– И он заключил договор с хин, – закончил Каден, чувствуя, как кусочки головоломки становятся на места.

Шьял Нин кивнул.

– Они обещали обучить его тайне врат – ваниате; он в ответ дал слово задействовать свои имперские ресурсы на охрану этих врат от возвращения кшештрим. Монахи хин, давно потерявшие и способность, и желание выполнять свою изначальную задачу, согласились на такой обмен. Начиная с этого времени все наследники рода Малкенианов проходили обучение здесь, у нас. И это не совпадение, что они с тех пор поддерживали непрерывную линию наследования.

– Хранители Врат, – произнес Каден, впервые осознавая значение этого древнего титула. – Мы охраняем врата от кшештрим!

– Должны охранять, – сухо поправил Тан. – Однако память правителей коротка.

– Кое-кто, – сказал Нин, кивая в сторону Каденова умиала, – считает, что хин не должны были передавать свою задачу в другие руки и что императоры пренебрегли взятой на себя ответственностью.

Каден повернулся к Рампури Тану. Тот стоял в тени, скрестив руки на груди; его глаза в тусклом свете казались темными провалами. Он не двигался, не издавал ни звука и не отрывал взгляда от своего ученика.

– Ты не веришь, что их больше нет, верно? – тихо спросил Каден. – Ты готовишь меня не к монашеской жизни и не к управлению империей. Ты готовишь меня сражаться с кшештрим.

На протяжении нескольких мгновений Тан не давал ответа. Его непроницаемый взгляд ввинчивался в Кадена, словно выискивая скрытые в его сердце тайны.

– По всей видимости, кшештрим мертвы, – наконец отозвался он.

– Тогда зачем же вы рассказываете мне все это?

– На случай, если это не так.

17

– Она солгала! – снова и снова повторял Валин, впечатывая кулак в столешницу. – Проклятая Кентова сука солгала!

– Отлично, она солгала, – отозвалась Лин. – Ты можешь говорить это сколько хочешь, но вряд ли это поможет.

– Хотя это здорово, когда можешь твердо держаться фактов, – добавил Лейт слишком серьезным тоном, чтобы заподозрить его в том, что он шутит.

Было уже поздно. Большинство солдат разлеглись по своим койкам или, наоборот, ушли куда-то на ночные учения, так что длинное пустое помещение столовой полностью находилось в их распоряжении. Почти все пространство было погружено в темноту – нет смысла тратить масло на освещение комнаты, где никого нет; только в дальнем конце, за открытой дверью, ведущей в кухню, виднелся мигающий свет ламп и слышалось мычание Джареда, ночного повара. Старик напевал, передвигаясь между плитами, на которых жарилась свинина для завтрака и кипел чайник в ожидании солдат, возвращающихся с позднего задания. Лейт зажег лампу и над столом, где сидела их троица, но прикрутил фитиль настолько, чтобы они могли видеть лица друг друга. Пилот сидел, откинувшись на спинку стула и балансируя на задних ножках, подняв голову, он рассматривал потолочные балки. Волосы Лин, все еще сырые после долгого заплыва, блестели в свете лампы.

Она умиротворяюще подняла руки:

– Я не говорю, что ты ошибаешься насчет Анник, но уверен ли ты на сто процентов? Ты говорил, что Фейн потом показал тебе узел, и это был обычный булинь.

Валин напрягся, потом заставил себя сделать глубокий вдох. Она просто пытается помочь, пытается вместе с ним разобраться в фактах.

– Я смог частично развязать его до того, как вырубился, – объяснил он. – В конце я запаниковал, но узел запомнил достаточно хорошо. Он действительно ощущался как обычный булинь, но это был другой узел. У него было две добавочные петли – очень похоже на тот, которым связали веревку на Эми.

– Вообще-то, – заметил Лейт, со стуком опустив передние ножки стула на пол и выпячивая губы, – ни в каких правилах не сказано, что она должна была связать тебя простым узлом. Это очень похоже на Анник – попытаться утопить тебя из принципа.

– Похоже, – согласилась Лин. – Но зачем ей было лгать насчет этого?

Лин по-прежнему не была убеждена, что за смертью Эми стояла Анник, и ее нежелание принять очевидную реальность начинало раздражать Валина. Обычно Лин была объективной и здравомыслящей, но в смерти Эми было что-то такое, что словно бы заслоняло ей зрение. Лин была убеждена, что по самой своей природе это преступление могло быть совершено только мужчиной.

– Потому что она знает! – взорвался он. – Это единственное объяснение! Она знает, что мы нашли Эми – сейчас об этом, наверное, знает уже весь Крючок. И если у нее есть в голове хоть какие-то мозги, то она смогла сообразить, что мы ходили в «Черную шлюпку», чтобы задавать вопросы.

– И что из того? – не сдавалась Лин. – Теперь она убьет нас всех четверых? Может, еще и Рианну, просто для комплекта? Да даже если бы она действительно убила Эми, это был бы совершенно бредовый способ замести следы!

– Мы ведь говорим об Анник? – спросил Лейт, приподняв бровь. – Вообще-то с ее стороны это было бы как раз довольно взвешенным решением.

– Я не хочу сказать, будто уже все вычислил, – продолжал Валин. – Я только хочу сказать, что здесь слишком много совпадений, чтобы их игнорировать. Может быть, она даже имеет какое-то отношение к…

Лин метнула на него резкий взгляд, и он прикусил язык. Он собирался сказать, что снайперша могла иметь какое-то отношение к заговору против него, а это означало, что она могла что-то знать о смерти его отца, об угрозе, нависшей над Каденом… Но ведь никому, кроме Лин, не было известно о том, что поведал ему умирающий эдолиец. То, что сейчас он едва не проговорился перед Лейтом, показывало, насколько сильно он вымотался.

– Имеет какое-то отношение к чему? – переспросил Лейт.

– К тому, что случилось с моим луком, – поспешно отозвалась Лин. – На последнем снайперском испытании он переломился пополам, прямо посередине! Валин думает, что его мог кто-то подпилить.

Лейт перевел взгляд с нее на Валина и пожал плечами.

– Скоро Проба. Еще немного, и здесь начнут ломаться люди, не только луки.

– Это если мы доживем до этой Кентовой Пробы, – заметил Валин.

Он повернулся к Лин:

– Я говорю только, что надо составить список. И после этого ты сможешь мне сказать, не кажется ли тебе, что руки Анник залиты кровью, как пол на бойне.

– Хорошо, – ответила Лин, блеснув глазами в свете лампы. – Давай составим список.

Кеттрал придавали огромное значение спискам. У них имелись списки на все случаи жизни: осмотр птицы перед полетом, закладка подрывного заряда, посадка на корабль – все проходило по определенному распорядку. В голове у Валина вновь зазвучал монотонный голос пожилого Георга-Дубильщика в лекционном зале: «Люди допускают ошибки. Солдаты допускают ошибки. Все остальные на этом Шаэлевом островке забивают ваши тупые крошечные головенки идеями насчет спонтанности, приспособления к условиям, принятия решений на лету. – Он сплюнул. – Принятие решений на лету – верный способ допустить ошибку. Списки не допускают ошибок».

Голос Георга мог за несколько мгновений усыпить целую комнату кадетов, однако этот человек летал на задания, пока ему не стукнуло хорошо за шестьдесят, так что Валин старался внимательно слушать то, что он говорит.

«А знаете ли вы, идиотики, как в списке добавляются новые пункты? Солдат умирает. Потом мы разбираемся, почему это произошло. Потом мы меняем список. Так что учите списки, мать вашу!»

К несчастью, для того чтобы вычислить в своих рядах предателя и убийцу, не существовало списков, не было намеченного распорядка. Впрочем, внести в это дело немного логики в любом случае не помешало бы.

– Во-первых, – начал Валин, отгибая палец, – мы знаем, что Эми в то утро, когда ее убили, собиралась встречаться с кем-то из кеттрал. Во-вторых, эта встреча была назначена в трактире Менкера. В-третьих, по словам Юрена, у Менкера тем утром не было других кеттрал, кроме Анник. В-четвертых, Анник – отмороженная сука…

– Четвертый пункт, как мне кажется, скорее относится к чувствам, чем к логике, – вставила Лин.

– …В-пятых, то, как была убита Эми, предполагает профессионализм и полное отсутствие моральных принципов – качества, свойственные кеттрал. В-шестых, и на чердаке, где была убита Эми, и на корабле, с которого меня сегодня бросали за борт, фигурировал один и тот же нестандартный булинь. В-седьмых, Анник попыталась утопить меня спустя полтора дня после того, как мы нашли тело и начали задавать вопросы.

«И наконец, в-восьмых, – добавил Валин про себя, – существует заговор, целью которого является перебить всю мою семью и захватить трон!»

– Вообще-то при такой подаче она действительно выходит не очень похожей на жрицу Эйры, – заметил Лейт.

– Ну хорошо, – вздохнула Лин, устало кивая. – Я согласна, все это выглядит довольно подозрительно. Однако я все равно не вижу смысла в действиях Анник. Зачем ей было убивать Эми? И почему таким ужасным способом?

– На этот вопрос я не могу ответить.

– Полагаю, обыкновенная склонность к разнузданному насилию не является достаточным поводом? – спросил Лейт.

Валин нахмурился. Возможно, он копал слишком глубоко. Даже если Анник действительно убила Эми, возможно, это убийство не имело ничего общего с заговором против его семьи. Казалось вполне правдоподобным, что снайперша могла связать и убить человека, просто чтобы попрактиковаться. Другое дело, что убийства проститутки, едва вышедшей из девчоночьего возраста, для практики было маловато. И это по-прежнему не объясняло узел, из-за которого он едва не утонул сегодня утром.

– Мне кажется, нам просто нужно больше информации, – предположила Лин.

Валин медленно кивнул.

– И я знаю одно хорошее место, где можно ее поискать.

* * *

Теоретически в том, чтобы обыскать чужой сундук, не было ничего сложного. Каждый из пяти бараков внутри представлял собой одно длинное помещение, а запирать свои вещи на замок кадетам не позволялось. Проблема была лишь в том, что в бараке постоянно кто-то был – один вернулся с ночной пробежки, другой прилег вздремнуть перед «месиловом». Если бы Лин запросто начала копаться в чужих вещах, в ее сторону тут же обратилось бы несколько взглядов и повернулось бы несколько голов. Поэтому Валину несколько дней приходилось носить в себе грызущее его беспокойство, сосредоточившись на тренировках, учебе и подготовке к грядущей Пробе. Вечером каждого дня они с Лейтом, Гентом и Лин собирались в своем углу столовой, чтобы обменяться бесполезными наблюдениями и подозрениями, а на самом деле просто выжидая, пока Лин сумеет найти способ заглянуть в сундук Анник.

Этим вечером, однако, Лин запаздывала. Валин взглянул в окошко на луну, прикинул ее высоту над горизонтом и покачал головой.

– Не нервничай, – сказал Лейт. – С Лин все будет в порядке.

– Конечно, – отозвался Валин.

Тем не менее он не мог перестать барабанить пальцами по поверхности стола. Ха Лин была тяжелее Анник и эффективнее в схватке, если борьба велась на кулаках и ножах. С другой стороны, исход боя чаще всего решался одним простым правилом: тот, кто бьет первым, уходит относительно целым. Валина беспокоило то, что в решающий момент Лин могла засомневаться. Анник-то сомневаться не будет.

– Тебе стоило бы подумать о себе! – добавил Лейт, помахивая стаканом. Хотя в стакане была обычная вода, пилот вел себя так, словно сидел в пивной, а в руках держал кружку с элем. – Это ведь тебе завтра назначено выступать против Анник в снайперском состязании.

– Спасибо за напоминание, ты меня очень утешил.

– Иди в задницу!

– И за дружелюбие.

– Просто пытаюсь внести в разговор нотку здорового реализма.

Валин снова покачал головой. Он был более или менее согласен с Лейтом, но это не особенно помогало. Валин был неплохим стрелком и довольно хорошо управлялся с луком, даже по меркам кеттрал, но Анник, забери ее Шаэль, стреляла прямо-таки с нечеловеческой быстротой. До сих пор она проиграла лишь одно снайперское состязание, да и то в нем ее соперником был Балендин, так что Валин был почти уверен, что лич нашел какой-то способ повернуть дело в свою пользу.

Не особенно утешало и то, что если ты выступал против Анник, то в результате чаще всего оставался с подбитым глазом, разбитой челюстью или выбитым зубом. Ничто из этого не входило в условия состязания – предполагалось, что участники просто подбираются как можно ближе к колоколу, чтобы выстрелить в него раньше своего противника, – однако для Анник было предметом особой гордости достать стрелой сперва колокол, потом одного из инструкторов, кишевших вокруг поля со своими длинными подзорными трубами, а потом и другого участника. Она использовала тупые учебные стрелы – кеттрал называли их «глушилками», – однако такой стрелы было вполне достаточно, чтобы выбить зуб или отправить человека в нокдаун. Годом раньше несколько кадетов направили жалобу командованию. Если Анник настолько хорошо стреляет, что может выбирать свою цель, говорили они, то ей должно хватить умения, чтобы попадать в грудь, а не в лицо. Ответ Анник, принятый инструкторами с определенным садистским удовольствием, гласил, что, если люди, отправившие жалобу, не хотят, чтобы им стреляли в лицо, они должны научиться не высовывать свои лица туда, где их можно достать стрелой.

– До Пробы осталось совсем немного, – сказал Лейт. – Я бы на твоем месте попытался как-то отказаться от участия.

– Отказаться невозможно.

– Всегда есть какой-то способ. Я уже пять лет занимаюсь тем, что уворачиваюсь от всякого дерьма. Именно поэтому я стал пилотом.

– Ты стал пилотом потому, что любишь скорость и ненавидишь бегать.

– Говорю же, я умею уворачиваться от всякого дерьма. – Лейт улыбнулся, потом посерьезнел. – Но вообще-то, Вал, если Анник действительно пытается тебя убить из-за того, что ты знаешь насчет Эми, тебе и правда не стоит оказываться с ней на одном стрельбище.

Валин и сам думал примерно так же, но он скорее дал бы отправить себя первым же кораблем к Шаэлю, чем позволить другому кадету, пусть даже убийце, отпугнуть его от участия в тренировочном задании.

– За состязанием будут наблюдать двое инструкторов с подзорными трубами, – напомнил он товарищу. – С ее стороны будет безумием пытаться пристрелить меня при них.

– Как знаешь, – пожал плечами Лейт. – Если что, плесну эля на твою могилку.

Он сказал это в шутку, но его слова напомнили о той ночи, когда они похоронили Эми. Лейт сделал большой глоток из своего стакана, поморщился, словно желая, чтобы там была не вода, а что-нибудь покрепче, и оба погрузились в угрюмое молчание.

Примерно в таком виде и застала их Лин, когда наконец ворвалась в зал столовой.

– Я кое-что нашла! – сообщила она, сверкая глазами.

Валин жестом пригласил ее сесть и бросил взгляд через плечо, желая удостовериться, что в столовой, кроме них, никого нет.

– Знаете, что эта девица держит в своем Кентовом сундуке? – спросила Лин, усаживаясь на скамью рядом с Лейтом.

– Послания безответной любви? – предположил пилот.

Лин подавилась смехом.

– Не угадал! Попробуй еще раз.

– Младенца-сиротку, которого она тайно, но с любовью выкармливает в надежде на его выздоровление?

– Стрелы! – сказала Лин.

– Просто стрелы? – Валин был обескуражен. Это не выглядело таким уж откровением.

– Их там, наверное, больше тысячи, – продолжала Лин. – Она их делает сама. Обстругивает древки, сама кует наконечники в кузнице, даже делает оперение из каких-то специальных перьев – северный черный гусь или еще какое-то дерьмо. У нее их там столько, что хватит несколько раз перебить все население островов. Я чуть было не бросила затею все это перерывать.

– Что ж, едва ли стоит удивляться, что лучший снайпер среди кадетов питает слабость к стрелам, – высказался Лейт.

– Но там было и кое-что еще, – заметил Валин, прочтя это в глазах Лин.

Она мрачно кивнула, потом, порывшись в кармане своего мундира, вытащила оттуда что-то золотистое и бросила через стол Валину. Он поймал предмет и недоуменно уставился на него. Это была прядь волос – тонких, мягких, светло-соломенного цвета.

– Это что… – начал он, хотя уже знал ответ.

К тому времени, как они нашли Эми, ее тело успело превратиться в отвратительный гниющий труп: плоть обвисла на костях, язык объеден мухами, глаза уже начали разлагаться в глазницах. Однако волосы девушки – мягкие, цвета выгоревшей соломы – буквально светились в бледном свете луны.

– Хал всемогущий! – выдохнул Лейт. – Чтоб я сдох не пожрамши!

Однако сколь бы увлекательным ни было это открытие, обсудив возможные варианты объяснения, друзья поняли, что оно, собственно, не говорит им ничего определенного. Анник и Эми были знакомы. Ну и что?

– Может быть, это трофей, – предположил Лейт.

– По-твоему, Анник из тех людей, которые хранят трофеи? – возразила Лин.

– Может быть, ей зачем-то нужно было доказательство, – сказал Валин. – Доказательство того, что она убила Эми.

– Дерьмовое же это доказательство, – парировал Лейт. – Вот голова была бы доказательством! Если ты показываешь голову убитого, есть шанс, что это ты его убил. Рука – тоже неплохое доказательство, но волосы?

Он развел руками.

– Кроме того, – добавила Лин, подбирая локон и снова рассматривая его, – что они могут кому-либо доказать, когда они засунуты на дно ее сундука?

Чем больше предположений они высказывали, тем больше Валин осознавал тщетность этих попыток. Как заметила Лин, Анник даже не обязательно сама отобрала у Эми волосы – кто-нибудь мог дать ей их, например, чтобы указать на жертву. Они не могли быть уверены и в том, что она вообще была на Крючке в тот день, когда убили Эми; кроме свидетельства Юрена, на это ничто не указывало. К тому времени, когда огарок в лампе догорел до основания, Валин был уже готов вломиться к Анник в барак, предъявить ей волосы и потребовать объяснений.

– О да, это отличный план, – сухо отозвался Лейт. – Уверен, она с радостью разъяснит все твои недоумения.

Валин, усталый и раздраженный, отмахнулся от него.

– Ты прав, ты прав! Ты прав, разрази меня Шаэль!

– Все-таки это шаг, – сказала Лин, кладя руку Валину на плечо.

Он почувствовал сквозь ткань ее ладонь, сильную и нежную одновременно. Она встретилась с ним глазами.

– «Никто не может пробежать тысячу лиг, – произнесла она, цитируя Гендрана, – но любой может сделать шаг, а за ним еще один».

– Следующий шаг, который я сделаю, будет направлен к моей койке, – зевнул Лейт, потягиваясь словно кошка. – Меня ждут предрассветные учебные полеты уже через пару колоколов.

Валин кивнул пилоту.

– Мы погасим лампу и тоже отправимся за тобой.

Лейт с ехидной усмешкой перевел взгляд с Лин на Валина.

– Никогда не поздно малость пощекотать друг у друга в штанишках, я понимаю.

– Иди пощекочи сам себя, Лейт, – резко отозвалась Лин. Они все были вымотаны, однако напряжение в ее голосе удивило Валина.

– Похоже, у меня нет других вариантов, – пилот пожал плечами, опустив взгляд на свою правую руку.

– Ты имеешь в виду, теперь, когда твоя шлюха мертва?

При этих словах Лин улыбка замерла у Лейта на лице.

– Она не была моей шлюхой.

– Ну разумеется. Это самое приятное, когда имеешь дело с наемным инструментом – если он ломается, тебе это до лампочки. Если бы Эми действительно была твоей, возможно, ты бы лучше о ней позаботился.

Валин поднял руку, чтобы остановить ее, но прежде чем он успел заговорить, Лейт сделал шаг вперед. Обычное добродушие пилота испарилось, словно масло из выгоревшей лампы.

– Не знаю, каким образом я вдруг оказался злодеем в этой истории, – проговорил он мягким голосом, сверкая глазами, – но не обвиняй меня только потому, что чувствуешь себя виноватой.

– Я? Чувствую себя виноватой? – взвилась Лин.

– Ах да, конечно. Я и забыл! Ты же всего-навсего покупала у нее фрукты. Ты никогда не покупала у нее секс. – Лейт с деланым смирением воздел ладони кверху. – И много ты ей платила? Несколько медных светильников? Этого было достаточно, чтобы она могла обеспечить себя едой? Достаточно, чтобы она могла перестать ходить на панель?

Лин молчала, отказываясь отвечать. Ее лицо было непроницаемым, словно закрытая книга.

– Прежде чем показывать пальцами на других, спроси лучше себя: что ты сделала, чтобы жизнь Эми стала лучше?

Глаза Лейта горели. Прежде чем Валин успел сказать что-нибудь успокаивающее, пилот развернулся на каблуках и, громко топая, вышел из столовой.

Долгое время после того, как смолкли отзвуки хлопнувшей двери, Валин и Лин сидели среди колышущихся теней в свете гаснущей лампы. Через какое-то время она протянула руку через стол, взяла его ладонь и переплела с ним пальцы. В темноте ему не было видно ее лица, но он крепко сжал ее руку.

– Я просто не могу… – начала она и снова замолчала.

Валин не был уверен, что она хотела сказать, но почувствовал ее эмоции – глубокое, тошнотворное чувство беспомощности, стоявшее за словами. Казалось невероятным, что кто-то мог убить невинную девушку, связать ее и подвесить, словно свинью на бойне, оставив истекать кровью – и все это в двух шагах от Гнезда. И кеттрал не только не смогли ее спасти – судя по всему, кто-то из братьев и сестер Валина по черному мундиру совершил это убийство.

– Мы разберемся, – мягко сказал он, убеждая не только Ха Лин, но и себя. – Вот увидишь.

Она скользнула на скамью рядом с ним, и какое-то время они сидели бок о бок – пальцы переплетены, тела раздельно. Валин чувствовал тепло ее тела, но в темноте она казалась отчужденной, окаменелой.

– Есть еще кое-что, – наконец вымолвила она. – Возле бараков я встретила Балендина. Или… это он встретил меня.

Валин напрягся, но Лин продолжила прежде, чем он ответил:

– Это выглядело странно. Он казался каким-то нервным, почти испуганным. Сказал, что хочет рассказать мне что-то про Сами Юрла.

– Про Юрла? – озадаченно переспросил Валин. – И что же?

– В том-то и дело. Он не сказал. Сказал, что что-то, что я должна увидеть своими глазами. Что это очень важно.

Валин нахмурился.

– Мне это не нравится.

– Еще бы. И все же… если он знает что-то про Юрла, какую-нибудь улику… Тот, кто убил Эми, не обязательно сделал это в оди-ночку.

– Юрл и Анник?

Валин попытался мысленно сопоставить эту неподходящую друг другу пару. У Сами Юрла среди кадетов имелась своя банда прихлебателей, но снайперша никогда к ней не принадлежала.

– Если Балендин обнаружил что-то подобное, – настаивала Лин. – Убийство…

– …он должен идти прямиком в командование.

– За исключением случая, если у него есть причина не делать этого.

Валин испустил глубокий вздох. Он вдруг понял, что устал – и это не была обычная, честная вымотанность, неизбежная после долгого месяца тренировок. Все эти постоянные поиски, догадки, контрдогадки, оглядки через плечо, сомнение и недоверие утомили его до полного отупения. Если одно яблоко оказалось гнилым, следовало предположить, что и остальные тоже с изъяном – но рассуждая так, можно было и умереть с голоду.

– Ну хорошо, – проговорил он, потирая глаза костяшками пальцев. – Но почему он пришел с этим к тебе?

– Может быть, он знает, что мы нашли тело Эми. И знает, что я скорее послушаю его, чем ты.

Валин хмыкнул.

– Спорный вопрос. У тебя характер взрывоопаснее.

– Может быть, он просто ненавидит меня немного меньше, чем тебя. У тебя дар вызывать к себе… неприязнь.

– И что же, после всех этих лет, что Балендин у Юрла на побегушках, теперь он хочет мириться? Бросить сынка атрепа ради того, чтобы дружить с нами?

– Может, и так, – отозвалась Лин. – Уделывать кадетов на ринге – это одно; выследить шлюху и порезать ее на кусочки на чердаке – совсем другое. Может быть, в нем все же есть капелька порядочности.

Впрочем, ее тон говорил, что она не считает это особенно вероятным. Порядочность… Странное слово, когда речь идет о людях, обученных убивать ударом ножа в спину.

– В таком случае мы пойдем вдвоем, и оба посмотрим, что он там такое хочет тебе показать, – решительно сказал Валин. – Если он не против поделиться с одним, может поделиться и с двумя. Обещаю, что выслушаю все, что он скажет.

– Не получится, – ответила Лин. – Это будет завтра утром, во время твоего стрелкового состязания.

Валин выругался.

– Ну хорошо, скажи ему, что мы не сможем посмотреть на это утром.

– Мне кажется, это не вещь, – задумчиво отозвалась Лин. – Мне кажется, это какое-то событие. Он хочет, чтобы я увидела, как Юрл что-то делает.

Валин сжал кулак, потом разжал.

– Где это будет?

Вопрос отозвался горечью у него во рту. Он не доверял Балендину, не доверял этому внезапному приступу чистосердечия. Восемь лет лич подманивал и избивал чуть ли не каждого из кадетов на островах, не считая Сами Юрла и его свиты. Когда была возможность сжульничать, он жульничал. Когда можно было солгать, он лгал. При мысли о том, что Лин должна отправиться куда-то вместе с ним, чтобы смотреть на какое-то тайное действо, у Валина внутри все сжималось. Хотя, конечно, клинок режет обеими сторонами, и если Балендин от природы был предателем, то мог предать и Сами Юрла, точно так же, как любого другого.

– Где? – снова спросил он.

– На Западных Утесах.

Западные Утесы представляли собой кусок бесплодной, пересеченной ущельями территории в северо-западном конце Карша. Несколько колючих кустиков, немного травы, неплохой вид на центр острова; также здесь со стороны океана гнездилось несколько морских птиц, а в скалах можно было найти интересные ракушки, оброненные чайками. Больше ничего интересного здесь не было.

– Что там может быть такого, что он хотел бы тебе показать?

– Именно это я и собираюсь выяснить, – ответила Лин с ноткой раздражения в голосе. Потом добавила, смягчив тон и сжав его руку: – Не беспокойся, Вал. Я возьму с собой боевые клинки и буду осторожна.

Валин медленно выдохнул.

– Там, наверху, ты будешь всего-навсего в миле от стрельбища, – сказал он.

Эта мысль несколько успокоила его: он только сейчас понял, что в глубине души ожидал услышать, что Лин встречается с Балендином в какой-нибудь заброшенной хибаре на Крючке. Разумеется, большой разницы все равно не было – какая-нибудь пакость могла случиться среди утесов точно так же, как и на тесном чердаке. Но все же мысль о том, что Лин по-прежнему останется на Карше, что она будет находиться всего в нескольких минутах быстрого бега от стрельбища, помогла ему расслабить мышцы живота.

– Ну хорошо, – наконец произнес он. – Шаэль свидетель, не доверяю я этому подонку, но и ты тоже далеко не дитя.

Она так и не отняла свою руку, и он внезапно остро ощутил эту мягкую тяжесть, нежное пожатие ее покрытых мозолями пальцев… После ухода Лейта они остались в столовой одни, и в первый раз с того момента, как Лин села рядом с ним на скамью, он посмотрел на нее прямо, пытаясь различить в темноте тонкие черты ее лица.

– Просто я боюсь за тебя, – тихо заключил он. Можно было сказать и больше, гораздо больше, но у него не было подходящих слов.

Лин смотрела на него, казалось, очень долго. Потом без всякого предупреждения наклонилась к нему и прижала свои губы к его губам. Поцелуй был теплым, жестким и мягким в одно и то же время. Валину доводилось спать с женщинами – но это все были проститутки с Крючка, и полученный опыт почему-то не вызывал у него большого энтузиазма. Но сейчас… это было нечто совершенно другое.

Ему показалось, что прошла целая вечность. Наконец Лин оторвалась от него.

– Прости, я… мне не следовало этого делать.

– Конечно, не следовало, – отозвался Валин, смущенный, но неожиданно очень счастливый. Его усталость как рукой сняло, по крайней мере на время. – Это должен был сделать я еще давным-давно.

Лин широко улыбнулась, встала и легко потрепала его по щеке.

– Посмотрим, что такое Балендин собрался мне показать. А ты постарайся не дать Анник слишком сильно попортить твое красивое личико на завтрашнем состязании!

Прежде чем Валин успел ответить, она повернулась к выходу. Он все еще улыбался, когда дверь закрылась за ней. Конечно, Лин не могла ему принадлежать ни в одном из общепринятых смыслов. Кеттрал не заключали браков, и немногочисленные нелегальные связи, существовавшие на островах, тщательно скрывались, глубоко погребенные так, чтобы они не могли помешать тренировкам или военным действиям. Тем не менее их могло ожидать какое-то будущее – жизнь, в которой они летали бы в составе одного крыла, каждый день работали бок о бок, может быть, даже состарились бы вместе, при условии, что ни один из них не схлопочет стрелу в спину. Это было немного, но на недолгий момент Валин позволил себе предаться мечтам.

А потом прозвонил колокол к третьей вахте, рывком выдернув его из размышлений, и вокруг снова сгустились темнота и тишина, плотная, словно вода, в которой он чуть было не утонул несколькими днями раньше.

18

Солнце висело высоко в небе и светило во всю мочь. Это было плохо. Это давало наблюдателям отличный шанс обнаружить его. Погода стояла безветренная, и это тоже было плохо. Легкий ветерок с океана мог бы заглушить случайные звуки, такие как шорох мелких камушков под его телом, прижимающимся к земле. День был жарким, жарче, чем обычно весной, и в этом тоже не было ничего хорошего. Пот градом катился у него со лба, жег глаза и мешал смотреть. Ему отчаянно хотелось утереться, но лишние движения были проклятием для снайпера. Поэтому он просто помигал глазами, прищурился и продвинулся еще на несколько дюймов по неглубокой ложбинке. Ложбинка тоже была выбрана неудачно.

Стрелковые состязания могли проводиться в любом месте на островах, но излюбленным местом инструкторов был кусок земли возле северного берега Карша, где поверхность резко поднималась вверх, заканчиваясь известняковыми утесами, обрывавшимися в море. Земля здесь была разбита сотней трещин, от крошечных бороздок до глубоких ущелий, словно Пта, Владыка Хаоса, взял весь остров в свою могучую длань и швырнул вниз, разбив о поверхность океана.

Наверху, на утесах, располагалась платформа наблюдателей – водруженная на подпорки деревянная конструкция, где находился бронзовый колокол величиной с человеческую голову. Сама задача была проще простого: подобраться к колоколу на достаточное расстояние, чтобы достать его выстрелом, и затем так же незаметно убраться восвояси. На практике же это было почти невыполнимо. На платформе стояли инструкторы Гнезда, вооруженные подзорными трубами, обшаривая окружающую местность в ожидании, когда очередной кадет совершит ошибку, хоть на мгновение оказавшись на виду.

Единственное укрытие предоставляли заросли местного кустарника и складки рельефа, и Валину за первые три года не удавалось подобраться к платформе и на полмили, не говоря уже о расстоянии, достаточном, чтобы выстрелить в колокол. Впрочем, в последнее время он начал делать некоторые успехи.

Разумеется, успех для кеттрал имел двоякие последствия. Успех означал, что тренировки стали для кадета слишком легкими, а это в свою очередь означало, что вскоре они станут значительно тяжелее. Одно дело, когда ты пробираешься через кусты в одиночку, имея сколько угодно времени, чтобы подобраться к колоколу, и совсем другое, когда ты делаешь это одновременно с кем-то еще, пытаясь не попасться на глаза не только наблюдателям, но и ему, и к тому же постоянно выжимая из себя еще немного скорости, чтобы успеть к колоколу первым. Но хуже всего – это когда ты соревнуешься с Анник. Молодая снайперша достигла такого совершенства, что в прошлом году ее выставляли уже против старших кадетов. Сейчас, однако, группа Валина сама приближалась к Халовой Пробе, и кадетов старше них просто не было.

«Когда тебе не везет, никакие тренировки не помогут», – подумал Валин.

Он повернул голову, не отрывая ее от каменистой почвы, чтобы посмотреть в западном направлении. Камни впивались в его плечо и грудь, острые осколки рвали черную униформу, а жалкая канавка, по которой он полз, оказалась чересчур узкой для выгнутого лука его арбалета, который застрял на повороте и разодрал ему живот. Кеттрал учили обращаться с самым разнообразным стрелковым оружием, но для снайперских целей не было оружия лучше арбалета. В отличие от обычного лука, из него можно было стрелять в позиции лежа, и единственным необходимым для этого движением, после того как ты его взвел, было нажатие пальца на спусковой крючок. Но разумеется, это означало, что ты должен был таскать эту Кентом клепанную штуковину за собой.

В довершение всех его проблем Валин понятия не имел, где находилась Анник. Он, конечно, и не ждал этого. Ему с головой хватало необходимости держаться незаметно, чтобы не попасться на глаза наблюдателям; он не собирался еще и охотиться за своей соперницей. В любом другом состязании он не дал бы и половины коровьей лепешки за информацию о том, где находится другой снайпер – но это было не любое другое состязание. Анник находилась где-то поблизости и подбиралась к нему так же несомненно, как и к колоколу. Несмотря на то, что он говорил Лин предыдущей ночью, лопатки Валина зачесались при этой мысли. Единственным утешением было то, что солнце, жара и неровная поверхность наверняка доставляют ей столько же неудобств, сколько и ему.

«Что ж, в таком случае надо двигаться».

Рассчитывая на то, что убогая расщелина поможет ему подобраться на расстояние выстрела, он полз по ней все утро, соблюдая достаточно осмысленный темп – один-два шага в несколько минут. К несчастью, по мере того как он поднимался в гору, ложбинка становилась все мельче и мельче и в конце концов практически перестала давать какое-либо укрытие. Сейчас ему достаточно было приподнять голову на малейшую долю дюйма, чтобы увидеть деревянную конструкцию башни наблюдателей и сверкающее размазанное пятно свисающего с нее колокола – в пятистах шагах от себя. Все еще слишком далеко, чтобы можно было стрелять.

Он прикинул возможность вернуться и начать сначала. Это было бы правильным решением, если бы все остальные факторы были равны – но они определенно не были равны. Было недостаточно просто незаметно выбраться на позицию; необходимо было сделать это быстро. Около восьми шагов практически без прикрытия – несколько жидких кустиков и пучки жесткой травы, – но если удастся преодолеть их так, чтобы его не засекли, то дальше можно будет затаиться за рядом валунов, может быть, даже подползти вдоль них поближе. План был рискованный, но, с другой стороны, все действия кеттрал были связаны с риском: даже просто быть кеттрал – уже достаточно рискованная вещь. На островах никто не учил тебя избегать риска; тебя учили его оценивать, выискивать возможности, действовать, опираясь на неопределенность.

Впрочем, в данный момент Валин не чувствовал в себе большого желания оценивать и искать возможности. Анник была где-то рядом, и она-то не тратила время на колебания из-за каких-то возможностей; ну разве что ему действительно очень повезло.

– А, Шаэль с ним со всем! – буркнул Валин, поднялся на четвереньки и опрометью ринулся вперед, карабкаясь по камням, стараясь держаться как можно ближе к земле и в то же время двигаться как можно быстрее. У него ушло около пятнадцати ударов сердца на то, чтобы ужом проползти по грязи и мелким камушкам, и хотя его сердце колотилось как бешеное, каждый удар, казалось, растягивался на целую вечность. В конце концов он рухнул на землю спиной к массивному известняковому валуну, потом перекатился на правый бок – так, чтобы между ним и открывающимся к югу пространством оказалась покрытая густой листвой ветка огнелиста. Лишь обеспечив себе достаточное прикрытие, он сделал паузу, чтобы перевести дух. Наблюдатели не засвистели в свисток. Анник не достала его стрелой. Валин расплылся в широкой улыбке. Все-таки иногда стоит идти на риск.

На протяжении следующего часа он осторожно подбирался все ближе и ближе к платформе наблюдателей, маневрируя среди кустов и пучков низкой травы, мелких ложбинок и каменистых уступов. Если он поднимал голову достаточно высоко, то мог ясно видеть колокол – а также двоих инструкторов, стоящих по сторонам от него и обшаривающих территорию своими подзорными трубами.

«Ну давай же, Хал, – молился он, дюйм за дюймом пробираясь вперед через каменное крошево. – Осталось совсем чуть-чуть!»

Арбалет, который он тащил с собой, был громоздким, но бил далеко – в безветренную погоду Валин попадал из него в цель больше чем за сотню шагов.

«Займи чем-нибудь Анник еще хоть ненадолго!»

Он полз вперед под прикрытием наклонного уступа, когда с платформы наблюдателей донесся резкий вскрик. Валин рискнул выглянуть из-за укрытия: один из двух инструкторов – Андерс Саан, судя по голосу, – бранился как матрос, держась рукой за грудную клетку.

– А-а, Шаэль побери! – рявкнул Валин, рванувшись вперед.

Судя по всему, Анник вышла на дистанцию поражения и сразу же принялась за работу. Несколькими мгновениями позже второй наблюдатель на платформе тоже перегнулся пополам – его черный силуэт дернулся так, словно его пырнули ножом. Стрелы-«глушилки» не могли убить, и Анник из уважения к инструкторам целилась им в туловище, а не в лицо; и тем не менее затупленный арбалетный болт бил весьма болезненно.

Валин стиснул зубы. Перед тем как стрелять в колокол, Анник понадобится перезарядить арбалет. Это значит, что она должна будет вновь натянуть лук при помощи заводной рукояти, вложить в паз новый болт и снова принять боевую стойку. Имелся ничтожно малый шанс, что он сможет использовать это время для собственного выстрела, особенно сейчас, когда наблюдатели технически не могли участвовать в происходящем. У нее уйдет по меньшей мере сорок секунд, чтобы…

Стрела расколола камень в нескольких дюймах от его головы и упала на гравий, словно дохлая птичка. Валин уставился на нее. Анник не могла перезарядить арбалет так быстро! Надо было зацепить тетиву, повернуть храповик… Никто не мог перезарядить арбалет с такой скоростью!

«Ну а она смогла, ты, Кентом клятый идиот!» – прорычал он сам себе, стремительно перекатываясь налево в попытке обеспечить хоть какую-то преграду между собой и тем направлением, откуда был произведен выстрел. Он свалился в крошечную ложбинку как раз в тот момент, когда еще одна стрела стукнулась в землю прямо над ним.

Стрела.

Арбалет не стреляет стрелами – он стреляет болтами. Анник успела так быстро перезарядиться потому, что она стреляла из обычного лука – хотя как она ухитрялась делать это из положения лежа, Валин не имел понятия. Но это было неважно. Она загнала его в угол и несомненно перебиралась на новую позицию, откуда сможет его видеть, пока он лежит здесь, беспомощный. Не пройдет и минуты, как следует ждать нового выстрела. Логичным решением в данной ситуации было бы сдаться. Снайперша несомненно выиграла состязание – она могла прозвонить в Кентов колокол в любой момент по своему выбору. Однако что-то в Валине бунтовало против того, чтобы вот так опустить руки. Для Анник игра была не окончена до тех пор, пока она не перестреляет всех, находящихся на поле, а если игра была не окончена, значит, он все еще мог выиграть. Валин принялся на четвереньках выбираться из ложбины. Нужно только доползти до…

Еще одна стрела скользнула в пыли непосредственно рядом с ним. Девчонка действовала быстро, но ее обычная точность ей изменяла. Валин собрался было улыбнуться – похоже, даже у Анник бывают неудачные дни, – но в этот момент взглянул на стрелу, и дыхание замерло у него в груди. В пыли, яркое и смертоносное, блестело отточенное острие. Стрела не была затупленной! Если бы Анник попала в цель, такой наконечник прошел бы насквозь через его грудную клетку и вышел бы с обратной стороны.

Взревев от ярости и страха, Валин вскочил на ноги. Теперь игры закончились. Никаких пряток. Никакого сидения за камнями и ползания по кустам. Он понятия не имел, как такое было возможно, при том, что за происходящим следили двое инструкторов, но Анник пыталась его убить! Она уже вышла на дистанцию, нашла нужный угол обстрела и, возможно, уже наложила стрелу.

Он ринулся вперед, мечась из стороны в сторону, перепрыгивая камни и расщелины. Если удастся добежать до того низкого гравийного уступа в пятнадцати шагах отсюда, то он будет в сравнительной безопасности, но для хорошо тренированного снайпера пятнадцать шагов – целая вечность. Сердце колотилось о ребра, легкие вздымались; он бежал, борясь с собственным страхом, вгоняя его в ноги, в легкие, используя его как топливо, чтобы бежать дальше. Еще пять шагов. Если он успеет добежать до уступа…

Стрела ударила его в плечо, прямо над легким, опрокинув лицом вперед на усыпанный каменной крошкой склон. Сперва он почувствовал только шок от удара. Потом пришла боль – яростное пламя, раздирающее плоть. Он перекатился на бок и посмотрел на перед своего мундира: стрела прошла через его тело насквозь, выйдя из груди и разорвав ткань. Наконечник и древко были залиты кровью. «Настоящая стрела, Кент ее дери», – отрешенно подумал он.

Он попытался опереться на руки, чтобы подняться на четвереньки, но ничего не вышло. Туман застилал его зрение, но он смог различить гибкую фигурку, поднявшуюся с земли примерно в сотне шагов. Анник небрежно держала в одной руке короткий лук с уже наложенной следующей стрелой. «Они видят ее, – вяло подумал Валин. – Неужели она не понимает, что инструкторы на нее смотрят?» Девушка легко, словно играя, вскинула лук, одним движением натягивая и спуская тетиву. Спустя мгновение до Валина донесся звон бронзового колокола, глухой и безжизненный, словно он слышал его из-под воды.

Лишь после того как она опустила лук, Анник взглянула в его направлении, повернув голову быстрым точным движением, словно птица. Сквозь кровавый туман, застилавший его зрение, Валин увидел, как ее глаза расширились, но не прочел ни радости, ни торжества на этом жестком, детском личике.

19

Уиниан IV не был похож на человека, способного убить кого-либо, тем более старого солдата, каким был Санлитун уй-Малкениан. Отец Адер был высоким и сильным, с могучими руками и пальцами, в то время как Верховный жрец Интарры, почти альбинос, был маленького роста, бледный, тонкогубый, сутулый, с головой, напоминавшей бесформенную тыкву. То, что отец Адер лежал мертвый в своей холодной гробнице, само по себе было достаточно горько, но при мысли, что его отправил к Ананшаэлю вот этот жалкий сморчок, ей хотелось вопить и рыдать одновременно. Если уж Санлитуну было суждено умереть, это должно было произойти в битве или в волнах бушующего моря. Стихия войны, зияющая пучина – вот враги, достойные ее отца! Уиниан же, несмотря на свое высокое положение, казался ей существом мелким и подлым.

«Тогда почему он не выглядит испуганным?» – нервно подумала она.

Рассветный дворец был рассчитан на то, чтобы внушать благоговейный трепет даже самым пресыщенным властителям. В его сердце, возвышаясь над всем городом, располагалось Копье Интарры – башня невероятной высоты, высеченная из цельного камня, с основанием, утопленным глубоко в материковую породу. История не сохранила сведений о том, чьи руки ее соорудили. У основания Копья находился Зал Тысячи Деревьев. Самый длинный и самый высокий зал во дворце был также одним из первых – просторное, гулкое сооружение из кедра и красного дерева, огромные колонны которого десять тысяч рабов тащили дюжину лет через всю Эридрою со склонов Анказа. Отполированные и промазанные маслом золотые стволы ряд за рядом уходили вверх, где отходящие от них, как при жизни, ветви поддерживали потолок. Это место было создано с таким размахом, что могло вселить робость даже в императора, правившего им со своего Нетесаного трона – однако Уиниан держался безразлично, с видом скучающим и даже самодовольным.

Его маленькие темные глазки перебегали с выстроившихся вдоль стен эдолийцев к скамьям, уже занятым Сидящими, которым предстояло выслушать обвинения и свидетельства против него, а затем то, что он сможет сказать в свою защиту. Уиниан облизнул губы – как показалось Адер, скорее от нетерпения, чем от нервозности, – и обратил свой взгляд на нее. Она знала силу своего собственного взгляда, обескураживающее воздействие, которое ее горящие радужки оказывали на тех, кто пытался посмотреть ей в глаза, и тем не менее Верховного жреца они, казалось, беспокоили не больше чем грандиозный зал. Он хладнокровно посмотрел на нее, когда она проходила мимо, чтобы занять свое место, и в уголке его губ заиграла едва заметная насмешливая улыбка. Затем Уиниан кивнул ей.

– Госпожа, – произнес он. – Или мне следовало сказать «министр»? Можно ли одновременно быть госпожой и министром?

– Можно ли одновременно быть убийцей и жрецом? – парировала она. Гнев вспыхнул, распространяясь под ее кожей, словно пожар.

– Госпожа министр, – отозвался Уиниан, в показном ужасе прижимая к груди трепещущую ладонь. – Боюсь, вы имеете в виду меня.

Адер подавила готовый сорваться с губ ответ. Они говорили негромко, и тем не менее некоторые из собравшихся уже поворачивали головы, прислушиваясь. Необходимо было придерживаться формальной процедуры, а она не включала в себя перепалку с обвиняемым. Подобная перепалка была ниже достоинства имперского министра; кроме того, спустя несколько минут убийца ее отца предстанет перед правосудием, гораздо более беспощадным, чем любые колкости Адер. Она прикусила ноготь, потом вспомнила о своем положении и сотнях наблюдающих людей и заставила себя вновь положить руку на колено. В том, что Уиниан заплатит за свои преступления еще до завершения дня, она была уверена, и все же Адер провела достаточно времени за изучением истории, чтобы знать, что и аннурское правосудие, при всем его великолепии, порой могло ошибаться.

Наиболее важным моментом был выбор Сидящих. Они избирались каждый день в случайном порядке специально обученными для этой задачи чиновниками: десятки групп по семь человек, которым предстояло заседать в десятках намеченных к слушанию судов. Как постановил еще Териал, каждая группа представляла собой Семерку: одна мать, один купец, один нищий, один священнослужитель, один солдат, один сын и один умирающий. Териал считал, что группа такого состава будет способна справедливо рассудить даже самых высокопоставленных граждан империи. Однако при помощи обмана и подкупа можно было оказать влияние на состав группы.

«Но я сама просматривала кандидатуры всех вероятных Сидящих, – возразила себе Адер. – Что я могла упустить? Что он знает такого, чего не знаю я?»

Гулкий звук двух огромных гонгов нарушил тишину. От их вибрации у Адер заныли зубы. Впервые со смерти отца она слышала этот звук, провозглашающий появление монарха, и на мгновение ей показалось, что сам Санлитун сейчас войдет через двадцатифутовые двери в зал суда, облаченный в свою неброскую государственную мантию. Когда вместо него появился Ран ил Торнья, она вновь ощутила, как сердце скрутила боль утраты. Казалось невероятным, что ее отца действительно больше нет, что она никогда больше не сядет напротив него за доской с расставленными камнями, не прокатится вместе с ним верхом. Философы и жрецы высказывали множество предположений насчет того, что случается с душой после того, как ее забирает Ананшаэль, но все их богословское и ученое крючкотворство не стоило и выеденного яйца. Ее отца больше не было; этот вот кенаранг, наряженный в плащ для верховой езды, стоивший столько, как если бы он был золотым, правил теперь Аннуром – по крайней мере до тех пор, пока не вернется Каден.

В случаях, когда речь шла о государственной измене, роль обвиняющей стороны исполнял сам император, так что сейчас, поскольку Санлитун был мертв, эта задача легла на плечи регента. Это беспокоило Адер. Ил Торнья, несомненно, был блестящим полководцем, но по его собственному признанию, он не испытывал интереса и не имел способностей к более тонким политическим маневрам. Разумеется, данный вопрос был скорее юридическим, чем политическим, к тому же ил Торнья казался искренне заинтересованным в том, чтобы голова Уиниана рассталась с плечами, но все же она чувствовала бы себя увереннее, если бы на его месте был кто-нибудь более искушенный, имеющий более глубокий опыт в нюансах аннурского законодательства.

– Я знаю, что вы беспокоитесь, – сказал он ей накануне вечером, когда они встретились в Ирисовом павильоне за чашкой тха, чтобы обсудить предстоящий суд.

– Вы солдат, а не юрист, – откровенно ответила она.

Он кивнул.

– И как солдат я хорошо усвоил одну вещь: когда мне стоит прислушаться к людям, которыми я командую. Мы репетировали все это дюжину раз с Йессером и с тем въедливым старикашкой, Юэлом – Шаэль меня забери, если я помню, как называется его должность…

– Летописец Правосудия. Это высочайшая юридическая должность в империи.

– Ну, как бы там ни было, он сутки напролет пытал меня каленым железом, так что теперь я могу повторить свою речь перед Сидящими хоть задом наперед, а то и перевести ее на ургульский, если будет надобность. Никак не ожидал, что в мои первые дни в качестве регента меня будут гонять как зеленого новобранца!

Это должно было несколько ее утешить. В Аннуре не было более светлых юридических умов, чем Йессер и Юэл, а дело против Уиниана казалось относительно простым – император был убит посередине Храма Света, во время тайной встречи с Верховным жрецом. Если у Ран ил Торнья хватит здравого смысла во всех подробностях следовать их советам, то она еще до захода солнца увидит, как Уиниана лишат должности, ослепят и предадут смерти.

Прежде, чем занять отведенное ему деревянное сиденье, ил Торнья почтительно преклонил колени перед Нетесаным троном, возвышающимся сзади среди теней. Трон будет пустовать до тех пор, пока не вернется Каден, однако даже незанятый, он привлекал к себе взгляды и вызывал приглушенные возгласы, словно это был спящий, но опасный зверь. Он был древнее, чем зал, выстроенный вокруг него, древнее, чем сам Рассветный дворец, древнее самых ранних воспоминаний – массивная глыба черного камня, торчащая из коренной породы, втрое превышающая рост самого высокого человека. Возле ее вершины ветер и вода за тысячелетия выдолбили углубление, превосходно подходящее для человеческой фигуры. Сама скала не позволяла легко добраться до этого сиденья, поэтому один из предков Адер в свое время повелел соорудить позолоченную лестницу, по которой император мог восходить на трон. До ее появления, однако, если верить писаниям Уззлтона Лысого – еще до появления императоров и даже самого Аннура, дикие племена Перешейка некогда выбирали своих вождей, устраивая кровавую свалку. Сотни воинов стремились взобраться на вершину скалы и усесться в углублении, поражая соперников острыми бронзовыми клинками. В трепещущем свете факелов Адер видела, что пол под черной каменной глыбой был красным – напоминание о крови многих поколений ее предков, впитавшейся в равнодушный камень.

Если ил Торнья и чувствовал некоторый трепет, то ничем этого не показал. Отдав дань почтения трону, он повернулся, чтобы окинуть взглядом собравшуюся толпу – сотни министров и чиновников, любопытствующих торговцев и аристократов, пришедших посмотреть на отправление правосудия и на унижение одного из великих мира сего, – после чего уселся на свое деревянное кресло и поднял руку, давая знак звенящим гонгам замолчать.

– Мы собрались здесь, – начал он громким голосом, разнесшимся по всему залу, – чтобы выяснить правду. В этом стремлении мы призываем богов, и прежде всего Аштаррен, Мать Порядка, и Интарру, чей божественный свет озаряет самую густую тьму, чтобы они направляли нас и придали нам силы.

Это была стандартная формула, открывающая любое судебное заседание от Поясницы до Изгиба, но в устах ил Торньи она прозвучала с особой четкостью и силой.

«Таким же голосом он командует в сражениях», – поняла Адер и впервые почувствовала зарождающуюся надежду. Кенаранг держался если не вполне царственно, то по крайней мере спокойно и уверенно, словно выполнял привычную работу. Она позволила себе на мгновение отвлечься от настоящего, чтобы заглянуть в будущее. После осуждения и казни Верховного жреца в Храме Света воцарится смятение. Она не просто отомстит за гибель своего отца – ей предоставится возможность использовать поднявшуюся смуту, чтобы лишить соперничающий орден силы и влияния. «Конечно, до конца мы уничтожать их не будем. Людям нужна их религия. Однако с этими легионами им придется расстаться…»

– Уиниан, – продолжал ил Торнья, прерывая ее размышления, – четвертый из носящих это имя, Верховный жрец Интарры, Хранитель Храма Света, предстоит перед лицом этого собрания по двум обвинениям: в измене высочайшей степени, а также в убийстве государственного служащего высшего ранга. Оба эти преступления караются смертной казнью. Как регент я намереваюсь изложить факты так, как они известны, после чего Уиниан самолично выступит в свою защиту. Семеро Сидящих, руководствуемые собственным разумением и вдохновением богов, затем должны будут высказать свое решение относительно вины или невиновности этого человека.

Он повернулся к Уиниану.

– Есть ли у вас какие-либо вопросы на данный момент?

Тонкие губы жреца растянулись в улыбке.

– Нет. Вы можете продолжать.

Адер нервно закусила краешек губы: в положении Уиниана едва ли было уместно указывать правителю государства, когда ему следует продолжать! Ил Торнья, однако, ограничился тем, что пожал плечами. Если его раздосадовало или смутило вызывающее поведение жреца, он ничем этого не показал.

– Вы можете выбрать своих Сидящих.

Это тоже было стандартной процедурой. В специально отведенных комнатах ожидали десятки отобранных Семерок. Каждой комнате был присвоен свой номер. Уиниану теперь следовало назвать любое число от одного до двадцати, и соответствующая Семерка Сидящих будет вызвана в зал суда для слушания дела и вынесения вердикта.

Но Уиниан не стал называть число. Облизнув языком тонкие губы, он метнул взгляд сперва на Адер, затем вверх, в темную пустоту под крышей зала.

– Как уже показало это судилище, – проговорил он голосом более тихим, чем у регента, но гладким и ровным, скользнувшим в зал словно змея, – люди склонны совершать слишком много глупостей. Я не буду подчиняться их суду.

Впервые брови ил Торньи сошлись на переносице. У Адер сжались мышцы живота, она сама не заметила, как приподнялась на сиденье.

– В таком случае, – выпалила она, – следует немедленно послать за палачом! Аннурская империя – это прежде всего государство, где правит закон. Именно наши законы отличают нас от дикарей в джунглях и степи, приносящих кровавые жертвы своим богам. И если этот так называемый жрец не собирается подчиняться этим законам – что ж, покончим с ним, и дело с концом!

На нее обратились сотни глаз. Ил Торнья тоже встретился с ней взглядом и успокаивающе поднял руку, кивком показывая, что уже понял суть ее возражения и она может не продолжать. Адер прервала тираду и снова заняла свое место, постаравшись сделать это со всем достоинством, на какое была способна. Окружающие регента министры в своих черных мантиях смотрели на нее как стервятники. Они не питали особенной симпатии к Уиниану, однако и в поведении Адер не прекращали выискивать слабое место.

«Я ничего не имею против вас лично, – сказал однажды Бакстер Пейн, глядя на нее своими слезящимися глазами, – но женщины не созданы для министерских должностей. Они чересчур… непостоянны, слишком склонны поддаваться эмоциям».

Адер сдержала ругательство.

«И вот как раз этим я и занимаюсь – позволяю себе поддаться эмоциям».

Жрец держал паузу, ожидая, когда уляжется гул разговоров, последовавших за ее внезапной вспышкой. Он явно наслаждался возбуждением толпы и ее собственным замешательством. Отец пытался научить Адер сдерживать свои чувства, но для этого умения у нее не хватало способностей.

– Если вы отказываетесь от суда… – начал ил Торнья, но Уиниан прервал его:

– Я не отказываюсь от суда в целом. Но этот суд я отвергаю! Верховному жрецу Интарры, избранному богиней, чтобы представлять ее на земле, не пристало ставить себя в зависимость от мелочных умов и ошибочных суждений мужчин и женщин. – Жрец широко распростер руки, словно приглашая всех собравшихся исследовать самые глубины своей души. – Я отказываюсь подчиниться суждению Семерых Сидящих! Вместо этого я взываю к самой богине, чтобы она вынесла свой приговор. По праву, дарованному мне издревле, я требую Суда Пламени!

Адер снова привстала со своего места.

Зал вокруг нее взорвался возгласами и криками, десятки споров и вопросов вспыхивали как лесной пожар. Она с самого начала поняла по лицу жреца, что тот надеется каким-то образом избежать предстоящего суда, но такое… Каждый гражданин империи действительно имел право на Суд Пламени с тех самых пор, как Анлатун Благочестивый взошел на погребальный костер своего брата, чтобы доказать свою невиновность, и сошел с него невредимым, чтобы занять Нетесаный трон. По утверждению Анлатуна, огонь не коснулся его, поскольку сама Интарра пожелала таким образом подтвердить его невиновность. В последующие годы возник наплыв преступников, требующих для себя правосудия богини. Все они сгорели, без единого исключения. Скончались в страшных мучениях. После этого Суд Пламени быстро утратил свою привлекательность и исчез как из практики, так и из памяти, оставшись лишь в виде записей в юридических манускриптах.

До настоящего момента.

– Пускай богиня рассудит! – продолжал Уиниан, негодующе возвысив голос так, чтобы его было слышно за гулом толпы. – Пускай меня рассудит богиня, – повторил он, подняв руку, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание. – Владычица Света, Повелительница Огня. Моя богиня!

Адер впилась ногтями в свои ладони, но решилась больше ничего не говорить. Вместо этого она обратила свой взгляд к ил Торнье, чтобы посмотреть, как он справится с этим новым затруднением.

Кенаранг вскочил на ноги; казалось, он был готов вытащить длинный меч, висевший у него на боку. Но он ограничился тем, что махнул рукой рабу, стоявшему возле гонга, и спустя несколько мгновений густой гул успокоил собравшихся. Дождавшись, пока толпа стихнет, регент снова уселся и бросил взгляд на Йессера с Юэлом. Оба юриста – один высокий, другой коротенький, тощие, как скелеты, в своих болтающихся министерских мантиях – горячо, но неслышно спорили друг с другом, размахивая в воздухе руками в чернильных пятнах. Заметив взгляд регента, Юэл замолчал, поднялся и что-то вполголоса пробормотал на ухо ил Торнье. Тот выслушал, нетерпеливо кивая, и взмахом руки отослал чиновника назад.

– Очень хорошо, это значительно сэкономит нам время, – в конце концов объявил он. Его голос звучал чересчур шутливо, чтобы это могло успокоить Адер. – Никаких Семерых Сидящих, зачитывания показаний, возражений обвиняемого, ничего этого не будет. Вместо этого в соответствии с законом Верховный жрец должен будет продержать в пламени обнаженную руку до локтя на протяжении пятидесяти ударов гонга. Если за все это время его плоть останется неповрежденной, из этого будет заключено, что Интарра, видящая все, что происходит в Аннуре, сочла его свободным от обвинения. Ему позволят уйти без помех.

Ил Торнья сделал паузу и продолжал с коварной усмешкой на лице:

– Если же плоть или даже волосы на его руке окажутся опаленными или сожженными, – он пожал плечами, – в таком случае все его тело будет принесено в жертву священному пламени Интарры.

Он повернулся к Уиниану.

– Ты все понял, жрец?

Уиниан ответил такой же улыбкой.

– Понял, и возможно, даже лучше, чем любой из здесь присутствующих.

– В таком случае, похоже, нам не хватает только огня. Вот эта жаровня прекрасно подойдет.

Ил Торнья указал на металлическую решетку достаточного размера, чтобы зажарить на ней козу.

– Нет! – возразил Уиниан, подняв подбородок.