– Не знаю. Я все еще надеюсь, что у меня здесь все сложится. И Аяле так нравится Мемфис. Может, этого довольно, чтобы здесь остаться. Я думала, что смогу построить здесь чудесный еврейский дом, и у нее будет все, чего не было у меня. Я воображала, как у нас тут появится много друзей и станет неважно, что у меня нет никого из близких…

Они сидели, уставившись на улицу прямо перед собой. Для нас это был райский вид, но вот что видели они, нам неизвестно. Нам была невыносима мысль, что кто-то может думать плохо о нашей общине, и нам хотелось распахнуть двери и кричать Йосефу, что ему нужно двигаться дальше, что времена учения с отцом давно позади. Бесси Киммель хотела умолять его не забывать, что он не просто кто-то там, он – наш Йосеф. У миссис Леви засорился туалет, и она прикидывала, не будет ли совсем неприлично попросить Йосефа помочь – что угодно, лишь бы увести его от Бат-Шевы.

Словно услышав наши безмолвные мольбы, Йосеф взглянул на часы.

– Мне пора.

– Опаздываешь к отцу? – она печально улыбнулась.

– Да. Он ждет меня.

– Было хорошо поговорить с тобой. У меня чувство, будто я знаю тебя давным-давно. Может, это потому, что ты похож на Бенджамина. Тебе это, наверное, уже говорили.

– Нет.

– У тебя тот же овал лица, та же улыбка, и сложен ты так же. Даже Аяла это заметила.

Он поднялся. Казалось, не встань он тогда, он бы не нашел в себе сил уйти. Он попрощался и двинулся прочь, то и дело оборачиваясь, пока Бат-Шева на качелях не скрылась из виду.

В синагоге раввин посматривал на часы и нервно оглядывался, ожидая, что сзади вот-вот подойдет Йосеф. На лице его поминутно сменялись тревога и раздражение. Он не находил ни единой причины, почему Йосеф мог опаздывать, – и уж точно не мог вообразить, что тот сидел и беседовал с Бат-Шевой.

Арлина Зальцман и Хелен Шайовиц убирали последние украшения после ханукального ужина; все эти месяцы никто не позаботился о том, чтобы их унести, и они пылились в дальнем углу парадного зала. В конце концов Арлина и Хелен решили взять дело в свои руки – все же они были сопредседательницами мероприятия. Унося груду пенопластовых волчков в золотых и серебряных блестках, они натолкнулись в фойе на раввина, поджидавшего Йосефа.

– Привет вам, рабби. Как поживаете? – поздоровалась Арлина.

– Вы не видели Йосефа? – спросил раввин, не утруждаясь обычными любезностями.

– Сегодня? – уточнила Хелен, потому что вообще-то она видела Йосефа накануне, он сидел один в святилище в полной темноте. И выглядел таким печальным, таким задумчивым. Но, пожалуй, лучше не говорить об этом раввину, на нем и так лица не было.

– Я думал, может, вы видели его, пока я сидел в кабинете, – ответил раввин.

– Сегодня я его не видела, – сказала Хелен, с трудом удерживая гору волчков. Все руки и платье у нее были в блестках, и, если волчок сейчас упадет на ее новые туфли, ей уже ни за что их не отмыть.

– И я не видела, – добавила Арлина. Если бы только она его встретила и могла сказать раввину, что он вот-вот явится. После всего, что она пережила с Иланой, Арлина близко к сердцу принимала чужую тревогу за детей. Она знала, что не бывает ничего страшнее.

– Простите, позвольте, я вам помогу, – опомнился раввин.

– Не волнуйтесь, рабби, мы прекрасно донесем это до машины. А вы встречайте сына, – сказала Арлина.

Раввин вернулся в кабинет и стал ждать дальше, и тут позвонила Ципора Ньюбергер с одним вопросом. Она ждала к ужину родителей и потому постаралась приготовить все пораньше днем. И случайно взяла не ту сковородку и приготовила грибы на сковороде для молочных продуктов. Она собиралась подать их к гамбургерам, поэтому ей нужно узнать: возможно ли это теперь? Когда Ципора объясняла, что никогда еще она так не ошибалась и ей ужасно стыдно, в дверь постучал Йосеф.

– Одну минуту, Ципора, – сказал раввин, кладя трубку на стол. – Войдите, – окликнул он, и по его голосу Ципора не поняла, знал он, что это Йосеф, или нет.

Йосеф осторожно отворил дверь, словно опасаясь, что из-за нее кто-то выпрыгнет.

– Привет, – тихо сказал он.

– Где ты был? – спросил раввин.

– Я был дома и потерял счет времени.

Раввин не подумал прикрыть трубку, поэтому Ципора слышала каждое слово.

– Прости, – сказал Йосеф голосом маленького ребенка, просящего прощения у разгневанного родителя.

– Иди повтори пока, что мы проходили вчера, – велел раввин, – я буду через несколько минут.

Раввин закончил разговор с Ципорой. Поскольку грибы были приготовлены на сковороде для молочных продуктов, она не могла подать их с гамбургерами. Но раз уж это была только сковорода, а не молочные продукты, можно съесть грибы сразу, а не ждать обычные шесть часов между мясным и молочным. Ципора повесила трубку, пытаясь придумать, что же ей теперь делать с этими грибами.

Йосеф отправился в бейт мидраш и, садясь за последний длинный стол, где они обычно занимались, помахал одинокому старику.

– Вы опоздали, молодой человек. Ваш отец очень беспокоился за вас, – сказал Майер Грин. Майер всегда был в синагоге, и хотя официально он там не работал, тем не менее всегда следил за всеми мелочами, которые требовали внимания: поменять лампочки, купить вина для кидуша, ровно сложить сидуры и Хумашим перед шабатом.

– Я ходил за покупками для матери, – сказал Йосеф.

Обычно Йосеф непременно беседовал о чем-нибудь с Майером, но на сей раз он отвел глаза и замолчал. Открыл Талмуд на случайной странице и сделал вид, что погрузился в чтение. Но его глаза блуждали, а на лице застыло то же страдальческое выражение, что во дворе у Бат-Шевы. Пожалуй, он выглядел несчастнее, чем когда-либо. Бат-Шева почти ничего и не сказала, но даже такой малости было довольно, чтобы выбить его из колеи.

– На чем мы остановились в прошлый раз? – спросил раввин, заходя в комнату.

Йосеф зашелестел страницами, ища нужный отрывок. Он начал читать, прекрасно справляясь с арамейским. Слова были похожи на иврит, но не настолько, чтобы мы хоть что-то понимали. Мы не изучали Талмуд – то был мир, предназначенный только для мужчин. Наши познания в этих священных текстах ограничивались обрывками, подслушанными в разговорах наших отцов, мужей, братьев и сыновей. И все равно это была наша связь с прошлым. Порой в наше время бывало трудно поверить, что Храм когда-то стоял, что Господь и правда являл себя людям, что раввинатские суды были высшей властью на земле Израиля. И что наши прославленные мудрецы сидели в вавилонских ешивах и рассуждали об устном законе, который передали им мужи из Великого Собрания, которые получили его от пророков, которые получили его старшин Израиля, которые получили его от Иисуса Навина, который получил его от Моисея, который получил его от Всевышнего на горе Синай.

Слушая, как Йосеф читает Талмуд, можно было представить, что эта цепочка никогда не прерывалась, что события, случавшиеся в истории, никогда не приводили к хаосу, к утрате традиции. Он точно переводил каждое слово, пояснял каждое мнение, каждое толкование. Его лицо разгладилось, мучительные перипетии прошедшего дня рассеялись; он снова был нашим прежним Йосефом. На лице раввина вновь играла гордая улыбка, и в такие минуты мы видели его любовь к сыну.

– Закончи перевод на этой странице, – сказал раввин.

Так они занимались несколько часов, без единого перерыва. Они с головой ушли в разговор с поколениями мудрецов из давних времен, затерялись в древних мирах, которые были нам недоступны.

– Очень хорошо, – произнес раввин, когда пробило шесть.

Они возвращались домой, продолжая возбужденно обсуждать то, что сейчас изучали, и бурно жестикулируя. Уже смеркалось, и, накрывая на стол к ужину, нарезая овощи для салата и помешивая в кипящих кастрюлях, мы смотрели, как они проходили мимо наших окон, подобно теням-близнецам.

15

Снег редко выпадал в Мемфисе. Годы подряд могло не случаться снегопадов. Но этот год был богат на крайности. Лето выдалось самым жарким на нашей памяти, а осенью листья окрасились в небывалые оттенки красного и желтого. Когда снежинки заплясали вокруг нас в середине марта, наполнив воздух неземной белизной, мы уже не удивлялись.

Йосеф вышел из дома за несколько часов до начала занятий с отцом в синагоге. Снег все падал и падал, и, должно быть, Йосефу окрестности тоже предстали в непривычном виде. Дома, лужайки и улицы были покрыты слоем еще не тронутого снега, и эти белоснежные поля раскинулись вокруг, как бескрайние голубые небеса. Йосеф первым оставил на них следы, протоптав одинокую тропинку от своего дома до Бат-Шевы.

Он подошел к ее двери и постучался. Она открыла, одетая только в белую футболку и спортивные штаны. Она заговорила, стоя на пороге, и белый снег шапкой ложился на темные волосы Йосефа. Он стряхнул его, устроив маленькую пургу. Бат-Шева засмеялась над его недоуменным выражением, и в следующую секунду он, пожав плечами, тоже смеялся вместе с ней. Она жестом пригласила его в дом, и он замялся в нерешительности. Она ждала, словно подначивая его зайти. И хотя он знал, что это неправильно, все же, глянув по сторонам, будто переходил дорогу, и снова пожав плечами, Йосеф вошел. Бат-Шева закрыла за ним дверь, и нам показалось, что нам дали пощечину.

Со всем, что происходило последнее время, мы только о том и думали – что Бат-Шева соблазнила Йосефа и втянула его в ужасную непозволительную связь. Мы пытались уговорить себя, что это невозможно. Она на десять лет его старше. А он религиозен, хоть на ее счет такой уверенности не было. Но эти доводы не слишком унимали нашу тревогу, мы просто не находили других объяснений тому, что они столько времени проводили вместе. Может, где-то еще подобное поведение и не вызвало бы беспокойства, но у нас одинокие молодые люди не дружили с одинокими женщинами старше себя; такое было не принято.

Бат-Шева с Йосефом оставались внутри около часа, и мы могли только воображать, что там происходило. Мы старались не думать об этом, но перед глазами проплывали картины того, как они лежат в объятиях друг друга на ее диване или в спальне, и ее легкомысленная футболка и его накрахмаленная белая рубашка валяются на полу. Мы хотели двинуться туда и освободить Йосефа, позвонить раввину и чужим голосом призвать его немедленно отправиться к Бат-Шеве. Но поскольку на самом деле мы ничего не могли поделать, мы просто наблюдали за ее домом в перерывах между попытками отвлечься на домашние заботы.

Вскоре после полудня Бат-Шеве, как и всем нам, позвонили: школа отменялась. Всего пары снегопадов довольно, чтобы парализовать Мемфис. На дорогах лежало добрых пять сантиметров снега, а машина для уборки была одна на весь город. Поговаривали о покупке новых, но вряд ли это было так уж нужно, учитывая, что последний раз снег шел пять лет назад. И тем не менее у школы был особый план на этот случай: когда дело касалось наших детей, излишняя осторожность никогда не мешает. При каждом классе состояли две мамочки, которые помогали во внеклассных поездках, проверяли вшей, заказывали кексы на праздник в честь конца учебного года и в маловероятных случаях снегопада следили за тем, чтобы дети благополучно добирались до дома.

В детском саду этим занимались Леанна Цукерман и Рена Рейнхардт, и, как только им сообщили про отмену уроков, они достали из шкафов высокие ботинки, доверху застегнули длинные шерстяные пальто и отправились в школу. Несмотря на имевшийся для экстренных случаев распорядок, там царил хаос, мамы-помощницы пытались дозвониться до всех родителей, а учителя пытались уследить, кого уже разобрали по домам. Чтобы не выдергивать нас на улицу, Рена сообщила, что проводит домой всех детей, живущих поблизости, а Леанна развезет тех, кто живет далеко, – не стоит нам лишний раз рисковать на скользких дорогах.

Когда Рена позвонила Бат-Шеве, голос той звучал вполне обычно, но, с другой стороны, вокруг стоял такой гвалт, что трудно было что-то расслышать. Рена собрала детей и повела их по домам, останавливаясь, чтобы стряхнуть снег с лица дочки или одернуть Моше Ньюбергера, который кидался в девочек снежками. Подходя к каждому дому, она придерживала всю группу и дожидалась, пока ребенок проберется по снегу до двери и войдет внутрь.

Дойдя до дома Бат-Шевы, Рена не отпустила Аялу одну, а двинулась вместе с ней по дорожке, держа за руку. Аяла была меньше других ребят, и Рена боялась, как бы она не упала. Рена уже давно не общалась с Бат-Шевой, но считала, что обязана оберегать Аялу.

Она позвонила в дверь, и, пока Бат-Шева шла открывать, Рена все больше напрягалась из-за предстоящего неловкого разговора. Она очень злилась на Бат-Шеву из-за ее романа, но Леанна Цукерман пересказала ей слова Бат-Шевы о том, как легко судить кого-то, не побывав в его шкуре. Рене это было близко и понятно – она уж точно не хотела, чтобы ее судили. И все же дружбы с Бат-Шевой не возобновляла – чувствовала себя слишком уязвимой, чтобы быть с ней связанной в глазах людей. Впереди маячил возможный развод, и Рена просто не могла дать лишний повод судачить о себе. Но когда Бат-Шева открыла дверь, решимость Рены держать дистанцию ослабла, и она вдруг поняла, до чего же ей не хватало их разговоров.

– Это ж надо, метель в Мемфисе! Но тебе, наверно, не привыкать, ты же жила на севере, – нервно начала Рена.

– Как у тебя дела, Рена? Я думала про тебя, – сказала Бат-Шева.

– Не знаю. Наверное, ничего. По крайней мере, так же.

– Ну, я-то по-прежнему здесь, если вдруг захочешь поговорить, – заметила Бат-Шева и посмотрела Рене прямо в глаза, словно давая понять, что знает, какие о ней ходят слухи, и что у истории есть и другая сторона.

Когда мы спросили Рену, не видела ли она случайно Йосефа дома у Бат-Шевы, она твердо сказала, что нет. Ей открывалась только гостиная и кусок кухни, и там никого не было. Но мы-то внимательно следили за домом и знали, что Йосеф так и не выходил. Чем бы они там ни занимались – а мы были абсолютно уверены, что знаем, чем именно, – он все еще находился в доме.

Три четверти часа спустя Йосеф, Бат-Шева и Аяла появились на пороге. Бат-Шева переоделась в бирюзовые лыжные штаны и серебряную лыжную куртку, которая казалась сделанной из фольги, – такая теплая одежда бывает только у тех, кто живет или раньше жил на севере. Наши дети к тому времени тоже высыпали на улицы и лепили снеговиков, кидались снежками, и их следы усеивали еще недавно безупречно белую гладь.

Укутав детей с ног до головы, заставив надеть третью пару носков и вторую фуфайку с длинным рукавом под свитер, мы разогревали суп на ужин и готовили горячий шоколад, чтобы накормить их, когда они вернутся домой замерзшие и уставшие.

Аяла не побежала к остальным детишкам. Наоборот, она прилепилась к Йосефу, взяла его за руку и смеялась.

– Смотри, Йосеф! – велела она ему и перекувыркнулась в снегу.

Йосеф похлопал, поднял Аялу на ноги и стряхнул снег с ее волос. Бат-Шева смотрела на них, и мы представляли, что она видит в Йосефе нового отца для Аялы. Втроем они сгребли в кучу снег и слепили его в шар. Покатили по земле, наблюдая, как он растет. Потом повторили все сначала, еще раз и еще, пока не получился самый настоящий снеговик. У Бат-Шевы явно был опыт в этом деле; наши дети, отродясь не видевшие столько снега, едва справлялись с одним шаром.

– Нашему снеговику чего-то не хватает, – заметил Йосеф. – Что скажешь, Аяла? Может, шапки?

Аяла рьяно закивала, и, когда Бат-Шева отвернулась, он сдернул с нее фиолетовую лыжную шапку и водрузил на снеговика.

– Идеально, – заявил он.

– Ты думаешь, тебе это сойдет с рук? – спросила Бат-Шева. – Аяла, иди-ка сюда.

Она наклонилась и что-то зашептала дочке на ухо. Аяла рассмеялась и скорчила рожицу Йосефу.

– Ну, берегись! – сказала она ему.

Они с Бат-Шевой слепили по снежку и запустили в Йосефа. Пойманный врасплох, он почти сразу стал белым с ног до головы. Он ринулся через двор, они следом. Аяла возбужденно визжала, и Бат-Шева тоже разошлась не на шутку.

Запыхавшись от беготни, они остановились и принялись хохотать. Йосеф сгреб пригоршню снега и уже собрался слепить снежок и кинуть в Бат-Шеву, но, подбежав ближе, остановился. Он стоял перед ней и легонечко осыпал ее волосы снегом. Она не пыталась увернуться, и белый снег смешивался с ее белокурыми волосами. Она потрясла головой, и снежинки разлетелись во все стороны. Бат-Шева и Йосеф стояли так близко, что почти касались друг друга. Снег повалил с утроенной силой, ветер тоже крепчал. Но эти двое словно приросли к земле; они не двигались, и в их лицах мы прочли столько чувства, такое напряжение, и смятение, и желание…

Когда Аяла подошла сзади, Бат-Шева повернулась к ней. Все трое, выдохшиеся и взмокшие, повалились в сугроб. И так и лежали, Аяла между Бат-Шевой и Йосефом. Она взяла их за руки своими облепленными снегом красными варежками, и все трое стали водить руками и ногами туда-сюда, рисуя на лужайке снежных ангелов.

Йосефу уже давно пора было быть у отца. Он поднялся, Аяла обняла его, обхватила за ноги, не давая уйти. Он тоже обнял ее, глядя поверх нее на Бат-Шеву. Наконец Бат-Шева отлепила руки Аялы от колен Йосефа и высвободила его. Он наклонился, поцеловал Аялу в шапочку на макушке и, как нам показалось, как бы нарочито между прочим махнув Бат-Шеве, двинулся вниз по улице.

С тех пор как Йосеф стал много времени проводить с Бат-Шевой, у нас почти не бывало шанса с ним пообщаться. Он уходил с кидуша до того, как мы успевали пожелать ему хорошей субботы. Если он брал трубку, когда мы звонили Мими, голос был холодный и резкий. Он никогда не смотрел нам в глаза, если мы случайно встречались. То, что происходило между ним и Бат-Шевой, отнимало его у нас, и нам отчаянно хотелось поговорить с ним, хоть как-то вразумить, вернуть того Йосефа, каким он был раньше.

Мы старались улучить любую возможность. Заходили в синагогу в надежде его там застать. Продумывали, что же ему сказать: что такое поведение ниже его достоинства, что ему следует жениться на приличной девушке и забыть Бат-Шеву. Но все разы, что мы так или иначе встречались, он был либо с Бат-Шевой, либо с кем-то из родителей, и мы не осмеливались говорить в их присутствии. Мы щадили Мими и раввина: если уж нам было так тяжело принять все это, каково же тогда им?

Довольно скоро мы поняли, что не можем уберечь Мими – она была слишком проницательна, чтобы не замечать перемен в собственном сыне. Спустя несколько дней после того, как снег растаял – погода была не по сезону теплая, – Мими в синагоге готовила бесплатную раздачу продуктов. Эту историю она затеяла уже несколько лет назад, озаботившись тем, что мы недостаточно участвуем в благотворительных делах города, в котором живем. В то утро она пыталась призвать кого-нибудь на помощь – позвонила миссис Леви, Ципоре Ньюбергер и Бекки Фельдман, – но все были так или иначе заняты, поэтому ей пришлось разбираться со всем самой.

У Эстер Абрамович, секретаря раввина, как раз наступил перерыв, и она увидела Мими, сидевшую в одиночестве в дальнем конце общего зала, в окружении консервов с овощами и фруктами, коробок пюре быстрого приготовления и риса. Решив, что рассылка мейлов может и подождать, Эстер уселась рядом и принялась помогать Мими сортировать продукты. Она сразу заметила, что Мими сама не своя: она всегда излучала такое благостное спокойствие, но теперь была явно чем-то удручена.

– Мими, у тебя все в порядке? – спросила Эстер.

– Да. Просто очень много всего свалилось.

– Не хочешь рассказать?

Эстер припомнила их долгие беседы последних лет. Она признавалась Мими, как тяжко быть одной в общине, где у всех есть семьи, как у нее на глазах подруги одна за другой выходили замуж, и ей все казалось, что она следующая, но этого так и не произошло. Она старела, и уже дети ее подруг играли свадьбы, а теперь и внуки. А Мими рассказывала ей о том, как тяжело было пережить четыре выкидыша подряд до того, как получился Йосеф, как с каждой беременностью она лелеяла надежду, что этот ребенок наконец выживет. И хотя боль утрат была невыносима, она все равно не теряла надежды.

Мими взглянула на Эстер, тоже вспомнив те разговоры.

– Я волнуюсь за Йосефа, – произнесла она.

Эстер как знала, что Мими это скажет. Не могла Мими не замечать того, что мы наблюдали уже месяц, а то и два.

– Он сам не свой, – призналась Мими. – Когда он приехал на лето, я даже не думала, что что-то не так. Он учился с отцом, занимался с Бат-Шевой. Все шло прекрасно. А когда он решил остаться дома, я встревожилась, но Йосеф уверял, что так будет для него лучше. Но в последнее время он сильно изменился. Не знаю, в чем дело – он стал таким печальным, словно пытается что-то побороть и не знает, что с этим делать.

Эстер хотела добавить кое-что: что Йосеф опаздывал на занятия с отцом, что его глаза блуждают по сторонам во время молитвы и что он слишком много времени проводит с Бат-Шевой.

– А что говорит раввин? – спросила Эстер.

Раввину положено было знать все ответы, и Эстер понадеялась, что, может быть, он понимает, что делать.

Мими вздохнула.

– Он ничего не замечает. Я пыталась с ним поговорить, но он видит только, что они так хорошо занимаются вместе, и Йосеф говорит, что все в порядке. Хотелось бы и мне так думать, но я точно знаю, что его что-то гнетет.

– А с Йосефом ты пыталась поговорить?

– Не так прямо. Дала понять, что я рядом, что он может все-все мне рассказать. Так раньше всегда было: если у него что-то случалось, он приходил с этим ко мне. Но теперь он отводит глаза, а я не хочу давить.

Эстер положила ладонь на руку Мими.

– Йосеф – особенный. С ним все будет в порядке.

Хотя Мими никак не упомянула Бат-Шеву, Эстер почуяла, что Мими тревожили ее отношения с Йосефом. Прежний Йосеф никогда бы не стал столько времени проводить с Бат-Шевой, не заботясь о том, как на это посмотрят в общине. Эстер видела, что эта тревога раздирала Мими – она никогда не относилась ни к кому с подозрением, во всех видела только лучшее. Но когда дело коснулось ее сына, это оказалось не так легко.

После встречи с Мими Эстер твердо вознамерилась поговорить с Йосефом. Она искала любую возможность. Спустя несколько дней она зашла в пустое святилище оставить распечатанные страницы речи раввина: он не читал с листа (за столько лет он выучил свои речи наизусть), но все же предпочитал иметь распечатки под рукой, на всякий случай. Там, посреди комнаты, в полном одиночестве сидел Йосеф. От неожиданности Эстер чуть не подпрыгнула.

– Боже правый! Ты меня до смерти напугал!

Йосеф вскочил, будто его застали за чем-то нехорошим.

– Простите. Я просто сидел и думал.

Эстер его понимала. Она тоже любила побыть в одиночестве в полной тишине святилища. Свет выключен, только нер тамид, неугасимый светильник, горит над ковчегом в знак вечного присутствия Всевышнего. Посреди всех этих пустых кресел у нее появлялось ощущение, будто она очутилась дома у Бога, когда все остальные гости уже разошлись.

– Посижу с тобой минутку, – сказала Эстер. – Надо перевести дух после такой встряски.

Она украдкой поглядывала на Йосефа. Он казался таким печальным, что больно было смотреть.

– Я не думала ничего говорить, – осторожно начала Эстер, – но раз уж мы здесь, все же скажу. Не хочу влезать не в свои дела, ты взрослый человек и сам все знаешь. Просто я очень переживаю за тебя.

Йосеф отпрянул. Взглядом он словно умолял оставить его в покое.

Эстер стало нестерпимо жаль его, но она не могла больше молчать.

– Я волнуюсь за тебя, Йосеф. Ты очень переменился. Тебе бы учиться в ешиве, но ты передумал. Ты как будто сам уже не знаешь, что тебе нужно.

– Я просто хотел учиться вместе с отцом, – ответил Йосеф.

– Учиться с отцом – это одно. Но вот проводить столько времени с Бат-Шевой тебе точно не стоило бы. Люди могут что-то не то подумать.

Йосеф опустил глаза.

– Мы просто друзья, – произнес он.

– Друзья, – повторила Эстер, но в глазах ее был вопрос.

Йосеф вспыхнул.

– Это вовсе не то, что думают люди. Она не такая.

Тут Эстер поняла, что Йосеф ничего не знает о прошлом Бат-Шевы. Разумеется, та не захотела сообщать отталкивающие подробности своей жизни, стараясь преподнести ему совсем иной образ.

– Послушай, Йосеф, я понимаю, ты можешь не поверить, но Бат-Шева совсем не такая, какой кажется. Теперь она как будто и искренняя, но несколько лет назад у нее была неподобающая связь, и похоже, что она даже оставляла религию.

Эстер собиралась продолжить, но Йосеф оборвал ее.

– Я все об этом знаю, и это никого не касается.

– Откуда ты знаешь? – опешила Эстер.

– Мы о многом говорим. Мы друзья. Бат-Шева не притворяется кем-то другим, но она пытается начать заново, и надо ей дать такую возможность, – сказал Йосеф.

Эстер никогда не видела Йосефа таким. В его голосе было столько отчаяния, глаза помутнели. Он был совершенно сражен любовью. Она вспомнила, как когда-то один мужчина смотрел на нее вот так. Много лет назад Эстер поехала одна в отпуск на Майами-бич и остановилась в кошерном отеле. В лобби она повстречала симпатичного вдовца, и у них оказалось столько тем для разговоров! Они гуляли по набережной, вместе обедали и ужинали, а когда пришло время уезжать, он попросил ее остаться. Но она отказалась; ей слишком страшно было бросить свою жизнь в Мемфисе.

Эстер хотела посоветовать Йосефу забыть о чувствах к Бат-Шеве и делать то, что правильно в долгой перспективе. Хотела повторить ему то, что не раз говорила себе самой: чувствам нельзя доверять – они возникают в один день, а на следующий уже испаряются. Что, если бы она уехала из Мемфиса, а с тем мужчиной ничего бы не сложилось? Что бы с ней стало? Она знала, что связь с Бат-Шевой не закончится ничем хорошим, и хотела уберечь Йосефа от этой боли.

– Йосеф, помни, ты – особенный. У тебя впереди блестящее будущее.

Но, произнося это, она ощутила нестерпимо горькую тоску по той неслучившейся жизни в Майами, и какая-то маленькая часть ее рвалась сказать Йосефу слушаться своего сердца, не упускать возможности, которая так его страшила.

На следующей неделе миссис Леви прибыла в синагогу, чтобы начать подготовку к Мемфисскому майскому конкурсу кошерного барбекю. В городе устраивали конкурс барбекю в первые майские выходные, и шеф-повара съезжались со всех концов света, чтобы зажарить сотни поросят. Миссис Леви годами наблюдала, как Мемфис из кожи вон лезет, чтобы как следует провести эти празднества, в которых мы из-за кашрута не могли принимать участия, и ей была невыносима мысль оказаться в стороне от большой жизни. И в один прекрасный день она вдруг поняла, что нет никаких причин нам самим не устроить отдельный конкурс с собственными знаменитыми судьями, лотереей и оригинальными киосками, придуманными каждой командой. С той лишь разницей, что вместо свинины наши команды – Старых мастеров, Магов Мемфиса и Прожженных умельцев – будут готовить брискет.

После всех неутешительных событий, обрушившихся на нашу общину, было непросто думать о чем-то еще, даже о конкурсе барбекю. Миссис Леви до сих пор не оправилась от известия, что Бат-Шева рассказала Йосефу о своей непристойной любовной связи; кто знает, что за мысли родились в его голове после такого? Но в то же время она была убеждена, что надо заставлять себя думать о хорошем, иначе плохое будет терзать и изводить тебя, и тогда не хватит сил делать дело. Так что, хоть до события было еще далеко, миссис Леви с головой ушла в подготовку, найдя утешение в бесспорном факте: независимо от того, что там происходит между Йосефом и Бат-Шевой, по крайней мере с конкурсом барбекю будет полный порядок.

Она решительно вошла в синагогу, громко стуча каблуками, твердо вознамерившись отбросить прочь все треволнения, выкинуть из головы Бат-Шеву с Йосефом и сосредоточиться на соусах для барбекю и новых рецептах гриля. Но по дороге в кабинет миссис Леви проходила мимо бет мидраша, где в тот момент занимались Бат-Шева и Йосеф. Она сразу заприметила, что сидят они чересчур близко друг к дружке. Еще немного, и Бат-Шева окажется у него на коленях! Негодование, которое она так старалась унять, нахлынуло с прежней силой. Фривольности даже дома у Бат-Шевы и то были непозволительны, но устраивать такое в синагоге – это уж слишком! Миссис Леви мучительно искала предлог, чтобы им помешать. Воображала, как ворвется в комнату, схватит Йосефа за шиворот и силой вытащит из синагоги, приказав Бат-Шеве держаться от него подальше, а то хуже будет. Как бы ни было приятно представить себе эту картину, миссис Леви знала, что не может себе такого позволить. Она же леди, в конце концов.

И тут, по счастью, она вспомнила, что в машине лежит форма для кекса, которую надо вернуть Мими. Она метнулась за ней и, вернувшись, притаилась за дверью в ожидании правильного момента.

– Тяжелее всего было сказать отцу, что я не хочу возвращаться в ешиву, – говорил Йосеф. – Я пришел к нему признаться, что, возможно, вообще не захочу туда возвращаться. Посмотрел на него и не смог. Вместо этого сказал, что хочу остаться дома, чтобы учиться вместе с ним. Я говорил это, и казалось, будто слова произносит кто-то другой.

– Значит, он не знает истинной причины?

– Нет. – Йосеф покачал головой. – У меня не хватило духу признаться.

– Ты правда думаешь, он бы не понял, если бы ты рассказал все как есть? Как-то ведь можно ему объяснить, что с тобой происходит.

– Ты не знаешь его так, как я. В детстве я вставал рано утром, чтобы пойти вместе с ним в синагогу. Перед сном я твердил себе: «Я проснусь в шесть тридцать, я проснусь в шесть тридцать». И проспал всего однажды. В то утро я вышел на кухню, когда он уже завтракал. Он не смотрел на меня. Сказал, что, видимо, сегодня я слишком устал для Всевышнего, а могу ли я представить, что произойдет, если в один прекрасный день Всевышний устанет заботится о нашем мире?

– Какой тяжкий груз для ребенка.

– То, что я появился на свет, было, по сути, чудом, и я всю жизнь старался оправдать их ожидания.

Мисси Леви не могла больше этого вынести; надо действовать, иначе она просто закричит. Кашлянув, она вышла из своего укрытия, и Йосеф с Бат-Шевой обернулись на нее.

– Простите, что тревожу, но хотела отдать вот это. Это для мамы, – сказала она Йосефу, показывая на форму. Бат-Шева не поднимала глаз, а Йосеф лишь коротко глянул на нее.

– Как поживаешь, Бат-Шева? – процедила миссис Леви, давая понять, что, хоть отношения и испорчены, вежливость никто не отменял.

– Хорошо, – тихо произнесла Бат-Шева.

– Рада это слышать, – сказала миссис Леви, положила форму на стол и без единого слова удалилась.

Она еще не успела отойти на достаточное расстояние, как они возобновили разговор.

– А мама? – спросила Бат-Шева. – Мне кажется, я могу доверить ей абсолютно все. Она так чутка к чужим переживаниям. Поговори с ней. Уверена, что она поймет.

– Она замечает, что что-то не так. По ее взгляду вижу: она ждет, когда я поделюсь с ней. Но я не уверен, что решусь.

Услышав это, миссис Леви подумала, что, если у Бат-Шевы остались хоть крупицы совести, она должна бы направиться прямиком к Мими и раввину и признаться в том, что соблазнила Йосефа. Это меньшее, что она могла сделать, и возможно, если бы она сказала всю правду, раввин что-нибудь бы и придумал. Он мог бы без лишнего шума устроить ее отъезд, а мы бы сделали вид, что ничего этого не случилось.

Спустя пару дней, зайдя к Кану за продуктами к шабату, миссис Леви встретила Мими. Других покупателей в магазине не было, и миссис Леви сочла, что само провидение свело их. В прошлом у них бывали расхождения, но пришла пора забыть о разногласиях. Она решительно двинулась к Мими, которая не замечала ее до тех пор, пока миссис Леви чуть ли не наступила ей на ноги.

– Как поживаешь? – спросила миссис Леви.

– Все прекрасно. А ты – все хорошо?

– У нас, слава богу, все в порядке.

Миссис Леви заглянула в корзину Мими: там лежали четыре халы, два пирога и столько куриц, что можно было накормить целый полк.

– Вижу, у вас ожидается много гостей, – заметила она.

– Не более, чем обычно. Бат-Шева с Аялой придут на ужин, а на обед мы позвали Цукерманов.

Миссис Леви поверить не могла, что Мими до сих пор принимает Бат-Шеву. Будто ее не волновало благополучие сына.

– Знаешь, Мими, – начала она. – Я тут думала о Йосефе. Мне кажется, с ним что-то не так.

Мими уткнулась в корзину, с притворным интересом изучая пироги и сырую курицу.

– Его нужно сейчас оставить в покое. Но с ним все будет хорошо.

Оставить в покое, фыркнула миссис Леви. Никогда она не понимала, что это, собственно, значит. Если на то пошло, покоя у Йосефа было с избытком. Потому-то вся эта история с Бат-Шевой и закрутилась.

– Мими, иногда можно переборщить с покоем, и в один прекрасный день окажется, что из детей получилось совсем не то, чего ты ожидала. – Миссис Леви старалась говорить как можно мягче. Она не хотела поставить в неловкое положение ни Йосефа, ни Мими; напротив, надеялась, что может помочь избежать куда большей неловкости в будущем.

– Или, бывает, на них так наседают с опекой, что они потом готовы на все, лишь бы из-под нее вырваться, – ответила Мими.

Миссис Леви едва не выронила из рук банку с фаршированной рыбой. Это уж слишком. Уж не намекает ли Мими, что ее методы воспитания не столь совершенны? Ну что же, тогда можно не миндальничать. К счастью, она предвидела подобное развитие событий и была готова парировать.

– Послушай, Мими. Я узнала, что Йосеф остался дома не для того, чтобы учиться с отцом. Он просто не хотел возвращаться в ешиву, и, судя по тому, как он говорил, не уверена, что он вообще туда собирается, – победно заявила миссис Леви.

Мими не привыкла, чтобы с ней так разговаривали, и едва не отпрянула от удивления. Миссис Леви в ожидании ответа склонилась еще ближе, и Мими крепче вцепилась в ручку корзины.

– Ты не думаешь, что я знаю собственного сына? – сказала Мими. – Я ведь не слепая, я и сама вижу, что происходит.

– Нет, ты явно не знаешь, что с ним происходит. Потому что если бы знала, то уж точно не звала бы Бат-Шеву на шабат. Ты бы делала все возможное, чтобы она держалась подальше от твоего сына. Из-за нее он и не хочет возвращаться в ешиву. Она пытается завлечь его в свои сети. Собирается отнять его у нас, и что ты будешь говорить, когда это произойдет?

Приличия были отброшены, и голос миссис Леви преисполнился драматического накала.

Мими была ошеломлена.

– Нет, этого не может быть.

– Может, Мими. И пора тебе посмотреть правде в лицо, пока еще не слишком поздно, – сказала миссис Леви.

Пусть Йосеф и сын Мими, но община у нас общая. Миссис Леви не станет сидеть сложа руки и наблюдать, как Бат-Шева разрушает ее. Нет, не бывать этому. Либо Мими подумает над ее словами и поймет, что она была права, а если нет – быть войне; вот так, коротко и ясно. Больше миссис Леви добавить было нечего, и, извинившись, она шумно удалилась.

Оставшись одна посреди магазина, Мими тяжело вздохнула. Мы всегда были уверены: она видит все, что происходит в общине, она всегда знает, что сказать и как поступить. Но сейчас она казалась такой же потерянной, как мы, а то и больше. Уверенность, что она всегда укажет нам правильную дорогу, пропала, и мы остались совсем одни.

16

Казалось, куда еще хуже, но тут Бат-Шева пригласила девочек к себе на сеуду по случаю Пурима. Пурим – праздник в честь избавления царицы Эстер, Мордехая и евреев, населявших Персию, от коварного Амана. В этот день мы радуемся: наряжаемся в карнавальные костюмы, рассылаем друзьям шалах манот – корзины с едой, устраиваем праздничные трапезы с пением и танцами и пьем столько, чтобы не отличить благословенного Мордехая от проклятого Амана. Но каким бы ни был праздник, мы ни за что не собирались отпускать наших девочек к Бат-Шеве.

– Категорически нет, – сказала Арлина Зальцман Илане. – Категорически нет.

– Ну пожалуйста, – канючила Илана. – Я совсем ненадолго.

– Прости, но мы с отцом так решили.

– Не понимаю. Ну что, по-вашему, там может случиться? Это же всего-навсего Пурим-сеуда!

Терпение было на исходе – они препирались уже полчаса, – и Арлина спросила: почему ей так важно пойти? Если уж это самая обычная сеуда, почему она так рвется именно к Бат-Шеве?

– Мне надоели наши сеуды. Вечно одно и то же. Просто сидим за столом, едим и ни о чем не разговариваем.

Неужто они так погрязли в заботах, что перестали стараться каждый праздник превращать во что-то особенное, задумалась Арлина. Неужели праздничные трапезы уже не отличались от самого обыкновенного ужина на неделе? И ее дочка уже доросла до того, чтобы подмечать такие вещи; она больше не думала, что как заведено у них в семье, так и правильно.

Арлина поцеловала Илану в лоб.

– Иди к Бат-Шеве, – сказала она, надеясь, что дочка все же будет помнить счастливые моменты их жизни и не даст плохому затмить все остальное.

Раз Арлина сдалась, Рут Бернер тоже решилась отпустить Хадассу. Дочь до сих пор была наказана после случая с марихуаной, и Рут не хотела, чтобы она стала совсем уж аутсайдером. Дорин Шейнберг, Джуди Сассберг и Рэйчел Энн Беркович тоже в конце концов согласились. Они устали от перепалок с дочерьми, устали от их надутых лиц и молчания. Они надеялись, что эта уступка даст им в руки дополнительный козырь, когда дело дойдет до более серьезных вопросов.

Приближался Пурим, и мы расстарались, как могли, чтобы Бат-Шеве не удалось испортить нам праздник. Помогали младшим с карнавальными костюмами. В прошлом году они уже побывали Царем Артаксерксом и Лягушонком Кермитом, до этого – царицей Эстер и Снупи. Теперь они хотели быть Человеком-Пауком, Дартом Вейдером, Реггеди Энн. Мы вырезали короны из картона и обклеивали их фольгой. Покупали тонны ткани для накидок супергероев, грим для белых клоунов и красную пряжу для париков. Вдобавок мы готовили шалах манот, составляли списки, кому хотим их отправить, пытались не забыть всех, кто присылал их нам в прошлом году. Мы всегда клали в шалах манот гоменташен, «Уши Амана», – треугольные печенья, напоминающие треугольную шапку Амана. Но у каждой имелся свой рецепт. Все дело в начинке. Мы клали сливу и мак, абрикосовый джем и шоколадную крошку. Рена Рейнхард придумала даже смешивать арахисовое масло с джемом, и нашим детям это очень понравилось.

Мы до дыр зачитывали поваренные книги, пытаясь найти, что бы еще такого положить в наши посылки. С каждым годом наши шалах манот становились всё затейливее, можно было только гадать, что же там окажется в следующий раз. Самую необычную шалах манот собрала несколько лет назад Бесси Киммель. В каждую коробку она положила по два настоящих нью-йоркских бейгла (их экспресс-почтой прислала невестка Двора), упаковку мягкого сыра и пакетики с копченым лососем. С этим могла посоперничать только Рут Бернер: в прошлом году Пурим выпал на пятницу, и она отправила всем домашнюю халу, кугель из лапши со шпинатом и морковный торт.

Еще предстояло озаботиться упаковкой – уже никто не рассылал шалах манот в обычных крафтовых пакетах. Мы использовали разноцветную пленку, узорчатые бумажные тарелки, самодельно украшенные пакеты и плетеные корзины. Миссис Леви накупила пасхальных корзин (убрав, само собой, наклейки с зайцами) и устлала их пасхальной травой, довольная тем, что два праздника приходились примерно на одно время. Ципора Ньюбергер начала заранее собирать зеленые пластиковые коробки из-под помидоров черри. Рэйчел Энн Беркович слоями выкладывала в стеклянные банки разноцветные конфеты, и у нее получились такие красивые шалах манот, даже жаль было их есть.

Накануне Пурима мы отправились в синагогу, чтобы настроиться на правильный лад. За день до этого был пост в память о страшной опасности, нависшей над евреями в Персии, и нас поразила столь резкая перемена – от печали и покаяния к неистовству и свободе. Мы старались расслабиться, отодвинуть тревоги подальше и вдохнуть радости этого единственного в году дня, когда нам заповедано быть беззаботными, когда все должно быть не таким, как обычно. Подобно тому как указ Амана об истреблении евреев обратился против него самого и он был повешен на той же виселице, которую готовил для Мордехая, мы отмечаем день, когда все встает с ног на голову.

Синагога была украшена в том же духе. На передних рядах, где обычно молились члены правления, кто-то рассадил мягкие игрушки в масках героев мультфильмов. От нер тамид разбегались бумажные гирлянды, а бима была покрыта красной скатертью в белый горошек. Даже раввин переоделся в гавайскую рубашку. Миссис Леви пришла в усыпанных стразами темных очках и подбила Хелен Шайовиц завязать волосы желтой лентой. Ципора Ньюбергер принесла с собой широкополую шляпу всех цветов радуги, чтобы, если хватит духу, надеть ее потом поверх парика. Из всех взрослых одна лишь Бат-Шева пришла в настоящем карнавальном костюме, и это неудивительно. Она оделась царицей Эстер, героиней пуримской истории. Волосы под короной из золотой бумаги она затейливо уложила в косы, а сама облачилась в длинное пурпурное платье, расшитое бисером и пайетками. На шее была повязана сверкающая серебром ткань, эффектно развевавшаяся при ходьбе.

И все же мы старались не думать о Бат-Шеве, а слушать, как читают Свиток Эстер. Артаксеркс, царь Персии, устроил пир в столице Шушан и приказал своей жене Вашти выйти к ним. Она отказалась, и захмелевший царь велел казнить ее. На следующий день он проснулся, преисполнясь сожалений о содеянном. Его визирь Аман посоветовал созвать девушек со всей страны и выбрать среди них новую царицу. И в конце концов Артаксеркс выбрал Эстер, не зная, что она еврейка. Когда позднее Мордехай, дядя Эстер, не склонился перед Аманом, тот в гневе решил истребить всех евреев Персии. Узнав об этом указе, Эстер явилась пред очи царя, открыла ему, что она еврейка, и просила за свой народ. Царь послушал ее, повесил Амана и назначил визирем Мордехая. Евреи Персии отомстили своим врагам, и все были веселы и счастливы.

Однако в этом году в Мемфисе мы увидели Шушан наших дней. Страшный указ был издан против нас, и только в нашей власти было его отменить. Как бы Бат-Шева ни воображала, что спасает наших дочерей, мы-то знали, что на самом деле мы и есть Эстер нашей истории, добродетельные и прекрасные, пытающиеся спасти общину, ради которой мы столько трудились. Всякий раз, как произносилось имя Амана, синагогу по традиции заполняли крики недовольства, шипение, шум трещоток, топот ног, даже звуки трубы. Так мы старались стереть память об Амане, показать, что можем одолеть любого врага, который задумает погубить нас, и теперь к этому примешивалась надежда, что нам удастся справиться со всеми невзгодами, выпавшими на нашу долю.

На следующее утро миссис Леви занесла свою шалах манот Наоми Айзенберг и поинтересовалась, как Наоми относится к тому, что ее дочь вечером собирается на сеуду к Бат-Шеве.

– Целиком за, – ответила Наоми. Она спрашивала Бат-Шеву, понимает ли та, отчего люди очень недовольны, что их дочери идут к ней. Бат-Шева покачала головой: она ничего не может с этим поделать. Девочки уже месяц жаловались, что раввины приглашают мальчиков на сеуду в Пурим и разрешают им пить сколько влезет, а девочкам вечно некуда пойти. Бат-Шева пообещала позвать их к себе и не может нарушить слово. Она понимает, что кто-то этому не рад, но она должна делать то, что считает правильным. Когда все наконец увидят, как много она делает для девочек, то, может быть, изменят свое мнение.

Наоми пересказала все это миссис Леви, и миссис Леви нисколько не удивилась. Она давно заметила, что Бат-Шева пытается вести себя как ни в чем не бывало, как будто можно продолжать в том же духе, не обращая внимания на общее недовольство. Но долго это не продлится, порешила миссис Леви. Рано или поздно мы положим конец ее штучкам. Миссис Леви всучила Наоми гостинцы и стремительно двинулась вниз по улице.

Арлина Зальцман пристроила свои шалах манот на заднем сиденье машины, и желтые пакеты съезжали на пол всякий раз, как она притормаживала. Сын Дэвид оставлял их у дверей, но она взяла машину, потому что пакетов было много и в руках всё не дотащить. Бекки Фельдман разносила свои подарки сама – Шира лишь презрительно расхохоталась, когда Бекки позвала ее с собой, – и как раз поравнялась с машиной Арлины.

– Какие планы на сеуду? – крикнула Бекки в приоткрытое окошко.

– Идем к моим родителям, – ответила Арлина. – Но без детей. Дэвид будет у Фишманов, а Илана собирается к Бат-Шеве.

– Шира тоже, – сказала Бекки. – И я совсем не рада. Но она такая мрачная последнее время, я побоялась запрещать, а то она совсем взбеленится.

Покончив с доставкой и вернувшись по домам, мы обнаружили у себя на ступеньках маленькие пакетики с гостинцами, на которых значились имена наших дочерей, а не всех семей, как мы привыкли. Девочки открыли карточки, но там не было никаких пожеланий, никакого «Счастливого Пурима!». Просто маленькая буква Б внизу, выписанная на манер бабочки. От того, что нас вот так вынесли за скобки, мы только острее почувствовали, что праздник получился не такой, как обычно. Как будто это наши дочери были взрослыми, со своими собственными друзьями, а мы – малыми детьми, которых еще рано звать в компанию.

Празднование шло полным ходом, и карнавальный дух наполнил нашу общину. Наш традиционно спокойный квартал будто раскрасили безумными, даже кричащими цветами, более сочными оттенками, более смелыми мазками. На лужайках здесь и там валялись конфетные фантики, завитки ленточек от шалах манот, обрывки ярко-розовой и оранжевой оберточной бумаги. Наши мужья раньше вернулись с работы и уже выпивали со своими друзьями – эта пуримская мицва неизменно соблюдалась со всей добросовестностью. Мы с трудом узнавали наших детей: мальчики переоделись в девочек, девочки – в мальчиков. Все в разноцветных париках и диких масках. Клоунский грим размазался, и аккуратно раскрашенные лица превратились в мешанину бело-красно-желто-синих разводов.

Когда пришел час сеуды, наши девочки заканчивали одеваться к Бат-Шеве. Она умудрилась уговорить их на карнавальные костюмы, хотя они еще с начала старшей школы забросили это дело. В день, когда можно вытворять все, что заблагорассудится, они вырядились панками с высокими начесами зеленого цвета в блестках. Они надели кожаные куртки и платья вырви-глаз и увешались гирляндами серебряных ожерелий. Они превратились в рок-звезд с густыми тенями на веках и алой помадой на губах. И мы ничего не могли возразить. Это был день, когда ни в чем не должно быть смысла.

Рэйчел Энн Беркович, чья Авива оделась хиппи, решила проводить ее до Бат-Шевы и посмотреть, кто во что нарядился. Чтобы не отставать, она тоже приоделась. На ней была ковбойская шляпа, которую иногда смеха ради носил муж, длинная джинсовая юбка, джинсовая рубашка и красно-белый клетчатый шарф.

Рэйчел Энн и Авива постучались, им открыла Бат-Шева в своем вчерашнем костюме царицы Эстер. Она обняла Авиву, но, увидев Рэйчел Энн, смущенно отстранилась.

– Не волнуйся, я не собираюсь задерживаться. Я знаю, что ты не имела в виду нас, стариков. Просто хотела полюбоваться на девочек, – сказала Рэйчел Энн.

Они вошли, и Рэйчел Энн осмотрелась вокруг. Бат-Шева преобразила весь дом. В столовой на покрытом серебряной бумажной скатертью столе сияла серебряная одноразовая посуда. Сверху было рассыпано конфетти, а каждый стаканчик и бокал украшен закрученными в спиральки ленточками. Это был стол, сервированный для настоящего пира, не уступающего торжествам Артаксеркса в Персии. Но больше Рэйчел Энн рассмотреть не удалось. Бат-Шева была очень приветлива, но вечеринка явно предназначалась для молодых. Даже в праздничном наряде Рэйчел Энн чувствовала себя не в своей тарелке. Она поцеловала на прощание дочь и отправилась домой, чтобы успеть все доделать к семейной сеуде.

Когда все девочки собрались, в доме у Бат-Шевы закипела жизнь. Не пришла только Шира Фельдман – ее несколько дней не было в школе, и, когда подружки позвонили справиться о ней, Бекки сказала, что Шира захворала. Но ее отсутствие было быстро забыто. Девочки знали о том, что происходит у нас с Бат-Шевой – мы от них ничего не скрывали, – и вечер у Бат-Шевы был их личной победой, подтверждением того, что они могут получить то, чего хотят. Наконец настал их черед: сколько лет они выслушивали рассказы мальчиков, как отлично те отрывались на сеудах у раввина, а теперь вот и у них будет собственная сеуда.

Началось все почти как у всех нас: Бат-Шева даже удосужилась приготовить нормальный ужин и явно очень гордилась собой, когда подавала его на стол. Она сделала морковный суп, и картофельный кугель, и пирожки с овощами. Единственными необычными блюдами были тофу с водкой и покрашенный зеленым красителем салат с пастой, который она со смехом выставила на стол, чтобы девочки еще пуще прониклись духом дня-перевертыша.

После ужина Бат-Шева запела пуримские песни, и девочки тоже подхватили, энергия била из них ключом. Потом Бат-Шева поднялась, чтобы пуститься в пляс. Она обернула накидку вокруг рук, и теперь серебристая ткань мерцала всякий раз, как она взмахивала ими. Она схватила Аялу и усадила себе на плечи. Девочки тоже повскакивали, каблуки громко стучали, голоса срывались. Посреди всего этого буйства кто-то включил рок-станцию на радио. Они уже праздновали не освобождение Богом евреев. Нет, они отплясывали под рок, празднуя бог знает что. Шира прибыла в самый разгар вечеринки, но едва ли перемолвилась с кем-то парой слов и даже не присоединилась к танцам девочек, которые выделывали такое, что мы и вообразить не могли: трясли бедрами, вихляли задом. Девочки плясали, пока у них в глазах не потемнело и все вокруг не превратилось в стремительное, едва различимое нечто. В полном изнеможении, с гудящими головами они рухнули на диван и на пол, переводя дух.

Мальчики не были приглашены к Бат-Шеве, во всяком случае, никто из девочек не признавался, что позвал их, но, когда танцы закончились, мальчики оказались во дворе перед домом. Девочки, заметив их, высыпали на улицу. Вскоре вечеринка переместилась на лужайку. Наши дети болтались по двору, сидели на крыльце, там и сям мелькали принесенные мальчиками бутылки пива. Девочки были так рады мальчикам, что Бат-Шева разрешила им продолжить отмечать в доме. Если они собираются гулять вместе на улице, значит, могут точно так же быть и внутри, добавила она с нервным смешком. Когда они гурьбой ввалились в дом, Бат-Шева выглядела растерянной: ее жилище было битком набито разгоряченными легкомысленными старшеклассниками. Но она явно не собиралась портить им праздник и всячески старалась шутить и смеяться вместе со всеми и смотреть сквозь пальцы на то, как они все развалились на диване и полу.

Было много версий того, что же случилось дальше. История, которой мы очень хотели верить, исходила от самых отпетых девочек, что само по себе не слишком успокаивало. К тому же в ней было слишком много явных нестыковок и противоречий. Они утверждали, что ничего не произошло. Да, мальчики пришли, да, они пили, да, было поздно, но ничего запредельного не случилось. Но более благонадежные девочки признались, что мальчики достали еще пива и передавали его по кругу. Девочки выпивали и пьянели. Один из мальчиков так набрался, что не мог отличить дня от ночи и принялся танцевать под все еще орущую музыку. Одна из девочек присоединилась к нему, и скоро уже целая смешанная компания мальчиков и девочек отплясывала посреди гостиной Бат-Шевы[14].

А мы тем временем сидели дома и недоумевали, куда запропастились наши дети. Наши мужья, напившись на своем Пуриме, отрубились, и мы были вынуждены справляться сами. Мы поглядывали из окон. В доме Бат-Шевы явно было больше народу, чем восемнадцать старшеклассниц, которые туда отправились. Но мы не были уверены и потому продолжали ждать, надеясь, что они вот-вот появятся. Мы дергались на каждый скрип, думая, что это наконец-то они, и каждый раз напрасно. Когда миновала полночь, а их все не было, Арлина Зальцман и Бекки Фельдман решили, что пора самим идти к Бат-Шеве. В округе все затихло, и все же Арлине и Бекки было не по себе выходить на улицу в такой поздний час. Лампы над входными дверями горели жутковатым желтым светом, и они опасались, что карнавальный персонаж набросится на них из-за дерева или кто-то в подпитии погонится за ними по улицам.

Когда Арлина с Бекки дошли до Бат-Шевы, веселье слегка угомонилось. Несколько мальчиков как будто потихоньку прокралось мимо, но так или иначе, когда Бат-Шева, на вид очень уставшая, открыла дверь, в доме были только девочки. Они лежали на диване, сидели на полу и увлеченно беседовали. По комнате было понятно, что здесь была безумная вечеринка. Журнальный столик задвинут в угол, подушки валяются на ковре. Конфетти, украшавшее скатерть, теперь оказалось на диване и в волосах у девочек. Тарелки разбросаны по всей комнате, а пустых стаканчиков куда больше, чем присутствующих девочек.

– Что здесь происходит? – воскликнула Бекки. – Вы вообще знаете, который час?

– Не знаю, дамы, кем вы себя возомнили, – сказала Арлина. – Но здесь вам не игры без правил.

Бекки и Арлина огляделись. Они ждали каких-то оправданий, что, мол, девочки потеряли счет времени, что как раз собирались уходить, что уже одевались, чтобы отправиться домой, но нет. Лишь жуткая вязкая тишина. И тут Бекки встрепенулась.

– А где Шира? – вскрикнула она.

Резкий нервный тон вырвал девочек из полузабытья, безумие прошедшего дня рассеивалось. Они заморгали, как будто только что пробудились, и осмотрелись вокруг.

– Она, скорее всего, пошла домой, – сказала Бат-Шева. – Я ее уже какое-то время не видела.

– Нет ее дома! Она наверняка все еще здесь, – настаивала Бекки.

В другое время Бекки, может быть, не так беспокоилась бы. Уже не раз случалось, что Шира говорила про одно место, а оказывалась в другом. Но их отношения в последние две недели были хуже некуда. Хотя Бекки и запретила дочери подавать документы куда-либо, кроме Стерна, Шира не послушалась. На неделе пришел первый положительный ответ – из Брауна (кто вообще знает про такую школу? Какая хорошая еврейская девочка станет там учиться?), и Шира была на седьмом небе от счастья. Но Бекки уже порядочно наслушалась о религиозных еврейских детях, которых в колледже заставляли читать Новый Завет и светских философов. А дальше пошло-поехало: они уже едят в некошерной столовой, поначалу просто салат, а потом и пиццу, а вскоре уже ходят на вечеринки по пятницам и на футбол в субботу днем и живут в смешанных общежитиях с общими ванными. К концу семестра религия выброшена в окошко. Бекки не допустит, чтобы это произошло с ее дочерью. Она в клочья изорвала письмо о приеме и заставила Ширу написать ответ, что она не сможет посещать занятия.

С тех пор Шира с ней не разговаривала. Она отказалась ходить в школу, не помогала готовить шалах манот и пропустила чтение Свитка Эстер. Целыми днями она валялась в кровати и смотрела телевизор. Как трудно ни было с Широй раньше, Бекки видела: что-то серьезно и, быть может, необратимо переменилось.

– Пожалуйста, скажите, где моя дочь, – умоляющим голосом произнесла Бекки.

Бат-Шева глянула на девочек, но и они, похоже, ничего не знали. Все по-прежнему молчали, и Бат-Шева повернулась к Илане. Они с Широй были лучшими подружками, и кому как не ей знать, где та прячется. Все воззрились на Илану, и она расплакалась.

– Я не знала, что предпринять. Она уже все решила. Я никак не могла уговорить ее остаться, – причитала она.

– Ты о чем? – не поняла Бат-Шева.

– Илана, если ты чего-то недоговариваешь, тебя ждут большие неприятности, – пригрозила мать.

Срывающимся голосом Илана рассказала, что произошло. Шира появилась на вечеринке позже всех и без костюма. Просто в серебряной маске в виде звезды. Она старалась вести себя, будто ей тоже весело, но Илана почувствовала: что-то не так. Когда Шира сняла маску, глаза у нее были красные и опухшие.

– Пойдем выйдем, – шепнула Шира. – Надо поговорить.

Встревожившись, Илана последовала за ней на улицу.

– Шира, что происходит? – спросила она.

– Я уезжаю, – сказала Шира. – Мы с Мэттом сваливаем отсюда.

Мэтт был нееврейским молодым человеком Ширы, его Ципора видела тогда в «Макдональдсе». Они познакомились в торговом центре и с тех пор тайно встречались. Мэтту был двадцать один год, и, по словам Ширы, они любили друг друга. Илана не знала, куда они отправились, только то, что они хотели быть вместе и это был единственный выход. Хотя Илана знала про Мэтта, она бы в жизни не подумала, что Шира выкинет что-то подобное. Они часами ныли друг дружке про школу, про родителей, про общину, и все же у Иланы не было идеи бежать от всего этого. Как бы ни было ей здесь душно, другой жизни она не знала.

– Ты уверена? Может, все-таки потерпишь еще хоть немножко? – взмолилась Илана. Она страшно перепугалась за подругу и надеялась, что ее еще можно остановить.

– Я больше не могу. Если сейчас не свалю, никогда отсюда не выберусь. Мэтт вот-вот заедет за мной. Вещи уже у него в машине.

Илана заплакала и, когда появился Мэтт, обняла Ширу на прощанье. Тут всегда непробиваемая Шира не сдержалась и, сев в машину, тоже расплакалась. Пока Мэтт выезжал с дорожки, она, обернувшись, махала Илане, которая провожала их взглядом до тех пор, пока машина не скрылась за поворотом.

– Простите, – сказала Илана матери, Бекки и всем девочкам, не сводившим с нее глаз. Бат-Шева была потрясена не меньше других. Она побелела и явно не верила своим ушам. – Но я же не знала, что делать. Она сказала, что должна отсюда выбраться.

– В каком смысле? – в голосе Бекки зазвенели истерические нотки. – В каком смысле – уехала? И ты ее отпустила? Стояла тут – и отпустила?

Илана расплакалась еще горше, и гнев Бекки обрушился на Бат-Шеву.

– Как ты могла это допустить? Да что с тобой вообще? Ты этого для нас хотела?

Бат-Шева молчала, она словно оцепенела, и это только пуще разозлило Бекки. Она схватила Бат-Шеву за плечи и хотела хорошенько тряхануть ее, как будто эта непонятная женщина была каким-то призраком, тайно прокравшимся в ночи и похитившим ее дочь. И если крепко ее потрясти, еще сильнее и еще – может, получится отогнать этот непостижимый ужас и вернуть все назад. Но вместо этого Бекки отпустила Бат-Шеву и в изнеможении осела на пол.

На следующее утро мы проснулись и протерли глаза. Нам казалось, будто мы стали участниками какого-то кошмара и теперь, даже выйдя из дремотного забытья, не могли понять, что было взаправду, а что нет. Мы все ждали, что вот-вот услышим хорошие новости: Шира передумала и вернулась домой, ее бегство было просто частью праздничного безумия, минутным затмением, плодом нашего воображения.

Но этого не случилось. До нас постепенно доходило, что бегство Ширы не выдумка; и мы делали то, что всегда делаем в тяжелые времена: мы носили супы и жаркое к Фельдманам. Мы сидели с Бекки, вглядываясь в ее красные глаза и измученное лицо, и пытались подобрать хоть какие-то слова. Хелен Шайовиц болтала о том, что заметно потеплело и весна не за горами. Рена Рейнхард пробовала завести разговор о Песахе – как много всего нужно успеть подготовить. Но любая тема наталкивалась на глухое молчание. Впервые в жизни мы притихли. Мы совсем не находили нужных слов.

Фельдманы обратились в полицию, но, поскольку Шире исполнилось восемнадцать и она уехала по своей воле, там ничего не могли сделать. Бекки стала каждый вечер названивать Илане – узнавать, не звонила или не писала ли ей Шира. Но никто ничего о ней не слышал; она просто-напросто исчезла. Мы вспоминали истории про бегства, о которых читали, про то, как люди живут на улицах в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, кормятся едой из помоек, побираются, творят вещи, о которых мы боялись говорить вслух. Мы слышали о таких случаях, но и помыслить не могли, что это коснется нас самих. И мы волновались за наших детей. Мы жили с ощущением, что они вот-вот тихонько ускользнут от нас; оказалось, что в сетке безопасности, натянутой под нами, зияют такие дыры, что дети с легкостью могут в них провалиться.

Мы пытались поговорить с нашими дочерьми. Мы присаживались на край кровати и спрашивали, что их тревожит. Мы хотели, чтобы они излили нам душу, признались, что совсем запутались и им нужны наша помощь и опыт, чтобы пережить непростой подростковый период. Мы хотели взять их на ручки и обхватить крепко-крепко, как в детстве. Но они отвечали, что не в настроении разговаривать. Макияж и модная одежда не могли обмануть нас – мы видели, что в них нет ни капли от искушенных взрослых, за которых они пытаются себя выдать. Мы целовали их в макушку и выходили из их комнат, отчаянно желая найти способ пробиться сквозь эту броню.

На той же неделе в продуктовом Хелен Шайовиц долго возилась у кассы. Она сдирала ценники с упаковок с хлопьями, отколупывала уголки этикеток. История с Широй совсем выбила ее из колеи.

– Кто бы мог подумать, что такое может случиться? – пробормотала она и тяжело вздохнула.

Рэйчел Энн Беркович стояла в очереди позади нее.

– Когда я отвела Авиву к Бат-Шеве, сразу поняла: что-то не так. Бат-Шева расстаралась и явно не хотела, чтобы я заходила, как будто я испорчу им все веселье.

В химчистке Наоми Айзенберг столкнулась с Рут Бернер, обе пришли сдать детские карнавальные костюмы, перепачканные после Пурима маком и шоколадом.

– Какой Пурим вышел, а? – заметила Рут.

– Я говорила утром с Бат-Шевой, она сама не своя, – ответила Наоми.

– Но Бат-Шева наверняка знала, что Шира что-то замышляет. Они ведь так сблизились.

– Она мне поклялась, что ни сном ни духом. Сказала, что была поражена не меньше нас. По-моему, ей даже тяжелее, чем нам. Она сегодня едва ходит, так ей плохо от всей этой истории.

– Но даже если ее прямой вины нет, уверена, что тут не обошлось без некоторого влияния на Ширу. Девочки без ума от Бат-Шевы, прикажи она – они бы и с крыши спрыгнули. И был период, когда она отходила от религии. Почему же и девочкам тогда не попробовать?

Спустя пару часов похожий разговор состоялся между Реной Рейнхард и Ципорой Ньюбергер.

– Я совсем не люблю это «я же тебе говорила», и тем не менее, – начала Ципора.

– Если ты была так уверена, что может произойти нечто подобное, почему ничего не предприняла? – поинтересовалась Рена.

– Я пыталась, но меня никто не слушал. Все считали, что я просто предвзята, но, видишь, в конце концов я оказалась права.

Толику удовлетворения от собственной правоты Ципора все же испытала, но в большей степени она чувствовала себя виноватой. Она не спала всю ночь, переживая, что не сделала всего, что могла, особенно после того как заметила Ширу в «Макдональдсе». Может, надо было взять да войти и заставить Ширу отправиться вместе домой.

Когда Леанна услышала про бегство Ширы, ей первым делом вспомнился их разговор с Бат-Шевой в «Шик перекусе». Значит, это есть цена свободы? – думала она. Она посмотрела на свою дочку Дину, которая читала книжку. Она была таким хорошим ребенком, послушным, милым и прилежным. Может, Бат-Шева права: чем больше ограничений, тем больше сопротивления. Ширу особенно донимали правилами, может, поэтому она и сбежала. Если же давать детям полную свободу, никогда не угадаешь, чем это закончится. Конечно, есть некая золотая середина, но как ее найти?

Миссис Леви пыталась отвлечься на домашние заботы. Она старалась уйти с головой в готовку, надеясь, что мерное жужжание миксера подействует умиротворяюще. Но все казалось таким пустым и бессмысленным. Что толку в домашних халах и яблочных пирогах, если не осталось детей, которые их съедят? Она пыталась спасти общину, но явно не преуспела. В ужасе от того, что, быть может, даже ей не по плечу эта битва, миссис Леви выключила миксер, отложила кулинарную лопатку, опустилась в кресло и принялась молиться. Она просила Всевышнего спасти общину, которую строила всю свою жизнь. После всего случившегося она чуть ли не кожей чувствовала, что наша община погружается на самое дно Миссисипи. То же, наверное, испытывали евреи, когда уничтожался Храм. Подобно мученикам, оплакивавшим объятый пламенем родной город, миссис Леви вдруг поняла, что готова жизнь положить на то, чтобы сохранить этот Южный Иерусалим.

Когда девочки вернулись в школу после праздника, там царила полная неразбериха. Большую часть времени они толклись в коридоре, вновь и вновь обсуждая, до чего невероятно это бегство Ширы. Учителя не понимали, что делать. Девочки были так подавлены, что ни у кого не хватало духу заставлять их штудировать математику или Хумаш.

Йохевед Абрахам сообразила, что пришел ее час, и решила вмешаться и проявить себя настоящим лидером. Девочки были по-прежнему страшно злы на нее из-за истории с марихуаной, когда она сдала Хадассу с Иланой, но теперь, когда над Бат-Шевой сгустились тучи, Йохевед могла реабилитироваться – могла стать их конфиденткой, новой крутой, молодой учительницей. Йохевед поговорила с директором, и он, пребывая в полной растерянности, разрешил ей поступать так, как она сочтет нужным.

Перво-наперво Йохевед переделала расписание уроков так, чтобы у девочек ближайшие несколько недель не было художественного класса.

Это объяснили тем, что девочки слишком загружены, чтобы еще и рисовать, и это отчасти было правдой. Им предстояло подготовить ужин с гамбургерами и хот-догами на вечер перед Песахом, когда наши кухни уже были кошерны для праздника и нельзя было иметь дома хамец[15]. Теперь они могли хорошенько обдумать меню, закупить продукты и следить за заказами столов, которые как раз посыпались один за другим. Но истинной причиной было то, что мы не могли позволить Бат-Шеве и дальше влиять на девочек. Любые достижения Йохевед были бы перебиты общением с ней.

Затем Йохевед собиралась придумать, как бы ей вызвать девочек на откровенность. Она вспомнила один фильм про подростка, совершившего самоубийство. Там директор школы на следующий день устроил собрание, чтобы все ученики могли поделиться своими сомнениями и тревогами. Йохевед представляла, как девочки откроются ей. Они изольют ей душу, пожалуются на то, как сошли с пути истинного; конечно, не обойдется без слез. Не в силах справиться с болью, девочки обратятся к ней за советом. Йохевед обнимет их, утешит, поможет подавить дурные наклонности, которым последнее время дали такую волю.

А когда это все произойдет, Йохевед сможет расспросить их о Шире и этом ее ужасном молодом человеке. Девочки будут так благодарны ей, что без утайки расскажут обо всем. И тогда Йохевед встретится с родителями и сообщит им все, что узнала. Ее не только полюбят девочки, она вдобавок станет героиней у женщин. И, может, тогда они наконец перестанут видеть в ней бедняжку Йохевед Абрахам, без пяти минут старую деву. Может, перестанут сводить ее с каждым подвернувшимся под руку мужчиной и хорошенько задумаются над качеством, а не количеством.

Все девочки были собраны в классе, парты расставлены в кружок, и Йохевед ждала, что сейчас-то они и начнут делиться самым сокровенным. Она принесла магнитофон с ненавязчивой еврейской музыкой, чтобы создать подходящее настроение. Про музыку она подумала, потому что это было очень в духе Бат-Шевы, и Йохевед смекнула, что правильнее будет заимствовать все, что только возможно. Но и с музыкой никто не спешил начать, и Йохевед сообразила, что именно ей как учителю и претенденту на роль конфидентки придется быть первой.

– То, что случилось с нашей общиной, не поддается описанию, – драматически произнесла она. – То, что содеяла Шира, затрагивает каждую из нас, и нам теперь надо справляться с последствиями ее поступка. Мы должны постараться извлечь уроки из этой ситуации, должны наконец осознать реальную опасность влияний извне. Мы должны признать, что нельзя доверять себе, когда речь идет о дурных наклонностях, которые таятся в каждой из нас, – сказала она, стараясь закончить поэффектнее.

Девочки молча глядели на нее.

– Какое вам дело до того, что Шира сбежала? Она же не была вашей подругой, – заметила Илана.

– Это ведь мы по ней скучаем, – добавила Ариэлла Сассберг.

Все разом заговорили о Шире, о том, что не представляют школы без нее. Они привыкли к ее чувству юмора, ее саркастичному отношению ко всему. Илана рассказывала, как они с Широй допоздна болтали по телефону, воображая, как у них все сложится в следующем году, когда они наконец уедут из Мемфиса. Ариэлла говорила: она не сомневалась, что Шира поступит во все колледжи, куда подавала документы, ведь она такая умная, она могла прочесть что-то очень замороченное и с ходу все понять. Девочки как будто даже и не замечали присутствия Йохевед. Они ни разу не спросили ее мнения или совета, как встать на путь исправления.

Пытаясь овладеть ситуацией, Йохевед громче включила музыку и потребовала, чтобы девочки рассказали ей все, что знают про Ширу и этого юношу. Но они лишь повторили то, что уже говорили своим матерям. Они знали, что Шира встречается с кем-то старше себя и не евреем. Они познакомились полгода назад, и он стал звонить ей, бросая трубку, если вдруг отвечала Бекки. Шира делала вид, что идет гулять с остальными девочками, и он ждал ее у боулинга или у кинотеатра, и дальше они уже уходили вместе. Иногда Мэтт гулял с ними, и девочки видели, как менялась при нем Шира. От ее вечного мрачного уныния не оставалось и следа, она делалась живой и игривой. Они помнили, Шира как-то сказала, что они с Мэттом мечтают уехать вдвоем, просто катить куда-нибудь без планов и целей, лишь бы не туда, где ей положено быть. Девочки молчали, потому что не хотели предавать Ширу. Несколько раз они порывались поделиться с кем-нибудь, может, с Бат-Шевой, но боялись, что навредят Шире.

Йохевед пристально посмотрела на них.