошедшем здесь кощунстве богато украшенный алтарь показался мне враждебным; я не мог смотреть на него без содрогания. Мне казалось, я не просто нахожусь на месте преступления, но ощущаю присутствие зла, могущественного и вездесущего. Лицо брата Габриеля, стоявшего рядом со мной, было исполнено неподдельной скорби.

– Пока нет. Если факты говорят, что хотели убрать корейского генерала, то гибель твоего отца – случайность. Он оказался не в то время, не в том месте.

— Вот уже двадцать лет я служу Господу, — негромко произнес он. — В самые суровые и холодные зимние дни я стоял здесь, смотрел на этот дивный алтарь, и мрак, царивший в моей душе, исчезал при первых лучах света, проникавших сквозь церковное окно. Это не просто солнечный свет, это свет надежды, свет веры, даруемый нам Господом. Но теперь, стоит мне взглянуть на алтарь, перед внутренним моим взором встает безобразная картина, которую я имел несчастье увидеть. Поверьте мне, это сотворил дьявол.

– Тогда почему Дерябина мучила совесть? Он что-то знал о планируемом покушении, но отца не предупредил. Доказательств у меня никаких нет, но чует мое сердце: приложил он руку к гибели папочки и занял его место, а Катя, соответственно, заняла мое.

— Согласен, брат Габриель, — кивнул я. — Однако дьявол действовал человеческими руками, и я должен найти его пособника.

– Странная у тебя логика. Алексей Дерябин едва в тюрьму не угодил за махинации с поставками леса в Среднюю Азию. Почему ты думаешь, что твой отец решился бы на такое?

Вернувшись на хоры, я опустился на скамью и сделал брату Габриелю знак сесть рядом со мной.

– Куда бы он делся! Все в стране ловчат, мухлюют, а он что, исключение? Какое главное слово ты усвоил к окончанию средней школы? Блат! Возможность достать то, чего нет в продаже. Мой отец блатом пользовался на всю катушку, так что он не был святым бессребреником. Сменился бы корейский генерал, и он бы начал лес гнать куда надо.

— Когда вы увидели, что здесь произошло, как вы поступили?

– В тебе говорит обида, помноженная на зависть.

— Я сразу сказал брату Эндрю, что необходимо сообщить о случившемся приору. Но тут в церковь ворвалось несколько монахов. От них мы узнали, что эмиссар Синглтон убит. Вместе с ними мы покинули церковь.

– Ты не можешь представить, какое это мучение – каждый день видеть, как другой человек живет твоей жизнью! Я поклялась, что как только поступлю в институт, сразу уйду от них. О мести я тогда еще серьезно не задумывалась.

— Тогда вы еще не знали, что похищены святые мощи?

– Никуда бы ты от них не ушла. У тебя что, в институте благосостояние бы увеличилось?

— Нет. Мы обнаружили это позднее. Около одиннадцати я проходил мимо ниши и увидел, что ларец с мощами исчез. Без сомнения, их похитил тот, кто осквернил алтарь.

– Может быть, ты и прав! Я бы, наверное, еще какое-то время поддерживала с ними отношения, но Катя все перечеркнула. Я познакомилась с парнем из нашего института, имела неосторожность представить его Кате. Она из чувства собственничества отбила его у меня. Вскружила голову ресторанами и любовью на съемных квартирах, а потом бросила. Это было в январе 1979 года. Тогда я в первый раз стала серьезно задумываться о восстановлении справедливости. Если Кате – все, а мне – ничего, то, может быть, сделать так, что и у нее, и у меня ничего не будет? Мне падать невысоко, на одну ступеньку, а вот ей до дна лететь и лететь. Когда появился Долматов, я почувствовала, что час мести близок, а когда увидела, как перед ним крутится младшая Дерябина, то решила подставить их при первой же возможности.

— Возможно. Насколько я понял, вы входите в церковь по специальной лестнице, соединяющей храм с братским корпусом. Дверь на эту лестницу запирается на ночь?

— Разумеется. Я отпер ее.

– Когда старшая сестра поняла, что история с изнасилованием – это ловушка для нее, для Кати?

— Значит, злоумышленник вошел в церковь через главную дверь, которая всю ночь остается открытой?

– Довольно быстро. Пару дней она пребывала в шоковом состоянии, не могла понять, что происходит и почему я вызвала милицию. Потом она разговорила сестру, и та во всем призналась. Катя – умная девушка. Она догадалась, что участковый – мой сообщник и консультант.

— Да. Согласно нашим правилам, каждый, будь то монах, служка или посетитель, может войти в храм в любое время дня и ночи.

Не прошло и недели после ареста Долматова, как у нас состоялся откровенный разговор. Вначале она кричала на меня, обвиняла во всех смертных грехах, утверждала, что если бы не помощь ее семьи, то я бы в ПТУ училась и слаще залежалого пряника ничего бы не видела, потом успокоилась, дала мне высказаться. Тут-то я ей все припомнила: и джинсы, и куртку, и парня, которого она у меня отбила просто так, из вредности, чтобы я не забывала, кто она, а кто я. Катя всплакнула от обиды. Мне ее стало жалко, но отступать было поздно, надо было доводить начатое до конца.

— Вы сказали, что встали около пяти. Вы уверены в этом?

На следствии я подсказала Буглееву, что Долматова и Катю надо привлечь за совершение развратных действий в отношении Лены. Он ухватился за эту идею, но приехала мать Кати, и все замяли. Потом я написала анонимку в партийную организацию «Дальлеспрома» и в промышленный отдел крайкома партии. Остальное ты, наверное, знаешь… Отец Кати чудом усидел на своем месте, но авторитет в партийных кругах потерял. Старшая дочь лишилась материальной поддержки родителей. К концу учебы в институте была вынуждена подрабатывать, чтобы свести концы с концами. Былой лоск с нее слетел, осталась нервная, неуверенная в себе девушка. Пожалуй, все.

— Уверен. Вот уже восемь лет как я следую определенному распорядку.

– Знал бы Долматов, что он за порванную курточку сидел! Вот бы у него челюсть выпала.

— Значит, злоумышленник действовал в полумраке при тусклом свете немногочисленных свечей он разлил по полу кровь петуха и, возможно, похитил мощи. Оба преступления, и убийство и осквернение церкви произошли между четвертью пятого — именно в это время Багги встретил эмиссара — и пятью. В пять вы уже были в церкви. Кем бы ни был преступник, проворства ему не занимать. Это заставляет предположить, что он прекрасно знаком с расположением монастырских зданий, согласны?

– Не утрируй, не в куртке дело. Катя жила моей жизнью и не просто наслаждалась ею, а упивалась, в облаках летала. Ей все было дозволено, все двери открыты, меня же как личность никто не воспринимал. Для всех я была подруга Кати, зависимая от нее морально и материально…

Брат Габриель пристально посмотрел на меня.

Нечаева подошла к окну, посмотрела во двор, открыла форточку.

— Да. Ваше предположение справедливо.

Но городские жители не присутствуют на службах в монастырской церкви. Во время больших церковных праздников паломникам позволяется прикоснуться к мощам, однако они не допускаются в алтарную часть, не так ли?

– Мне надоел этот разговор, – сказала она. – Если ты хотел понять, что я хотела сказать, то понял, а если – нет, то не поймешь, даже если я до утра буду распинаться.

— Да. Лишь монахам позволено входить в алтарную часть.

Она обернулась к окну, махнула призывно рукой: «Давайте, можно возвращаться!»

— Итак, лишь монахи хорошо ориентируются в церкви. И еще служки, которые здесь работают, — вроде того человека, что убирает догоревшие свечи и зажигает новые.

– Знаешь, почему сказка о Золушке заканчивается на примерке туфельки и объяснениях в любви? – спросила Марина, посмотрев Воронову в глаза.

— Джеффри Уолтерсу семьдесят лет, и он совершенно глух, — заявил брат Габриель, строго взглянув на меня. — Все здешние служки работают в монастыре многие годы. Я хорошо их знаю. Ни один из них не способен на подобное злодеяние.

– Дальше будет быт. Ничего интересного, – предположил Виктор.

— Значит, остаются монахи. Аббат Фабиан и ваш друг казначей настаивают на том, что убийство и святотатство — дело рук проникшего в монастырь чужака. Я вынужден с ними не согласиться.

– О нет! Дальше будет реализм без феи и полуночных превращений. Золушка, став принцессой, вызовет главного министра и прикажет бросить в темницу мачеху с ее дочерями, чтобы они в затхлом помещении, в обществе крыс и пауков, наглядно поняли, что такое унижение и как несладко было Золушке в их доме. Я была Золушкой. Час отмщения пробил, я им воспользовалась.

— Мне подобное предположение отнюдь не представляется невозможным, — задумчиво произнес ризничий.

Воронов прошел в прихожую, оделся. Над входной дверью оглушающе зазвенел звонок. Марина открыла, вошла хозяйка с маленькой девочкой.

— Поделитесь со мной своими догадками, прошу вас.

– Молодой человек, что вы встали посреди дороги? Места больше нет? – вызывающим тоном спросила хозяйка.

— Этой осенью, вставая по утрам, я неоднократно замечал на болоте огни — мое окно в дортуаре выходит прямо на болота. Я решил, что это контрабандисты. Их в этом городе множество.

Виктор не успел рта открыть, как она грубо отодвинула его, пристально посмотрела на дочь и спросила с нескрываемой издевкой:

— Аббат тоже упоминал о местных контрабандистах. Но мне кажется, болото — слишком опасное место.

– Вы как, успели?

– Даже больше, – ответил за Марину Воронов. – Сам не представляю, как так получилось, но теперь уже поздно. Что было, то было!

— Вы правы. Однако контрабандистам известны тропинки, ведущие от островка твердой земли, где сохранились развалины церкви, к реке. По реке они доставляют лодки с шерстью, которую переправляют во Францию. Аббат несколько раз обращался к городским властям, но они не предприняли никаких мер. Несомненно, многие городские чиновники сами греют руки на контрабанде.

– Как было?! – воскликнула хозяйка и, не снимая обуви, бросилась в дальнюю комнату.

Воронов послал Марине воздушный поцелуй.

— Значит, вы полагаете, что некто знающий в болоте все тропы мог проникнуть в монастырь и незаметно выбраться из него?

– Чао, бамбино! Будет скучно – звони.

На улице порыв ветра едва не сорвал с его головы форменную фуражку. Придерживая ее рукой, Виктор поспешил на остановку. Дело Долматова было для него окончено. Осталось внести последний штрих, выяснить последнюю неясность.

— По крайней мере, это вполне вероятно. Стена со стороны болота пребывает в плачевном состоянии и не может служить серьезной преградой.