С этими словами Рита поворачивается и уходит, а Ливи остается лишь гадать, понимает ли эта женщина слово «безопасный».
Рита права: новая работа Ливи в качестве курьера несложная. Вместе с двумя другими девушками она стоит у входа в Биркенау, рядом с небольшим офисом, где дежурят нацисты, следя за приходом в лагерь и уходом из него всех людей. Постепенно девушки смелеют и начинают болтать в ожидании, когда их пошлют с донесениями по лагерю.
Однажды вечером Ливи, вернувшись к воротам после доставки почты, оказывается одна. Другие девушки ушли по своим поручениям. Рабочий день заканчивается, и возвращаются мужчины, работавшие за пределами лагеря. Некоторые из них несут тела узников, умерших за этот день. С пулевыми ранениями, проломленными черепами и сломанными конечностями, эти люди не упали замертво от истощения. Ливи в оцепенении смотрит на них. Когда она успела стать такой невосприимчивой к подобной жестокости?
У ворот стоят двое эсэсовцев и наблюдают, как узники нетвердой походкой заходят в лагерь. Капо-мужчина ходит взад-вперед, покрикивая на заключенных и подгоняя их.
– Дайте мне вашу дубинку, – просит капо одного эсэсовца. – Это единственный способ загнать их на территорию.
Те обмениваются улыбками, а потом один достает дубинку и протягивает капо. Ливи понимает, что надо уйти – ничего хорошего здесь не произойдет, и ей не следует ничего больше видеть, – но не может пошевелиться.
Капо поднимает дубинку и набрасывается на входящих узников, колотя их по голове, по туловищу. При этом он все время гогочет, ругая узников за глупость, лень и слабость. Тех, кто падает под его ударами, товарищи быстро поднимают на ноги и оттаскивают прочь. Однако у двоих заключенных не хватает сноровки схватить протянутые руки, и они остаются на земле, безуспешно силясь подняться.
Ливи отводит глаза, когда капо нападает на них. Она слышит повторяющиеся удары дубинки, ломающей кости, проламывающей череп. Вновь взглянув на узников, она понимает, что они, очевидно, мертвы – окровавленная груда тряпья и тел. Но капо, похоже, потерял рассудок, продолжая наносить удары дубинкой, обрушивая на еврейскую плоть свою ненависть.
– Хватит! – приказывает один эсэсовец и протягивает руку за дубинкой.
Капо, увлеченный своей работой, не слышит его.
– Я сказал, хватит! – кричит эсэсовец.
Капо наносит последний удар и затем, вытерев о штаны окровавленную дубинку, возвращает ее эсэсовцу, а потом замечает Ливи.
– Хочешь тоже получить, девчонка? – ухмыляется он, открывая два ряда щербатых желтых зубов. Это приземистый человек с диким взглядом, нечесаные черные волосы которого свисают влажными клоками вдоль потного, отталкивающего лица. – Отдайте мне дубинку! – кричит он эсэсовцу. – Хочу заняться этой девчонкой.
Ливи чувствует, что куда-то уплывает. Она смотрит на это животное, но в то же время словно зависает над группой людей, глядя вниз на капо, на тела убитых узников, на эсэсовцев, один из которых встает перед капо:
– Оставь ее в покое. Она работает на нас, а не на тебя.
– Я могу убить ее голыми руками, – шипит капо. – И получу от этого удовольствие.
– Девочка, уходи отсюда, – через плечо говорит другой эсэсовец. – Возвращайся в свой блок.
– Я запомню тебя, девчонка. Исаак никогда не забывает лица.
Придя в себя, Ливи убегает.
Каждый день они видят прибывающие в Биркенау составы, извергающие из себя тысячи мужчин, женщин и детей, насильно увезенных с родины. Они смотрят, как эсэсовцы одним взмахом руки посылают узников направо – в лагерь или налево – в газовую камеру. Перед глазами Ливи, как лагерного курьера, проходят страдания всех этих людей, ожидающих решения своей судьбы, и она снова начинает впадать в депрессию.
Завтра 16 ноября, мой день рождения. Мне исполнится семнадцать, говорит она себе. Доживу ли я до восемнадцати? Она представляет себе, что приготовит мама к праздничному чаепитию, если мама там, нет – если бы она вернулась домой с мамой. Циби напомнит ей, что она по-прежнему самая младшая, Магда станет искать на заднем дворе цветок с куста олеандра.
Ливи решает ничего не говорить Циби или кому-то еще. Завтра будет такой же день, как и любой другой день здесь. Единственное, что ей нужно сделать, – это проснуться и начать шевелиться.
На следующее утро сестры выходят из барака под сильным непрекращающимся снегом. Стоя на своем месте у ворот Биркенау и ожидая донесений, Ливи видит, как подходит очередной состав. Мужчины и женщины с трудом вылезают из вагонов в глубокий снег, жмутся друг к другу, замерзшие и напуганные.
Ливи не в силах отвести от них взгляд. Время от времени она встречается взглядом то с одним, то с другим заключенным, но тут же смотрит в сторону.
Когда прибывает отборочная команда, снег продолжает идти. Один из офицеров, одетый в теплую шинель, изучает толпу, а потом машет рукой налево, к газовым камерам. Сегодня их судьбу решает не возраст, здоровье или пол, а погода.
В ту ночь, забравшись на свои нары, сестры обнаруживают пропажу одеяла. Чтобы согреться, Циби и Ливи тесно прижимаются друг к другу. На них вся одежда, какая только у них есть, включая ботинки. За стенами барака завывает ледяной ветер, задувая в щели в стене и под дверью.
Не в силах уснуть, Ливи тихо хнычет.
– Циби, ты не спишь? – наконец говорит она.
– Нет, не сплю. А что такое? Тебе не уснуть?
– Мне кажется, я не усну. И теперь, без одеяла, мы окоченеем до смерти. Циби, если нам сегодня суждено умереть, не хочу, чтобы это было здесь. – Ливи начинает плакать.
Руками в перчатках Циби обнимает лицо Ливи и пытается дыханием согреть замерзшие щеки сестры. Циби сглатывает раз, другой. Она чувствует спазм в животе. Ливи права. Они умрут в этом бараке, а утром их окоченевшие тела погрузят в грузовик с сотнями других и отвезут, чтобы сжечь.
– Пойдем, – говорит она, и Ливи кивает.
Они тихо слезают с нар и на цыпочках идут по бетонному полу. Циби толкает дверь, и сестры делают шаг вперед. Порывом ветра со снегом их едва не швыряет обратно, но они продолжают идти. Огибая барак, они держатся за стены. Впереди, за забором, лес. Вместе, рука в руке, они движутся в сторону ограждения под током.
– Когда я скажу: «Беги!» – беги! – шепчет Циби.
Циби и Ливи бросают на лагерь последний взгляд – на прожектора, освещающие хмурые здания, на ворота, которые никогда не освободят их, на пустую сторожевую вышку.
Образы мамы, Магды, деда и отца всегда с ними. Как ни странно, эти образы придают сестрам силы.
Они вместе делают несколько шагов. Циби на миг останавливается, и Ливи знает, что следующее слово, последнее слово, которое она услышит от сестры, будет «беги».
– Не делайте этого!
Сестры вздрагивают и оборачиваются.
– Не делайте этого! – повторяет голос.
В тени барака маячит силуэт тонкой фигуры.
– Ты не можешь нас остановить! – Ливи крепко сжимает пальцы Циби, как бы понуждая ее идти вперед.
– Знаю. Но скажите мне почему. Почему сегодня ночью? Чем эта ночь отличается от любой другой? – Голос девушки жалобный, запинающийся. Она выходит из тени, и Циби узнает в ней одну из новеньких.
– Кто-то забрал наше одеяло, – отвечает Ливи. – А мы не хотим умереть там, на этих вонючих нарах, в этом вонючем бараке. Это объяснение подходит? Теперь ты оставишь нас в покое?
– Идите внутрь. Обещаю найти ваше одеяло, – говорит девушка.
Циби заглядывает в глаза сестры и чувствует сомнение. Они могли бы сейчас броситься на ограждение – и все было бы кончено.
– Если у нас есть хоть малейший шанс дожить до того, чтобы еще раз увидеть Магду и маму, надо им воспользоваться, – шепчет Циби. – Вернемся или пойдем вперед?
Ливи долго не двигается. Уставившись на свои ботинки, она с трудом ставит одну ногу перед другой и ведет Циби к бараку.
Внутри Циби и Ливи смотрят, как девушка, уговорившая их вернуться, двигается по бараку, дергая за одеяла спящих обитателей. Встречая сопротивление, она отпускает одеяло. Она повторяет это вновь и вновь, пока наконец не вытаскивает два тяжелых свободных одеяла.
Без слов она передает их сестрам и возвращается на свои нары.
На следующее утро, когда сестры готовятся пойти на перекличку, Циби бросает взгляд на нары, с которых были взяты их одеяла. Две девушки лежат, обнявшись. Их открытые глаза невидящим взором глядят в потолок. Циби отворачивается, в ее душе поселилось неизбежное равнодушие.
Глава 16
Вранов-над-Топлёу, Словакия
Декабрь 1943 года
Вслед за Магдой в дверь врывается снежный вихрь. Она снимает пальто и отряхивает его, разбрасывая мягкие снежинки по потертому коврику.
– Я не верю этому, дедушка, – говорит она, вешая мокрое пальто на вешалку. – Просто не верю.
Она протягивает деду небольшую тряпичную сумку.
– Что это? – внезапно бледнея, спрашивает он. – Что случилось?
– Мало того, что мне дали несвежий хлеб, хотя я чуяла аромат свежеиспеченного хлеба, но госпожа Молнар пошла за прилавок и нашла совершенно сухую буханку – как раз для меня! Мне хотелось швырнуть ей этот хлеб.
– И это все? – В комнату входит Хая, вытирая руки о фартук. – Будем благодарны за то, что у нас есть хлеб. – Она напряженно улыбается.
– Нет, это не все, мама. Далеко не все.
Улыбка Хаи гаснет.
– Ну так расскажи нам, – говорит она.
– Когда я выходила из лавки, госпожа Сабо выхватила у меня из рук буханку и швырнула на пол. Все вокруг смеялись. Я ненавижу их лица! – Щеки Магды раскраснелись от мороза, но ей не холодно. Скорее жарко, в ней бушует гнев. – Я хотела оставить хлеб там и уйти, но как я могла?
Ее голубые глаза горят дерзким огнем. Ицхак доволен, что внучка сердится. Гнев лучше уныния, но он все же расстроен тем, что ее публично унизили, и, хуже того, он ничего не может с этим поделать.
– Наверное, Магда, это ужасно для твоего самолюбия, – говорит Хая, – но они пока не донесли на тебя глинковцам. За это можно их благодарить.
И это правда: никто из показных патриотов пока не донес на нее. Может быть, это лишь вопрос времени.
– Ты уже дома, – добавляет Хая. – Иди съешь супа. Ты, наверное, замерзла.
Теперь Магда кладет голову на стол.
– Знаете, что еще я видела? – говорит она как будто себе самой.
– Продолжай, – затаив дыхание просит Ицхак.
– Знаете, какое сегодня число? – Магда поднимает голову.
– Два дня назад мы праздновали начало Хануки, так что сегодня должно быть двадцать четвертое декабря.
– Это канун Рождества, – говорит Магда, но мать и дед молчат, и она добавляет: – А пока идет война, верно? – (Ицхак медленно кивает.) – И все же… – Магдой вдруг опять овладевает гнев. – Видели бы вы дома и магазины – все в огнях ради праздника. В смысле, как они могут, мама, дедушка? Когда убивают людей? Когда мы понятия не имеем, где Циби и Ливи и когда они вернутся домой? А эти люди, эти так называемые друзья и соседи, думают только о том, как набить себе брюхо и купить подарки.
Магда шумно выдыхает, и Хая обнимает дочь, поскольку ничего больше не может сделать или сказать. Они плачут.
– Магда, поешь. – Ицхак тихо ставит на стол тарелку дымящегося супа.
– Если сегодня канун Рождества, может, сегодня они не явятся, – с надеждой произносит Хая.
– Это Шаббат, Хая. – Ицхак качает головой. – Они всегда приходят в Шаббат.
– Но возможно, мама права, – говорит Магда. – Они могут взять себе выходной.
Хая и Ицхак обмениваются взглядами.
– Мы не можем рисковать. – Дед отворачивается.
– Ты уверен, отец? Идет снег, и госпожи Трац все еще нет дома.
– Мне жаль, Магда. – Ицхак пытается говорить твердо, но его голос дрожит. – Нам нельзя рисковать, это просто того не стоит.
– Тогда, может быть, лишь на несколько часов, – предполагает Хая. – В канун Рождества они не придут больше одного раза.
Если бы могла, она не раздумывая поменялась бы с Магдой местами.
– Все в порядке, мама, честно. Все будет хорошо, я знаю, где спрятаться от ветра. – Теперь очередь Магды натянуто улыбаться. – У меня есть тайник.
– Это хорошо! – заявляет Ицхак. – Но не говори нам. – Он берет Магду за толстую косу и чуть дергает ее. – Если мы не будем знать, нас не заставят его раскрыть.
– О-о, я думаю, вы знаете, где это. Я дам вам небольшую подсказку, но и только. Попробуйте угадать. – Глаза Магды блестят.
– О-о, мы играем в игры, да? Ладно, дай подсказку.
– Надежда и сила, – объявляет она.
Ицхак с улыбкой кивает.
– И что это значит? – спрашивает озадаченная Хая.
– Тебе необязательно знать, дочка. – Ицхак подмигивает Магде.
– Ах, так, значит, у нас есть секреты? – Но Хая улыбается. – Мне нравится, что у вас есть свой секрет. Вы должны его хранить.
– А теперь мне пора идти в мое тайное место, – говорит Магда.
Она берет свою чашку с супом и залпом выпивает ее.
В соответствии с давно установившимся порядком Ицхак принимается заворачивать хлеб и сыр для ночевки Магды в лесу. Он добавляет овсяное печенье, которым их угостила вчера Елена, жена Айвана. Хая надевает на Магду одежду слой за слоем – жилеты, свитеры, – и Магда сильно увеличивается в размерах. Она натягивает три пары носков и втискивает ноги в материнские сапоги, которые, по счастью, на размер больше. Хая достает из шкафа единственный оставшийся от Менахема предмет одежды – длинную тяжелую армейскую шинель до пола. В мешок с завязками уложено толстое одеяло с кровати, на которой Магда когда-то спала вместе с Циби.
Солнце вот-вот готово зайти, когда Ицхак задувает свечи, открывает дверь и провожает Магду в ночь. Снег продолжает идти, и в тусклом желтом свете уличных фонарей кружатся легкие снежинки. Торопясь к лесу, она не встречает ни единой души. Над ее головой облака расступаются и показывается россыпь звезд, освещающая ей путь. Тонкий серп месяца почти не дает света.
В лесу от ветра раскачиваются и скрипят голые ветви. Магда больше не боится длинных теней, которые они отбрасывают на тропинку, скорее, они кажутся ей широко раскинутыми руками, приглашающими в свое убежище.
Спустившись с некрутого откоса, Магда отыскивает вход в небольшую земляную пещеру, ставшую для нее вторым домом за эти последние долгие месяцы. Перед тем как устроиться на ночлег, она сметает с земли тонкий слой снега, а потом сворачивается калачиком, защищенная от ветра и снега. Она укутана в толстое одеяло, в теплую шинель отца. Подтянув воротник шинели к носу, она ощущает, как ей кажется, знакомый мужской запах отца. Она чувствует его присутствие и засыпает, зная, что он оберегает ее.
Утром Магда открывает глаза от слепящего сияния солнечного света, отраженного от чистого белого снега вокруг пещеры. Прислушавшись, она ничего не слышит и медленно выползает наружу. Чтобы размяться и разогнать кровь, она начинает прыгать на месте.
Пробираясь обратно через лес, Магда настороженно следит, чтобы ни с кем не встретиться. Ничего не стоит донести на странную девушку, рано утром бредущую по лесу. На улицах города эхом раздаются возбужденные голоса детей, разворачивающих рождественские подарки.
Ицхак открывает перед Магдой дверь, не дожидаясь, пока она постучит. Весь его вид выражает беспокойство. Он хватает ее за руку и тащит в дом. Закрывает дверь на засов и только после этого подходит к окну и выглядывает на улицу. На улице пусто, никто не видел, как она пришла.
– Они приходили дважды, Магда, – говорит он, продолжая смотреть в окно. – В последний раз всего час назад или около того. – Он поворачивается к ней. – Думаю, в будущем тебе надо задерживаться там дольше.
– У меня готов горячий чай. Иди съешь что-нибудь, – зовет из кухни Хая.
Из сложенного одеяла Магда достает сверток с едой, с любовью приготовленный Ицхаком накануне вечером. Она не притронулась к нему.
– Магда, я дал тебе еды, чтобы ты съела. Как ты рассчитываешь не замерзнуть, если у тебя внутри ничего нет? – журит ее Ицхак.
– Я не хотела есть, дедушка. К тому же я быстро уснула. А теперь поедим вместе.
Хая снимает с плеч Магды тяжелую шинель и, с нежностью погладив ее, вешает в шкаф в спальне.
Глава 17
Освенцим-Биркенау
Декабрь 1943 года
В это Рождество не было никакого особого угощения и не было выходного. Тем не менее Циби подарила Ливи подарок. В тот вечер, когда они забираются к себе на нары, Циби театральным жестом достает из кармана маленькую вязаную шерстяную шапочку. У нее даже есть ленточки.
– Что это такое? – взвизгивает Ливи.
– Шапка, глупышка! Теперь у тебя голова не будет мерзнуть. Дай надену.
– Я не ребенок, Циби, могу и сама. Но не маловата ли она?
Ливи с трудом натягивает шапку на уши. Шапка сидит очень плотно, но Циби довольна. Она завязывает ленточки под подбородком у Ливи аккуратным бантиком.
– Я чувствую, как тепло моей голове. – Ливи тоже в восторге.
– А теперь ложись! – командует Циби.
Ливи подчиняется, и Циби подтыкает одеяло вокруг сестры.
– Идите посмотрите на мою малютку, – со смехом зовет она девушек.
Они собираются вокруг, с улыбками глядя на девочку в белом чепчике. Ей семнадцать, но с ее худобой она похожа на ребенка.
– Где ты нашла эту шапку?
– В сумке с детской одеждой, – с гордостью отвечает Циби, не желая вновь испытать приступ печали, накативший на нее, когда она открыла эту сумку.
– Можешь достать мне такую? – спрашивает другая девушка.
– И мне? Мне тоже хотелось бы стать ребенком, – шутит еще одна.
– Посмотрю, что можно найти. Я не собиралась искать в детской одежде. – Замолчав, Циби указывает на истощенные фигуры, стоящие вокруг. – Посмотрите на нас, мы не больше детей.
Этой ночью Ливи спит хорошо, как не спала всю зиму. Каждое утро она аккуратно засовывает шапочку под матрас.
– Ты все еще здесь? Я думал, ты уже давно попала к Господу.
Циби сидит в офисе «Канады» за своим столом. Перед ней стоит офицер СС. Она помнит его со времени работы на месте сноса зданий.
– Ты попадешь к Господу прежде меня, – сквозь зубы шепчет она.
– Я с трудом узнаю тебя, – говорит он, оглядывая ее с головы до ног.
У Циби отросли волосы, которые волнами падают на плечи. Одежда на ней практически чистая, и ей кажется, она могла бы сойти за секретаршу любого офиса.
– Хочешь перейти в «Канаду» в Биркенау? Могу это устроить. – Он, несмотря на ее враждебность и браваду, смотрит на Циби почти по-доброму. – Ты выжила, хотя я не думал, что выживет кто-нибудь из первых заключенных. Просто я предлагаю тебе новую работу, чтобы не приходилось каждый день ходить из Биркенау и обратно, – говорит он и добавляет: – Не все мы чудовища.
– Неужели? Нет, спасибо. С меня хватит сортировать грязную, вонючую одежду.
– А как насчет почты? Если хочешь, могу перевести тебя туда.
Циби поднимает глаза от пишущей машинки. Интересно, он разыгрывает ее?
– Я бы хотела, – медленно произносит она. – Вы это серьезно?
Работа в Биркенау очень ей подходит. Без сестры тоскливо ходить в Освенцим одной, особенно в холодные зимние месяцы.
– Предоставь это мне, – говорит офицер СС, после чего уходит.
Ливи отправляется с донесением в медицинский блок под сильным снегопадом. Она резко останавливается, когда перед ней появляется фургон. Из фургона с парусиновым верхом вылезают двое охранников СС. Парусина на миг откидывается, и Ливи успевает заметить обнаженные тела сбившихся в кучу женщин.
Она делает шаг назад, и в это время из фургона выпрыгивает молодая женщина, оказавшись прямо перед эсэсовцами. Она поднимает руки в воздух. Кажется, она не чувствует холодного снега.
– Убейте меня сейчас, потому что я не пойду в вашу газовую камеру! – кричит она.
Ливи отступает на шаг, потом еще на шаг, чтобы не попасть под случайную пулю.
Охранники направляют винтовки на голую женщину. Один прицеливается, но другой хлопает его по руке. Ливи замечает на его лице злорадную усмешку, с которой он говорит женщине, что ей не будет дарована легкая смерть от пули. Вместо этого ей суждено умереть, как всем ее соплеменникам: медленно, мучительно, ловя ртом воздух, задыхаясь от газа. Он подходит к ней, бьет ее в живот прикладом винтовки. Женщина падает, но с трудом встает и пытается бежать, к ужасу Ливи, в ее сторону.
Но винтовка со свистом рассекает воздух и обрушивается на голову женщины. Она падает. Ее кровь окрашивает снег в розовое. Она не пытается встать, и надзиратель тащит ее за руки к фургону. Женщины затаскивают ее внутрь.
Грузовик отъезжает, и Ливи падает на колени, ее рвет. Когда кончится это безумие? Ее взгляд натыкается на кровь на снегу, и она ждет, пока снег сотрет этот новый ужас, и только тогда в состоянии сдвинуться с места. Она нащупывает маленький ножик у себя в кармане, ставший ее талисманом. Она представляет, как вонзает его в сердце эсэсовца, направившего винтовку против нагой женщины на снегу.
Потом Ливи не станет рассказывать Циби о том, что увидела в этот день. Она не рассказала ей и об Исааке, чокнутом капо. Почему-то проще не говорить об этих вещах. И в любом случае есть новенькие, которые отвлекают их внимание.
Сестры наблюдают, как эти новые заключенные повторяют вопросы, волновавшие их самих по прибытии сюда: «Зачем мы здесь? Что они с нами сделают?»
Одна из девушек называет себя Ванушкой и спрашивает, читал ли кто-нибудь из них «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. Кое-кто смеется над ней, недоумевая, как она может говорить о книге и чтении, когда они стоят у врат ада. Не смущаясь насмешками, она говорит:
– Давайте перескажу вам «Портрет Дориана Грея».
Ей удается заинтересовать своим рассказом. Затаив дыхание, а иногда хихикая, девушки узнают о чувственных и греховных перипетиях и поворотах судьбы Дориана и о его страсти к Сибил. Как любой хороший рассказчик, она заканчивает свою историю на кульминации, и девушки просят продолжить. Ванушка обещает рассказать дальше завтра.
На следующий вечер Ванушка дожидается, пока не погаснет свет. Все собираются около ее нар, и она развлекает девушек историей безумно влюбленного художника Бэзила, создавшего портрет Дориана.
Эти собрания становятся для девушек спасением, и особенно для Ливи. Постепенно начинают стираться воспоминания об окровавленной женщине на снегу. Они с Циби мечтают о прекрасном принце и о том, как будут позировать для своих портретов.
Когда наконец творение Оскара Уайльда исчерпывает себя, Ванушка предлагает слушательницам другие истории из других книг, но они хотят лишь повторения Дориана Грея. Ей приходится начинать сначала, снова и снова пересказывая его приключения. На Ливи эти рассказы действуют столь же успокаивающе, как и ощущение ее ножика в руке. Они каким-то образом напоминают ей о доме, потому что в детстве мама читала ей перед сном, и Ливи ужасно хочется поделиться сейчас с мамой этими воспоминаниями. Она молится о том, чтобы они с Циби дожили до того момента, когда увидят мать снова.
Тот офицер СС сдержал слово, и теперь Циби работает в Биркенау. Сортировать корреспонденцию на почте довольно просто, и ей не надо ходить в Освенцим, но, самое главное, ей не надо больше разлучаться с Ливи.
За несколько месяцев до этого внутри Биркенау был организован семейный лагерь, где содержались немецкие, австрийские, чешские и голландские евреи, переведенные из Терезиенштадта. Для этих заключенных регулярно приходят письма и посылки, часто с едой, и задача Циби состоит в том, чтобы записать фамилии и адреса заключенных, получающих эту почту. Она печатает на машинке эти сведения и посылает их по какому-то адресу в Швейцарию.
Поначалу Циби не знает, кто именно в Швейцарии получает эту информацию, но немного погодя, когда для этих семей из Красного Креста начинают приходить посылки с едой, она узнает ответ. Это гетто окружено многочисленными слухами о том, что германская пропаганда стремилась показать внешнему миру, как Германия заботится о своих евреях, хорошо с ними обращается, кормит их, демонстрируя свою щедрость Красному Кресту, после чего отправляет их в лагеря смерти, разбросанные по Европе, оккупированной нацистами.
– Этой семьи здесь больше нет, – говорит Циби однажды утром своему надзирателю, протягивая ему маленькую нераспечатанную коробку.
– Непохоже, чтобы здесь было много чего-то. Открой.
Она поднимает крышку и видит крошечную коробочку шоколадных конфет и две банки сардин. Надзиратель берет конфеты и без слов вручает ей сардины.
Циби отдает одну банку своей напарнице, а другую относит в темный угол почты. Рисковать нельзя – ее могут поймать, если она попытается пронести консервы в лагерь, поэтому ей придется съесть их сейчас. Отогнув крышку, Циби проглатывает крошечные соленые рыбки и выливает в рот масло. Пальцем она дочиста вычищает банку. Почти сразу к горлу подкатывает тошнота, когда она вспоминает первый день в Освенциме, больше двух лет назад, когда они с Ливи увидели мужчину: худого, с бритой головой, одетого в мешковатую полосатую лагерную одежду. Он вскарабкался в их вагон для перевозки скота и подобрал пустую жестянку из-под сардин и точно так же, как она сейчас, костлявым пальцем вычистил масло из жестянки, а потом засунул палец в рот.
Циби чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Между ней и тем человеком нет никакой разницы, разве только в одежде. Она вся во власти этих жутких воспоминаний, когда дверь почтового отделения открывается и входит эсэсовец. У него шевелятся губы, но Циби полностью упустила первую фразу и тупо смотрит на него.
– Я сказал, пойдем со мной! – рявкает он. Выронив жестянку из-под сардин, Циби идет за ним на улицу, где ожидает грузовик. – Залезай!
Циби подбегает к пассажирскому месту и залезает в кабину, окончательно придя в себя. Она в грузовике СС с надзирателем СС. У этого есть только один конец. Циби думает о Ливи, которая может никогда не узнать, что с ней случилось. Она думает о Магде, о маме и дедушке.
Эсэсовец искоса смотрит на нее, заметив дрожащие пальцы, прижатые к губам.
– Я не сделаю тебе ничего дурного, – обыденным тоном говорит он; Циби переводит дух и бросает на него осторожный взгляд. – Мне надо, чтобы ты забрала несколько пакетов от входных ворот и отвезла их на почту, куда они должны были быть доставлены. Когда я выясню, кто поленился отнести их туда, то пристрелю его.
Циби все еще пытается отдышаться. Снаружи холодно, но ей нужен свежий воздух.
– Не возражаете, если я опущу окно? – спрашивает она, и эсэсовец отрывисто кивает.
Она подставляет лицо ветру, вдыхает холодный воздух и немного успокаивается.
Им навстречу едет большой грузовик с открытым кузовом. Когда он проезжает мимо, ее оглушают голоса мужчин, поющих песню. Обернувшись, она успевает рассмотреть в кузове нагих заключенных-мужчин. Стоя в полный рост, они поют песню, которую она сама столько раз пела в синагоге.
Ей пора бы уже успокоиться, но шок, испытанный, когда эсэсовец приказал ей сесть в грузовик, никак не проходит. Ее пронизывает леденящий страх, и она хватается за грудь, чувствуя, что распадается на части. Крошечная надежда выжить в этом месте вырывается в открытое окно вслед за узниками, обреченными на неминуемую смерть.
Сколько осталось до того момента, как за ней придут, заставят раздеться догола и повезут в газовую камеру?
Ливи не понимает, почему Циби избегает ее. Последнее время сестра все дольше задерживается на почте, часто тайком пробираясь в барак уже при выключенном свете. Когда они ночью лежат на нарах, Циби редко отвечает на тихие вопросы Ливи. Ливи решает поговорить с сестрой в воскресенье, в выходной, но, когда наступает воскресенье, Циби бурчит, что у нее осталась работа на почте, и ускользает.
Ливи бродит по лагерю, то и дело останавливаясь поболтать с другими девушками, но это продолжается недолго. Она беспокоится за Циби. Возможно, думает она, Циби стала свидетелем одного или двух тревожных эпизодов, которые лишили ее дара речи. Но Циби – ее опора, она не может вот так исчезнуть.
Ливи направляется к воротам, разделяющим два женских лагеря. Сегодня они открыты, как в каждое воскресенье, и члены семей и друзья могут на краткое время воссоединиться.
У Ливи кровь леденеет в жилах, когда на великолепной черной лошади появляется старший офицер СС Мандель и, увидев Ливи, приближается к ней. Мандель боятся все: холодный злобный взгляд, длинные рыжие волосы завязаны на затылке в конский хвост, хотя она и старовата для такой прически. Не тратя слов попусту, когда сгодится дубинка, Мандель славится тем, что во время переклички избивает узников. Заключенные прозвали ее Зверем. Говорят, если посмотреть ей прямо в глаза, она застрелит тебя или отправит в газовую камеру. Никто не торопится это проверить.
– Знаешь, почему эти ворота открыты? – спрашивает Мандель у Ливи.
Стараясь сохранять спокойствие и не смотреть эсэсовке в глаза, Ливи объясняет, что воскресенье – день посещений, когда женщинам разрешается встречаться с друзьями, живущими в лагере напротив.
Мандель швыряет Ливи большой ключ, приказывая запереть ворота обоих лагерей: каждый должен остаться там, где он сейчас, и, если человек не там, где ему надлежит быть, когда ворота закрыты, он будет наказан. Пришпорив лошадь, Мандель отъезжает.
Ливи начинает предупреждать женщин, чтобы возвращались в свой лагерь, чтобы передали всем это сообщение и поспешили. Она демонстративно медленно закрывает ворота, пока женщины спешат мимо нее в свои бараки. Женщины кричат, чтобы Ливи не запирала их, когда Мандель вновь появляется верхом, пуская лошадь галопом.
– Скорее! – кричит Ливи отставшим. – Скорее!
Ливи запирает ворота, когда Мандель соскакивает с лошади и широким шагом подходит к ней.
– Я велела тебе сразу запереть ворота! – вопит она.
Краешком глаза Ливи видит подходящую к ним Риту, но та не может спасти Ливи от кулака, ударившего ее по лицу. Она сбита с ног и лежит на земле. Мочевой пузырь освободился, и Ливи чувствует под собой горячую лужицу мочи. Мандель, выполнив свою работу, вновь садится в седло и наносит последний удар.
– Отправь ее в яму! – пронзительным голосом кричит она Рите и отъезжает прочь.
Рита протягивает Ливи руку и помогает подняться на ноги.
– Я не могу освободить тебя от этого, – говорит она, но Ливи молчит, зная, что ей повезло, что она жива.
Ливи идет за Ритой в заднюю часть женского лагеря. Здесь в вырытой в земле яме стоит девушка. Видны только ее плечи и голова. Просто спуститься в яму Ливи не может, поскольку яма слишком узкая. Ей приходится пролезть через короткий туннель и подняться в яме. Лишь полностью выпрямившись, Лили осознает муку этой пытки. Девушки стоят спина к спине, прижав руки к бокам, они не могут двигаться и едва дышат, а им предстоит простоять здесь всю ночь.
Когда в тот вечер Циби возвращается в свой блок на ужин, Рита объясняет ей, что Ливи отправили в яму.
– Мне нужно увидеться с ней, – умоляет Циби. – Пожалуйста, Рита! Ей нельзя быть там одной.
– Придется. Если подойдешь к ней, окажешься там же или будет что-то похуже.
– Но она моя младшая сестра, я должна присматривать за ней.
– Она гораздо сильнее, чем ты думаешь. Утром она придет на работу, там ты ее и увидишь. Но завтра вечером она вернется в яму.
Ливи не холодно, она оцепенела. Она больше не чувствует ни рук ни ног, ей кажется, что с каждым вдохом грудь у нее прогибается. После ухода Риты Ливи познакомилась с девушкой, стоящей вплотную к ней, но потом говорить было не о чем, да и больно было разговаривать. Ливи понимает, что Агата чувствует то же самое, потому и молчит. Ночью Ливи задремывает, но сразу резко просыпается. Это происходит не меньше сотни раз.
Утром Рита поднимает девушек из ямы. Увидев Ливи, Циби на миг пугается. Гимнастерка сестры изорвана и испачкана, отрастающие кудряшки покрыты коркой грязи. Потеряв все пуговицы в туннеле, Ливи запахивает гимнастерку на груди.
– Разве ты не рада меня видеть? – выдавив из себя улыбку, спрашивает Ливи, и Циби подбегает к ней, прижимает к своей груди, отряхивает землю с ее волос, вновь и вновь повторяя:
– С тобой все хорошо? Ты в порядке?
Ванушка находит для Ливи новую гимнастерку.
Надевая ее, Ливи замечает номер, пришитый к отвороту.
– У меня новый номер. Взгляни, Циби, теперь у меня их два, – пытается шутить Ливи.
– Это значит, я могу спать, а ты будешь отвечать за меня на перекличке. – Ванушка смеется.
В тот вечер Ливи отправляется к яме, чтобы провести еще одну бессонную ночь на ногах. Очень высокая женщина-офицер СС в безукоризненной форме наблюдает, как Агата вылезает из ямы, а затем поворачивается к Ливи:
– Твоя сестра сказала мне, что тебя отправила сюда Зверь.
– Да, – отвечает Ливи, думая, что это ловушка.
Агата между тем убегает в темноту.
– Видишь это? – Женщина-офицер указывает на знаки различия на своей форме. – Я выше по званию этой суки. Пусть не выпендривается здесь, как привыкла. Я с удовольствием отменю любой ее приказ. Возвращайся в свой барак, девочка.
Не дожидаясь повторения, Ливи бежит в барак и кидается в объятия сестры.
Глава 18
Вранов-над-Топлёу, Словакия
Апрель 1944 года
– Магда? Магда Меллер? Это ты?
Магда пытается прикрыть лицо шарфом. Опустив голову, она прибавляет шаг.
– Магда Меллер! Сейчас же остановись!
Ругая себя, Магда останавливается. Почему она поверила, что невидима, когда всё и вся вокруг нее летит к чертям? Обернувшись, она видит знакомую ухмылку на лице Висика. Ее давний школьный «друг».
– Висик, что тебе нужно? – Магда пытается скрыть дрожь в голосе.
– Мне нужна ты. Уже несколько месяцев мы пытаемся переговорить с тобой, и не притворяйся, что ты не знаешь.
– А кто это «мы»?
– Я и мои товарищи из Глинковой гвардии, вот кто.
– Мои товарищи и я, – поправляет его Магда.
Она ненавидит самодовольную физиономию и дурацкую форму Висика. Он просто мальчишка, строящий из себя мужчину, и он не возьмет над ней верх.
– Не умничай! Мы приходили к тебе домой каждую пятницу. Скажи, где ты пряталась?
– Пряталась? Зачем мне прятаться? Может быть, я просто встречалась с моими друзьями. О-о, но ты, Висик, вряд ли знаешь, что такое друг.
Помимо ее воли какая-то часть Магды получает удовольствие от этого спора. Наверное, это ее единственный шанс показать ему свое презрение.
– Магда, не смей больше так со мной разговаривать! Я могу застрелить тебя. И возможно, если я сам застрелю тебя, то даже получу медаль.
Магда теряет терпение.
– Что тебе нужно, Висик? Мне пора в магазин.
– Мы придем к вам в пятницу, как обычно, и ты должна быть дома. Пора тебе присоединиться к сестрам, понимаешь? – поддразнивает он со злобной ухмылкой на губах.
Магда напрягается, позабыв о насмешках, и делает шаг к этому мужчине-мальчику:
– Ты знаешь, где они?
– Конечно знаю. Я… все знаю.
Однако Магда улавливает в его голосе неуверенность.
– Ничего ты не знаешь! – сердито шепчет она. – Потому что ты просто мальчишка, играющий с большой винтовкой. Висик, отправляйся лучше домой к мамочке.
Магда поворачивается к нему спиной и уходит прочь, но ее уверенность в себе поколеблена. Ну почему она не послушалась маму и не пошла домой сразу после магазина? Зачем ей понадобилось остановиться у маленького бутика на главной улице, чтобы полюбоваться на платья? У нее нет денег на новое платье, даже если она могла бы куда-то его надеть. Теперь Висик знает, что она по-прежнему во Вранове, и это плохо.
Пока она со стуком бросает несколько консервных банок с рыбой, которые ей удалось купить в магазине, на стол, на кухню заходит Хая и молча смотрит на дочь.
– Что с тобой?
Магда не отвечает. Ей ни к чему, чтобы мать стала ругать ее, и все из-за платья, которого у нее никогда не будет.
– Может, встреча с кузенами улучшит твое настроение, – говорит Хая.
– С кузенами?
– Твои дядя и тетя пригласили нас сегодня на ужин.
– Это потому, что они знают, нам нечего есть! – выпаливает Магда, глядя на три банки с рыбой.
– У нас есть еда, и разве ты не была только что в магазине?
– Посмотри, мама! Это практически ничего! Для всех было бы лучше, если бы меня отправили с Циби и Ливи.
Слова слетели с ее губ, и их уже не поймать. Глаза матери наполняются слезами.
– Дамы, дамы, что происходит? Я услышал вас из сада.
В комнату через заднюю дверь входит Ицхак.
– Ничего, дедушка, ничего, – быстро отвечает Магда.
Сейчас ей совсем не нужны расспросы.
– Магда считает, нам было бы лучше без нее, – бормочет Хая. – Она хочет быть с сестрами.