– Я никогда не думала, что все может этим закончиться. Но было чувство, что я не в силах этому помешать. Все, что было у нас с Бенджамином, ушло навсегда, и я осталась одна. И я думала, что, если бы кто-то оказался рядом, мне было бы легче.
– А потом?
– Мы решили, что должны прекратить, что самым главным между нами был Бенджамин, и нам обоим надо с этим покончить.
Бат-Шева выглядела страшно подавленной и смущенной, Наоми ни разу не видела ее такой.
– Потом мне было необходимо куда-нибудь уехать, – продолжила Бат-Шева. – Слишком много всего навалилось, и я надеялась, что здесь мне не будет так одиноко и я смогу начать все сначала.
Бат-Шева встряхнула головой, словно отгоняя эти воспоминания, и вымученно улыбнулась.
– Как знать? – сказала она.
Услышав все это от Наоми, мы были поражены. Мы уже привыкли всякого ждать от Бат-Шевы. Может, до прихода в иудаизм она и совершала подобные вещи. Но ведь потом она должна была жить в вере, а роман с женатым мужчиной уж точно не вязался с нашим пониманием веры. Мы пытались найти причины, объясняющие ее поведение. Она была одинока, она пережила страшную трагедию; кто из нас может знать, как поступил бы на ее месте? Но, как бы ни старались мы понять Бат-Шеву, забыть об этой истории было уже невозможно.
– Ну что ж, теперь все ясно, – объявила миссис Леви. – Она таки не религиозна.
Насколько было известно миссис Леви, никак нельзя быть религиозной и иметь роман на стороне, эти вещи несовместимы.
– Пожалуй, нет, – вынуждена была согласиться Хелен Шайовиц.
Новость облетала округу, а миссис Леви как раз отправилась проведать бедную миссис Ганц. Она была такой тихой, такой старенькой, что о ней частенько совсем забывали. Но она была близкой подругой дорогой матери миссис Леви, упокой Господь ее душу, и миссис Леви почитала своим долгом навещать старушку. Она испекла свои фирменные пирожки, которые всегда приносила в таких случаях в гости как своего рода визитную карточку.
Миссис Ганц была рада ее видеть – для любой из нас личный визит миссис Леви был особым событием. Поболтав о всякой всячине, миссис Леви изложила последнюю сплетню о Бат-Шеве, чтобы миссис Ганц почувствовала себя полноценной частью общины.
– О, я что-то такое уже слышала, – сказала миссис Ганц, пытаясь припомнить, где именно.
– Вот как! – Миссис Леви решила ей не перечить. Ну не могла миссис Ганц знать об этом больше самой миссис Леви.
– Да, мне кажется, дело было в парке на днях. Мими говорила про это, – ответила миссис Ганц, пытаясь навести фокус на свои воспоминания. – Может, она видела какую-то телепередачу, где у кого-то был роман на стороне, и Мими рассказывала о ней Бат-Шеве.
Миссис Леви вся подобралась. Возможно ли, что миссис Ганц случайно услышала нечто важное и даже не поняла этого? Если Бат-Шева и Мими говорили о любовной связи, то наверняка о той самой. Миссис Леви принялась усиленно потчевать миссис Ганц пирожками с чаем, и та потихоньку выдала все, что услышала в парке.
Мими с Бат-Шевой воскресным днем сидели на одеяле в парке Одобон. Аяла кормила уток в пруду остатками халы. Миссис Ганц кормила этих уток каждое утро ровно в десять – ей было приятно думать, что утки рассчитывают на нее. Она не подошла поздороваться, потому что была занята питомцами, а Мими с Бат-Шевой были так поглощены беседой, что не заметили миссис Ганц на скамейке прямо перед ними.
– Я знала, что это неправильно, – сказала Бат-Шева. – Я даже хотела пойти в микву, потому что так я хотя бы не буду совсем отрезана от веры. Но сознание того, что это неправильно, не помогало остановиться. Только вдвоем с ним я не чувствовала себя такой одинокой. Но стоило ему уйти, мне делалось только хуже.
– Бат-Шева, нельзя себя изводить, – промолвила Мими. – Все совершают ошибки, но важно извлекать уроки из прошлого и двигаться дальше. Тебе нужно сосредоточиться на том, какой большой путь ты проделала, а не копаться в том, над чем еще нужно работать.
– Я знаю. Но все же мне надо было удержаться. Когда я пришла в иудаизм, меня среди прочего очень захватила идея, что в ограничениях есть красота, что можно ощутить бо́льшую свободу, устанавливая запреты, чем когда всё в мире тебе доступно.
Мы понимали, почему Бат-Шева поделилась этим с Мими. Когда Мими спрашивала, как у нас дела, мы чувствовали, что она глядит много дальше наших никчемных ответов, прямиком в самые потаенные уголки наших сердец. Когда Эдит Шапиро беседовала с Мими, ей не приходилось говорить, что она почти свыклась со смертью мужа. Эдит полагала, что именно это хотят от нее слышать, ведь никому неинтересно знать, что боль так и не ушла, что и сейчас, четыре года спустя, она порой просыпается по утрам и горько сожалеет, что не умерла во сне. Но Мими давала понять, что совершенно нормально говорить о неприятном и печальном. Рена Рейнхард чувствовала то же самое: Мими была единственной, кроме Бат-Шевы, кому она могла рассказать о своих проблемах с мужем. Мими по несколько раз в неделю звонила узнать, как она, чтобы Рена не чувствовала себя одиноко.
И все же, пусть мы и привыкли, что Мими всегда вникала в наши проблемы, нас удивило, что она была так снисходительна к Бат-Шеве. Мы полагали, что прелюбодеяние – это черта, которую, коли уж перешел, назад дороги нет. Но миссис Ганц говорила, что Мими была сплошное участие, ни нотки осуждения, и мы недоумевали, было ли на свете что-то, что возмутит Мими, такой грех, на который не хватит ее сочувствия и понимания.
Несмотря на готовность Мими простить и забыть, Ципора Ньюбергер испытывала победоносное торжество: значит, все-таки было нечто неподобающее в том, что Бат-Шева ходила в микву. Она только запятнала мицву, используя микву во грехе. Ципора слыхала о женщинах, у которых был секс, нарушающий святость брака, и которые пытались обелить свой грех, ходя в микву. Просто извращение, так она считала. К тому же Ципора умела читать между строк в истории, которую поведала Бат-Шева Мими и Наоми. Хотя Бат-Шева старалась изобразить все так, будто роман возник из-за тоски по Бенджамину, Ципора прекрасно видела, что Бат-Шева из тех женщин, что охотятся на мужчин, даже женатых. Прелюбодеяние – это плохо, хуже не бывает. И причина самых скандальных происшествий.
Для Леанны Цукерман история с романом Бат-Шевы лишь подтвердила то, что она всегда в ней угадывала. Она видела, как Бат-Шеве одиноко, как она рвется сблизиться хоть с кем-то, пусть даже со старшеклассницами. Леанна знала, каково это. На первый взгляд у нее было все, чего не хватало Бат-Шеве: муж, многочисленная семья, община. Но это ничего не меняло. Если есть в тебе это одиночество, ничто не сможет его заглушить.
Новость о романе Бат-Шевы сильно задела за живое Рену Рейнхард. Выходит, она обратилась к Бат-Шеве за советом из-за своих проблем с мужем, а сама Бат-Шева была причиной точно таких же проблем еще в чьей-то семье. Она задумалась о той несчастной жене. Знала ли она об этой связи? Или только подозревала, как сама Рена? Сходила ли с ума всякий раз, как муж возвращался домой позже обычного? Перебирала бы снова и снова все, что он сказал, пытаясь найти хоть какие-то зацепки? Как бы ни помогла ей Бат-Шева в ее нынешней ситуации, Рена уже никогда не сможет обратиться к ней снова. На всем, что бы отныне ни сказала Бат-Шева, будет печать ее прошлого.
Теперь, зная это про Бат-Шеву, мы уже не могли так радоваться нашему плану с Аароном Фоксом. Несомненно, она скрывала то, что, как можно предположить, пришлось бы нам не по душе, и тогда мы задумались: а что еще она нам не рассказывает? И захочет ли теперь Аарон с ней знакомиться? Он ведь стал очень религиозным и вряд ли мечтает жениться на сотворившей такое.
Миссис Леви переключилась на других известных ей одиночек. Ее ниспосланным свыше предназначением, полагала она, было, среди прочего, найти мужа Йохевед Абрахам. Она прикидывала, будет ли это чересчур, если дать от имени Йохевед объявление в «Jewish Press». Хелен Шайовиц поняла вдруг, что со всей суетой вокруг стремительно надвигающейся свадьбы у нее совершенно нет времени думать о чем-то еще. И так неприятности валились одна за другой: фотограф, которого она наметила, был занят в тот день на другой свадьбе; оказалось крайне трудно найти платье матери невесты тон в тон персиковому оттенку декора в зале; получить идеальный свадебный торт можно было только с доставкой из Нью-Йорка.
Одной Джослин Шанцер удалось отбросить сомнения и продолжить делать дело. Она отлично знала, что успешная пара получается, только когда ведешь себя так, будто оба просто созданы для хупы. И, напоминала она себе, бывает и не такое. Она знавала и куда менее вероятные случаи, чем Аарон с Бат-Шевой. Если бы у них все сладилось, мы бы могли закрыть глаза на историю с женатым мужчиной. И если Аарон не узнает об этой истории, мы надеялись, что святость брака смоет печать греха. Джослин начала продумывать меню к пятничному ужину: ее знаменитая закуска «под лангуста» (рецепт почти тот же, что и с креветочным салатом), затем цыпленок барбекю, овощные оладьи и пирог из сладкой картошки с кремовым зефиром. Сытого довольного желудка бывает достаточно, чтобы захотелось пойти на второе свидание.
И вот знаменательный вечер наступил, и Аарон возвращался из синагоги с Джереми Шанцером. Он специально побрился, постригся и надел свой лучший костюм. На нем была недавно купленная черная шляпа, и выглядел он, будто всю жизнь провел в ешиве. Он стоял в коридоре, раскачиваясь с мыска на пятку и робея войти в гостиную – вдруг Бат-Шева уже там, а он не найдется что сказать.
– Она уже пришла? – спросил он шепотом у Джослин.
– Нет еще. Расслабься. Уверена, все будет прекрасно.
Аарон сел в гостиной вместе с Джослин и Джереми. От малейшего шума он нервно подпрыгивал. Только теперь Джослин заметила, что Аарон немножко нескладный. Может, Бат-Шева не обратит внимания, ну или хотя бы не сразу.
Двадцать минут спустя постучали Бат-Шева с Аялой, и Джослин кинулась открыть им дверь.
– Простите за опоздание, – произнесла Бат-Шева, но по виду не сказать, чтобы она спешила. Даже самую малость не запыхалась.
– Все хорошо. Я как раз закончила последние приготовления, – сказала Джослин, стараясь скрыть раздражение.
Она оглядела платье Бат-Шевы и расстроилась. Когда наши дочери ходили на свидания, они готовились по полной: наряды, макияж, идеальная укладка. Но Бат-Шева оделась в сто раз уже виденное нами черное платье-свитер, немного слишком облегающее, с серебряными пуговицами спереди. Вполне сносно (если не считать катышков в некоторых местах), но ничего особенного.
– Бат-Шева, это Аарон. Аарон – Бат-Шева, – представила Джослин. – Давайте начинать.
Все расселись, Аарон рядом с Бат-Шевой, как пожелала Джослин. Она сделала, что могла, чтобы вечер сложился как надо. Субботние свечи на столе вместо буфета, приглушенный свет, в центре – ваза с дюжиной длинных красных роз. Она взглянула на мужа, сидевшего напротив. Когда он ей улыбался, Джослин вспыхивала; у нее и самой появилось романтическое настроение.
Джослин посмотрела на Бат-Шеву с Аароном. Ни словечком не обменялись. Бат-Шева занималась Аялой, Аарон молчал, уставившись в тарелку. Тревожный звоночек прозвенел в голове Джослин: если Бат-Шева и дальше будет возиться с Аялой, у Аарона не будет ни малейшего шанса. Чтобы не допустить этого, Джослин на секунду отлучилась и вернулась с коробкой игрушек своих детей, которые она до сих пор хранила. Если Аяла будет играть с ними, Бат-Шева сможет переключиться на Аарона.
– Смотри-ка, Аяла, что у меня есть для тебя, – радостно произнесла Джослин и высыпала на ковер разных барби и мягкие игрушки.
Ни слова не сказав Аарону, Бат-Шева подвела Аялу к игрушкам и принялась играть с ней. Аарон несколько раз посматривал в их сторону, надеясь, что Бат-Шева все же вернется к столу, но та не обращала на него внимания. Джослин вспомнила совет, который давала собственным дочерям, когда они начали ходить на свидания, и которому в юности следовала сама: всегда давай почувствовать мужчине его важность. Всегда веди себя так, словно, что бы он ни сказал, ничего замечательнее ты не слыхала. Бат-Шева же весьма старательно поступала с точностью наоборот: она не давала Аарону шанса сказать хоть что-нибудь.
Но еще было время все поправить. Джослин вежливо, но настойчиво пригласила Бат-Шеву к столу, и они приступили к ужину. Все были заняты закусками, и Аарон неуверенно улыбнулся Бат-Шеве. Несколько раз откашлялся, нервно ломая руки, и наконец собрался с духом:
– Я слышал, вы из Нью-Йорка. Это должно быть интересно.
– А вы ведь из Блайтвиля. Там тоже наверняка очень интересно.
– Я там родился и жил почти всю жизнь. Но теперь надеюсь, что Мемфис станет моим домом, – сказал он и со значением посмотрел на Бат-Шеву.
Она не ответила на его взгляд. В руке у нее была полная ложка розового псевдолангуста.
– На вкус совсем как настоящий, – произнесла она.
– Благодарю. Придется поверить на слово, – ответила Джослин, стараясь не думать о контрабандном салате с креветками, спрятанном в морозилке.
– Когда я перешла в иудаизм, соблюдение кашрута было, пожалуй, самым сложным моментом. С шабатом было легко с самого начала, но про кошерное – некошерное приходилось постоянно себе напоминать. И много работать, чтобы это наполнилось смыслом. А у вас? Трудно было начать соблюдать кашрут? – спросила Бат-Шева Аарона.
Он опустил глаза, сгорая от стыда. Он хотел отгородиться от своего прошлого, сделать вид, что его просто не было. Все эти годы, что он нарушал слово Божие, висели над ним его личным страшным позором.
– Аарон, расскажите про свою работу в компьютерном магазине, – попросила Джослин.
Он рассказал, что ведет бухгалтерскую отчетность. Целыми днями сидит за столбцами цифр.
– Я люблю свою работу, – добавил он. – Мне нравится следить, чтобы все идеально совпадало.
Бат-Шева рассмеялась.
– Даже представить себе не могу что-то подобное. Я бы с ума сошла.
Он продолжал говорить о красоте точной отчетности, но Бат-Шева едва слушала. Вырез ее платья сложился в острый треугольник, быть может, чересчур глубокий, если бы не розовая заколка для волос, прихватившая края. Вместо того чтобы послушать или хотя бы взглянуть на Аарона, Бат-Шева игралась с заколкой, крутя ее между пальцев, и в конце концов та расстегнулась и упала на стол.
– Это Аялина, – улыбаясь, сказала она, как будто это все объясняло.
Аарон умолк и смущенно кашлянул. Бат-Шева снова сцепила края заколкой.
– Бат-Шева, расскажешь Аарону про свои уроки в школе? – попросила Джослин. Вечер давался много труднее, чем она ожидала. Но она надеялась, Аарон с Бат-Шевой хоть в этом сойдутся. Аарон очень обрадовался, когда Джослин сообщила ему, что Бат-Шева преподает: сказал, что такая работа явно не противоречит воспитанию детей и созданию еврейского дома.
Бат-Шева рассказала о художественных проектах, над которыми они работали с девочками. Как она поощряет их самовыражение через рисование. И уже замечает кое-какие перемены: они стали более уверенными в себе, более раскованными внутренне.
– Так прекрасно видеть, как они меняются. Как будто наблюдаешь, как они оживают, – сказала она.
Аарон сощурился, пытаясь определить, хорошо ли это.
– А что думают в школе? – спросил он наконец. Он не слишком разбирался в таких вещах, но был вполне уверен, что иудаизм не поощряет свободу самовыражения и творческое начало.
Бат-Шева улыбнулась.
– Почему? Вы считаете, нельзя быть религиозным и в то же время свободным и творческим?
– Нет, не совсем так, – ответил он и заерзал на стуле.
Слушая их разговор, Джослин наконец поняла, что за безумная идея была свести их вместе. У них же нет ну просто ничего общего. Розы с догоревшими свечами теперь казались насмешкой, досадным напоминанием о ее радостном предвкушении. Ужин бесповоротно катился под откос. Редкие обмены репликами сменялись долгими паузами. Джослин попробовала завести разговор о самых красивых туристических достопримечательностях Мемфиса, которые им обоим, новичкам в городе, быть может, стоило бы осмотреть вместе. Безуспешно. В конце концов Джослин решила, что тишина и то лучше, чем полнейшее фиаско. Она поднялась, чтобы принести пирог с шоколадным кремом, надеясь, что повисшее молчание спишут на исключительно плотный десерт.
Аарон ушел, не сказав на прощание даже «Я вам позвоню», и Джослин принялась обрабатывать Бат-Шеву. Если она захочет, Джослин попробует уговорить Аарона на еще одну встречу.
– Что скажешь?
– Он хороший, но совсем не для меня, – ответила Бат-Шева.
– Но почему? – недоумевала Джослин. Она не могла взять в толк, почему Бат-Шева так упрямится; тут уже нет-нет, а подумаешь, что она и вовсе не собирается снова замуж. – Нельзя вечно оставаться одной. Что ты будешь делать, если больше не выйдешь замуж?
– Я не готова что-то делать через силу.
– Но как же Аяла? Ей нужен отец, так же как тебе нужен муж.
– Нам и вдвоем прекрасно, – сказала Бат-Шева, присев на корточки, чтобы застегнуть Аяле пуговицы на пушистом красном пальто. На улице было холодно, и она натянула ей на голову капюшон и завязала веревочки под подбородком. Затем поблагодарила Джослин за ужин, пожелала ей хорошей субботы и ушла.
То, что Бат-Шева наотрез отказалась дать шанс бедному Аарону, навело нас на размышления. Мы были уверены, что это лишь вопрос времени, что рано или поздно Бат-Шева все же станет одной из нас. Мы к ней уже прониклись, и многие считали ее близкой подругой. Мы тешили себя картинами ее свадьбы и благополучной семейной жизни. Но стоило нам сгладить какую-то одну шероховатость, как немедленно возникала новая. Мы даже думали: может, Бат-Шеву не интересует замужество, потому что ей просто ни к чему нечто столь традиционное? Как известно, она вполне способна на сексуальные отношения вне брака. Может, это и есть то, что ей нужно.
Миссис Леви усмотрела в ее равнодушии к Аарону явный признак того, что мы с Бат-Шевой хотим очень разного. Одно дело не выходить замуж, потому что не за кого, но для Бат-Шевы это, несомненно, было сознательным решением. Что могло плохо повлиять на девочек-старшеклассниц – им могло вздуматься, что можно быть одинокой и счастливой. Йохевед Абрахам была безоговорочным примером того, как ужасно быть не замужем. И тут, при мысли о бедняжке Йохевед, в ее голове зазвонило и замигало. Миссис Леви хлопнула себя по лбу: Йохевед Абрахам и Аарон Фокс. Они же созданы друг для друга, просто идеальная пара. Это же всю дорогу лежало у нее прямо под носом, но она была слишком занята пристройством Бат-Шевы.
У Эдит Шапиро после провального свидания добавилось поводов для беспокойства за Йосефа. Она обратила внимание, как им с Бат-Шевой легко вместе. Может, Бат-Шева положила на него глаз и поэтому не проявила интереса к Аарону Фоксу? Эдит Шапиро очень воодушевилась по поводу плана свести их вместе, потому что, если Бат-Шева станет встречаться с Аароном, все будут при па́рах, и Йосеф сможет наконец сосредоточиться на учебе и своем будущем. От того, что Бат-Шева была по-прежнему свободна, у Эдит возникало ощущение, что община шатается, как стол с хромой ножкой.
Ципора Ньюбергер сочла, что теперь самое время еще раз поднять вопрос о Бат-Шеве и микве. Может, все это связано. Может, Бат-Шева не желает, чтобы ее с кем-то знакомили, потому что у нее здесь тайный роман. И поэтому-то она и ходит в микву. Если она сделала это однажды (а то и не однажды – кто теперь поручится?), почему бы не повторить?
Мы старались занять голову разными другими делами. Напоминали себе, что надо быть терпеливыми: Бат-Шева все еще продолжала взбираться по ступеням лестницы к более серьезному и полному соблюдению законов. И после того, что мы о ней узнали, мы понимали, что этот путь совсем не легок. Но нам не удавалось забыть о ее прошлом. Мы представляли, как она флиртовала, как, быть может, откидывала назад волосы и улыбалась, как просто ей было открыться перед кем-то. Размышляя обо всем этом, мы начинали сомневаться, что Бат-Шева когда-нибудь станет одной из нас.
Что еще хуже, в это время года всегда было затишье, никаких праздников, чтобы мы могли отвлечься, – лишь монотонное течение будничной жизни. Каждый день похож на вчерашний, бесконечная стирка, дети, которых надо развозить то туда, то сюда, готовка. Вдобавок похолодало. Дни напролет не показывалось солнце, и мы сидели по домам, перебегая лишь от двери до машины и до магазина. С голыми деревьями, подмерзшей бурой травой Мемфис уже не был красив. Он был уныл и сер. Стал похож на любой другой город.
11
Когда до Хануки оставалась всего неделя, мы снова окунулись в заботы, головы были заняты подарками, украшениями и вечеринками. Но весь город вокруг был поглощен Рождеством. Не так-то просто отмечать Хануку в городе, целиком раскрашенном в красное и зеленое. Мы старались отвлечься, воображая себя Маккавеями, которые противостояли эллинам и разгромили превосходящих численностью и могуществом греков. И в награду Господь сделал так, что единственного найденного ими кувшинчика неоскверненного масла для меноры хватило на восемь дней. Но все же было что-то замечательное в рождественской иллюминации, во всех этих разноцветных огнях и украшениях на лужайках и домах. Мы брали детей в город полюбоваться на это великолепие, медленно проезжая на машине и останавливаясь перед самыми впечатляющими композициями: подсвеченными Сантами в санях с оленьей упряжкой, снеговиками из пенопласта, увитыми гирляндами белых лампочек, деревьями, мигающими то красным, то зеленым.
Однако в этом году кое-что привлекло наше внимание в нашем собственном квартале. Однажды в воскресенье, за пару дней до Хануки, Бат-Шева села в машину, усадила сзади Аялу и двинулась вниз по улице. Сначала остановилась у дома Йосефа. Посигналила, но не успела и руки с клаксона убрать, как выскочил Йосеф и запрыгнул на переднее сиденье. Затем доехала до дома Фельдманов и посигналила, думая, что и Шира сейчас тоже выскочит. Но нет. И тогда Бат-Шева загудела так, что Шира услыхала бы, даже спи она беспробудным сном. Но Шира не появилась. Бат-Шева не собиралась сдаваться. Не заглушая мотора, она вылезла из машины, подбежала к двери и постучала.
Ей открыла Бекки, явно не удивленная появлению Бат-Шевы. Они с Широй много времени проводили вместе, в школе и не только. Шира утверждала, что с Бат-Шевой можно по-настоящему общаться, что та не достает ее разговорами о том, что ей делать, чего не делать, и, хотя Бекки была рада, что Шира заметно приободрилась, замечание восприняла как камень в свой огород.
– Я за Широй. Она помогает мне с одним проектом, – сообщила Бат-Шева.
Бекки хотела расспросить поподробнее, но тут из комнаты вылезла Шира. На ней был старый мешковатый свитшот, нижняя юбка торчала из-под джинсовой – так нынче одевались девушки.
– Я готова, – сказала она Бат-Шеве, едва взглянув на мать.
Бат-Шева улыбнулась Бекки и распрощалась, оставив ее с ощущением, что она здесь лишняя. Бекки вспомнила, как в детстве Шира любила бывать с ней. Как же она тосковала по временам, когда они вдвоем ездили за покупками и готовили ужин, а Шира смотрела на мать с обожанием.
Бат-Шева тронулась дальше. Никто не знал, куда она поехала, но через час они уже вернулись. Машина была доверху завалена свертками, а из окна торчали доски. Они вытащили покупки и отнесли их на задний двор Бат-Шевы. Весь день оттуда доносились стук молотков, визг пилы и смех, но мы так и не знали, что они там затеяли; нам ничего не рассказали о проекте и не предложили поучаствовать.
Единственной, кого позвала Бат-Шева, была Мими. Она зашла с пакетом печенья, и ее голос слился с их болтовней. Наверное, нам стоило бы уже привыкнуть: Мими с Бат-Шевой были просто неразлучны. Мы старались не пускать мысли о том, что остались не у дел, напоминали себе, что куда дольше знаем Мими. И все же нам не давала покоя их дружба, и мы пытались найти ей какие-то объяснения.
– Раз Мими там, может, и нам прилично зайти, – сказала Хелен Шайовиц.
– Я бы на это не рассчитывала. Ясно же, что Бат-Шева готова сделать исключение и посвятить в свои планы одну только Мими, – возразила миссис Леви.
– А вдруг им нужна помощь? Мы бы могли прийти и справиться, – не сдавалась Хелен.
– Хелен, если бы Бат-Шеве требовалась наша помощь, она бы попросила, – ответила миссис Леви. – Очевидно же, что нас никто не ждет.
Нам претило, что в общине что-то происходит, но мы в этом не участвуем. Так у нас было не принято, мы чувствовали, что нас не подключают намеренно, и поэтому было особенно важно знать, что же задумала Бат-Шева. Обычно стратегическое расположение дома миссис Леви помогало ей быть в курсе, но, живя напротив, она никак не могла видеть, что происходит на заднем дворе. В дальнем правом углу с ним граничил двор Дорин Шейнберг, но много лет назад они обнесли свой участок высокой изгородью, так что теперь им не было ничего видно.
Мало-мальски что-нибудь разглядеть мы могли только со двора Хелен Шайовиц, тремя домами дальше. Поздно ночью Хелен, в надежде, что ей удастся хоть что-то для нас разведать, стояла на цыпочках у забора и всматривалась вдаль через ограды. Посреди двора Бат-Шевы стояло нечто высотой под два с лишним метра, укутанное старыми простынями в цветочек. Оно было высокое и широкое, но больше ничего понять было невозможно. Мы чуть голову не сломали, но не смогли придумать, что же эта странная троица могла учудить.
На следующий день Ципора Ньюбергер столкнулась с Бат-Шевой перед школой – и, лишь завидя ее, испытала сильнейшее раздражение. Она никак не могла взять в толк, почему Бат-Шеве непременно надо выделяться. Ведь она уже немало времени здесь прожила и должна была уяснить местные порядки, почему же нельзя постараться и влиться в общество? С той первой встречи в микве Ципора вела себя с Бат-Шевой сдержанно-вежливо. Ей не удавалось снова вернуться к теме неподобающего использования миквы, и она выжидала, когда подвернется подходящий момент.
Ципора изобразила улыбку и двинулась навстречу.
– С вашего двора вчера доносился такой грохот, что я уже начала волноваться, все ли в порядке.
Бат-Шева улыбнулась.
– Все отлично.
Не сдаваясь, Ципора переспросила, что же там такое происходило.
– Не волнуйтесь, Ципора. То, что я делаю, совершенно кошерно. – Бат-Шева засмеялась и подмигнула ей.
Ципора ушла с ощущением, что поводов для недоверия только прибавилось. Если ей нечего скрывать, почему она увиливает? Будь на месте Ципоры Леанна Цукерман или Наоми Айзенберг, она бы им рассказала. Всегда она с ними смеется и болтает без умолку. И Мими тоже включили в эту компашку. Но Ципора явно не была в числе избранных. Наглости Бат-Шеве не занимать, заключила Ципора. Она попыталась помочь ей более добросовестно соблюдать законы иудаизма, и вот, значит, как ей отплатили. Ципора отошла, лишь припомнив, что и в библейские времена пророков частенько недолюбливали в общинах.
Из Аялы тоже не удалось вытянуть ни словечка. После уроков она болталась по коридорам, поджидая Бат-Шеву, которая заканчивала убираться в классе, и тут ее увидела Бекки Фельдман.
– Похоже, у вас на заднем дворе творится что-то интересненькое, – начала Бекки.
– Да! – горячо согласилась Аяла.
– Можешь рассказать мне, золотце? Я никому не скажу. Моя дочка вам помогает, так что ничего страшного, если я узнаю.
– Нет. Это сюрприз, – твердо ответила Аяла и убежала к матери.
Чуть позже в тот же день миссис Леви встретила в синагоге Йосефа, который выходил после занятий с отцом.
– Я смотрю, ты все время занят, – заметила она.
Йосеф кивнул, но ничего не ответил.
– Я смотрю, у тебя работы по горло с Бат-Шевой – что-то она там делает у себя на заднем дворе.
– Я просто помогаю ей кое в чем, вот и все, – промямлил он.
От миссис Леви не укрылось, как ему было неловко. Может, его против воли втянули в это дело? Но такой уж он – всегда готов прийти на помощь, даже если не хочется. Она вспомнила, как он все старшие классы вел в синагоге занятия в молодежной группе просто потому, что больше никто не согласился.
– Но ты же знаешь, что она задумала, – не унималась она.
– Я обещал Бат-Шеве ничего никому не говорить, – ответил Йосеф.
Тут уж миссис Леви ничего не могла поделать. Но она докопается, дайте время. Может, Бат-Шева вздумала, что теперь она верховодит общинной жизнью. Ну так ей придется запомнить, что в Мемфисе ничего не происходит без участия миссис Леви. Ну или без ее совета, на худой конец.
В первый вечер Хануки мы как раз выставляли меноры в окна наших домов, когда увидели Бат-Шеву, Йосефа и Ширу, которые что-то тащили на лужайку Бат-Шевы. Аяла семенила сзади, держась за простыню, прикрывавшую загадочный предмет. Они остановились посреди лужайки. Подморозило, но Бат-Шева была без пальто – зеленое бархатное платье плотно облегало грудь и широко расходилось книзу, едва прикрывая колени. Волосы развевались во все стороны, но она даже внимания не обращала. Ее слишком занимал их сюрприз, чтобы замечать что-то еще. Шира стояла рядом и тоже без пальто. Они разговаривали и смеялись, как закадычные подружки-ровесницы. Йосеф поглядывал на другие дома, надеясь, что нам сейчас некогда смотреть по сторонам. Как бы не так – как можно пропустить то, что происходит у нас прямо перед носом?
Мы собрались у окон – кто поднял жалюзи, кто раздвинул шторы – и ждали, что же будет. Чтобы разглядеть получше, наши дети выстроились у ее лужайки. Мы не посмели их остановить, но, даже если бы и решились, вряд ли бы они нас послушали. На долю секунды нам захотелось, чтобы между нами с Бат-Шевой все стало как прежде. Мы вспомнили, какой чудесный получился Суккот, когда мы все собрались у нее на дворе. Но мы одернули себя, что в этот раз нас никто не пригласил, и все же остались дома.
– Не стесняйтесь! – пригласила детей Бат-Шева. Их смущало наше нежелание присоединиться.
И они, как всегда, послушались; в очередной раз она собрала вокруг себя наших детей. Она купалась во внимании и не снимала покрывала, пока все не подошли поближе. Появилась Мими и встала за детьми, наблюдая за происходящим. Теперь, когда дети были подле нее, а мы – у окон, Бат-Шева сорвала простыни, открыв нашим взорам самую большую менору, что нам доводилось видеть. Сделана она была из выкрашенных в серебро досок, и все восемь светильников ждали, чтобы их зажгли.
Мы уговаривали себя, что нет в этой меноре ничего особенного. Мы сразу заметили, сколько в ней недостатков – кричащая, претенциозная. Хотя нам было заповедано славить чудо Хануки, мы и так уже слишком отличались от наших нееврейских соседей, чтобы лишний раз тыкать им этим в лицо. А какой пример Аяле? Она вырастет, полагая, что совершенно нормально всем и каждому сооружать гигантские меноры. Мы сомневались, не противоречит ли это вообще еврейским законам? Мало ли, может, существует какой-нибудь запрет на подобные творения.
И все же мы не могли отвести глаз от этой огромной горделивой меноры, которая возвышалась на фоне темнеющего серо-голубого неба, от ее чистых и простых линий. Она принесла чудо тех давних-предавних времен прямо в наши дворы, и мы уже жалели, что не додумались до чего-то подобного сами. Благодаря меноре Бат-Шевы мы почувствовали, что теперь нам больше не нужно жадно разглядывать рождественские декорации в городе. У нас и самих наконец есть на что полюбоваться.
– Пора зажигать свечи, – объявила Бат-Шева детям и протянула Йосефу коробок со спичками.
Йосеф зажег служебную свечу шамеш, а Бат-Шева усадила Аялу ему на плечи. Вытянувшись изо всех сил, Аяла зажгла от шамеш первый светильник. И они втроем запели благословение: Благословен ты, Господь, Владыка Вселенной, освятивший нас Своими заповедями и повелевший нам зажигать ханукальный огонь, сотворивший чудеса для наших отцов в те дни, в это же время, давший нам жизнь, поддержавший нас и давший дожить нам до этого времени. Бат-Шева приобняла Ширу, пытаясь вовлечь и ее. Шира скорчила рожицу, но шутливо, без раздражения. И нехотя, но все же запела, и, несмотря ни на что, ей было хорошо.
Когда Бат-Шева запела «Маоз цур», наши дети подхватили. Они разучивали песню в школе и знали слова наизусть. Они раскачивались взад-вперед, повторяя за Бат-Шевой. Она целиком отдавалась пению, и ее совершенно не заботило, слышен ли ее голос в конце улицы, разносится ли по кварталу и дальше, через весь город.
Нам предстояло петь те же песни дома, когда мужья вернутся с работы, и мы гадали, будут ли наши дети петь их с тем же чувством, не померкнет ли это настроение первого вечера Хануки. Как бы ни старались мы себя убедить, что ничего не поменяется, что зажигание свечей будет особенным, что бы там ни сотворила Бат-Шева, мы знали, что теперь уже все будет не так: неповторимость момента, когда горит лишь одна из восьми свечей, в этом году была утрачена.
Когда Бат-Шева допела, мы снова занялись нашими менорами. Поставили их на подоконники, очистили от прошлогоднего воска, подстелили фольгу на буфеты и столы, куда тоже ставили подсвечники. Дети принесли свои самодельные меноры, которые смастерили на уроках Бат-Шевы. Все были разные. Из глины, из разных ненужных железяк и банок из-под газировки, раскрашенные в разные цвета, обклеенные бусинами и пестрыми керамическими плитками.
Позже вечером, когда мы смотрели в окна, первыми в глаза бросались именно эти самодельные меноры. Они выделялись на фоне других, как будто свечи в них горели сильнее, набираясь яркого света от меноры во дворе Бат-Шевы. Мы продолжали праздновать Хануку, мы натирали картошку для латкес, поджаривали их до золотистой корочки, раздавали детям подарки. Но мы не могли отмахнуться от присутствия Бат-Шевы, потому что она была в каждом нашем окне, среди каждого из нас.
12
Кому ведомы пути Господни? Кто скажет, почему одно проистекает из другого? Мы знали лишь, что после Хануки жизнь нашей общины окончательно покатилась под откос.
В январе старшеклассницам всегда устраивали школьные поездки, чтобы у них не случилось зимней хандры. В прошлом году они побывали в Сент-Луисе, в позапрошлом – в Новом Орлеане, а до этого доехали аж до Чикаго. Теперь предстояло путешествие в Гатлинбург, штат Теннесси, городок в Смоки-Маунтинс. Большую часть года они собирали деньги на поездку; выручка от всех этих пицц на продажу и завтраков матерей с дочерьми шла на оплату пяти дней в горах.
Раньше с ними ездили разные учителя, но теперь в процессе подготовки выяснилось, что никто не хочет их сопровождать. Жена директора была беременна и не могла рисковать, Йохевед Абрахам решила, что не справится. Она отговорилась тем, что неважно себя чувствует, что ее стало укачивать в машине, но на самом деле она просто догадывалась, что девочки от нее устали, и ей, разумеется, не хотелось быть там, где ее не очень-то ждут. У Рэйчел Энн Беркович, Рут Бернер и Арлины Зальцман причины не ехать были наготове – у них полно забот с мужьями и детьми, и еще чужих детей забирать-развозить, и мероприятия в Женском клубе помощи готовить.
Мы недоумевали, что же нам делать, и тут Мими предложила, чтобы с девочками поехала Бат-Шева.
– С ней будет весело, и девочки точно обрадуются, – сказала Мими и принялась нахваливать эту идею.
Ципора Ньюбергер поверить не могла, что Мими готова без колебаний отправить впечатлительных подростков в компании Бат-Шевы. Ведь Мими, как и Ципора, была религиозна, по-настоящему благочестива. Она не может не понимать опасности дурного влияния, чужеродных идей, неподобающего поведения перед глазами. И как-то вечером Ципора позвонила Мими и высказала свои соображения: Бат-Шева явно не лучший пример для подражания, и нет твердого ощущения, что ее суждения вызывают доверие.
– Я понимаю, о чем ты, – ответила Мими. – И догадываюсь, что ты не привыкла к таким людям, как Бат-Шева. Но я видела, как серьезно она заботится о девочках, и мне кажется, она прекрасно на них влияет.
В устах Мими это звучало так успокаивающе. Она всегда видела в людях лучшее, верила в их намерения, даже когда те не подтверждались действиями; она считала, что добро может родиться из любой ситуации. Все, что говорила Мими, было замечательно и мило, и все же Ципора испытывала разочарование. Она попробовала еще раз:
– Но как же те неподобающие вещи, которые совершала Бат-Шева? Откуда нам знать, что она не делает того же и здесь?
– Ципора, я знаю, ты веришь в возможность переменить себя через тшуву, – сказала Мими. – Подумай над смыслом Рош га-Шана и Йом Кипура – Господь дает нам жизнь с чистого листа, и мы должны делать то же и друг для друга.
– Да-да, конечно, – выдавила Ципора. Возразить eй было нечего, хотя о Бат-Шеве она все равно лучше думать не стала. Повесив трубку, Ципора почувствовала то же, что и в микве, когда не смогла убедить Бат-Шеву, что негоже ей туда ходить: твердо зная, что хорошо и что плохо, она почему-то не умела донести свою мысль до других.
– Не знаю, что нашло на Мими, но я бы ни за что не отпустила свою дочь с Бат-Шевой, – говорила в тот день Ципора Ньюбергер, прижимая к себе двухлетнюю девочку.
– Может, стоит тебе поехать? – предложила миссис Леви. – Ты будешь чудесным примером для девочек. Им будет так полезно провести с тобой эти дни!
Ципора засмеялась.
– Шутишь? У меня четверо детей, я никуда не поеду.
До сих пор Леанна Цукерман думала, что Бат-Шева будет отличной провожатой. Хотя у нее пока не было дочки-старшеклассницы, она не сомневалась, что Бат-Шева сумеет развлечь девочек, а им это было ох как нужно. Леанна видела, как им надоело выслушивать нравоучения о том, как следует поступать. С Бат-Шевой девочки уж точно хорошо проведут время, гораздо лучше, чем с Йохевед Абрахам. Даже если это означало, что кое-какие правила будут нарушены, оно того стоит. Однако услышав от всех одно и то же – как плохо может Бат-Шева повлиять на девочек, – Леанна поняла, что ее мнения никто не разделяет. Тогда она вспомнила, что именно Мими предложила кандидатуру Бат-Шевы, и решила ей позвонить.
– Просто хотела знать, что я не одна так думаю, – объясняла Леанна по телефону. – Иногда я чувствую, будто упускаю что-то, что ясно видят все остальные, и тогда начинаю сомневаться, не напрасно ли доверяю своему мнению.
– Конечно же, ты должна себе верить! – воскликнула Мими. – И я полностью с тобой согласна. Бат-Шева – именно то, что нужно девочкам. Я иногда переживаю, что до них не удается донести прекрасную сторону того, что означает быть религиозным. В их возрасте плохо воспринимают авторитеты, и я как раз надеюсь, Бат-Шева может им помочь увидеть красоту в вере.
– Я так рада это слышать, – сказала Леанна. Отрадно знать, что, хоть она и в меньшинстве, но зато в хорошей компании.
Ее уверенность окрепла после разговора с Мими, и теперь Леанна уже и с нами делилась своими соображениями.
– По-моему, у нее все прекрасно получится, – утверждала она. – Бат-Шева – именно то, что нужно девочкам.
С ней соглашалась Наоми Айзенберг.
– Девочки ее обожают, – говорила она. – Никогда не видела, чтобы хоть один учитель так их увлекал.
Глядя на свою шестнадцатилетнюю дочь Каялу, Наоми еще больше убеждалась в положительном влиянии Бат-Шевы. Обычно Каяла была болезненно стеснительной и с трудом общалась даже с однокашницами, которых знала всю жизнь. Но в последние месяцы Каяла начала потихоньку выползать из своей ракушки.
Со всей этой поддержкой, которую подогревала Мими, мы в конце концов неохотно попросили Бат-Шеву сопровождать девочек. Она тотчас же согласилась. Будет здорово, сказала она, как будто и сама снова стала подростком. Бат-Шева не подозревала о настроениях, гулявших среди нас последние недели, и сочла приглашение поехать с девочками еще одним подтверждением того, что она вливается в нашу жизнь. Она захотела взять с собой Аялу: как чудесно, сказала она, Аяла почувствует, будто у нее столько сестер.
Все еще очень переживая, что наши дочери проведут пять дней в компании Бат-Шевы, мы твердо обозначили несколько неукоснительных правил. У девочек должен быть час отбоя, никакой вольницы. Они будут носить скромные юбки и платья. И Бат-Шева должна неотлучно за ними присматривать. Мы вверяем ей наших дочерей и ждем от них и от нее ответственного поведения.
В день отъезда мы завезли девочек в школу. На парковке кипела жизнь, их разноцветные пальто и дорожные сумки даже хмурые небеса расшевелили. К нашему удивлению, Бат-Шева прибыла вовремя. Девочки уже толпились вокруг нее, хотя у них еще целая неделя была впереди. Они брали на руки Аялу, всячески ее тетешкали, рассказывали, какая она миленькая, и говорили, что она может всю дорогу сидеть у них на коленках. Загрузив вещи, они коротко попрощались. Мы глядели вслед уезжавшему автобусу и махали нашим девочкам, пока они не скрылись из виду.
Всю неделю мы волновались, как они там. Ариэлла Сассберг позвонила сообщить, что они благополучно добрались, а Нехама Шейнберг на пару минут позвонила среди недели, и это все. Нам оставалось лишь надеяться, что поездка устроена не зря и девочки вернутся полными сил и в хорошем настроении.
Когда они вернулись, только и разговоров было, что это лучшая из всех поездок, и не из-за катания на санках или долливудского парка развлечений, а благодаря Бат-Шеве. Она поднимала их пораньше, чтобы всем вместе помолиться у нее в номере, а не как обычно, когда каждая сама по себе поскорее пробегает текст молитвы, а то и вовсе пропускает. Из нее ключом била энергия. Первая просыпалась по утрам, последняя ложилась спать, а остальное время беспрестанно подбивала их то взобраться к водопаду, то подняться на подъемнике на вершину горы. Они и с Аялой сблизились, все наперебой рвались за ней присмотреть. А когда она засыпала, они допоздна сидели с Бат-Шевой и говорили о религии, о замужестве, о том, чем хотят заниматься после школы.
– Как вы поняли, что он и есть тот единственный? – спросила Илана Зальцман, мечтая услышать подробности о ее браке с Бенджамином. – Вас не беспокоило, что вы можете встретить кого-то получше?
Бат-Шева рассмеялась.
– Вы поймете. Не сможете представить никого другого. С Бенджамином я получила все, что мне нужно. Со всеми остальными сразу же могла сказать, почему ничего не выйдет. Иногда я все же продолжала встречаться, но отношения всегда заканчивались именно по той причине, которую я видела изначально.
– А зачем тогда вы продолжали встречаться? – спросила Хадасса Бернер. Она выросла с идеей, что на свидания ходят для того, чтобы найти мужа; никак не предполагалось рассматривать это как самостоятельное времяпровождение.
– Не знаю. Думаю, с каждым из молодых людей я что-то узнавала. И о себе узнавала какие-то вещи, которые иначе никогда бы не поняла.
Выслушав эти подробности из их жизни в поездке, мы с облегчением выдохнули. Может, Бат-Шева в конце концов и правда исправилась. Девочкам полезно послушать про положительные стороны брака, особенно от кого-то вроде Бат-Шевы. И очень мило, что они присматривали за Аялой; сидеть с ребенком – безусловно, хорошо и правильно, и нам было приятно, что наши дочки тоже старались, чтобы Аяла чувствовала себя здесь как дома. Все это явно пошло на пользу, потому что после поездки они меньше жаловались на невыносимые нагрузки в школе, меньше раздражались, когда их расспрашивали об уроках. Мы доверили Бат-Шеве наших девочек, и она вернула их полными новых сил и энергии.
Так, по крайней мере, мы думали до тех пор, пока не увидели фотографии. Нам не приходило в голову, что их нельзя смотреть, – это же фотографии из школьной поездки, и нам хотелось поглядеть, как там наши девочки проводили время. Это ведь не читать их почту или дневники, чего никто из нас (кроме Бекки Фельдман) никогда не делал. Поначалу снимки были вполне предсказуемыми: девочки на фоне Грейт-Смоки-Маунтинс, идут по пешим тропам у водопадов. Вот они в городке, на фоне магазина сладостей с гирляндами ирисок в витрине. И на горнолыжном подъемнике, и на желтых санках несутся вниз, с горы, подоткнув под себя юбки.
Но, приглядевшись попристальнее, мы забеспокоились. Мы не могли нащупать, что именно не так, но всем стало очевидно: девочкам явно было как-то слишком хорошо. Они никогда так весело не гуляли в предыдущих поездках, поэтому с трудом верилось, что обошлось без нарушения правил. Мы пытались хоть за что-то зацепиться. Но единственное, что смогли выудить, – на одной фотографии девочки были накрашены, на голове невесть что, а юбки задраны чуть не до середины бедра. Если они так выглядели, должна быть причина.
Когда мы стали их выспрашивать, они твердили, что все было в точности как они описали. Все дело во вспышке, на них и макияжа почти нет. А юбки кажутся короткими, потому что их подняло ветром. Ничего не удавалось выяснить, пока однажды вечером Хадасса Бернер наконец не сдалась и не рассказала матери всю правду.
Почти всю поездку Хадасса чувствовала себя не в своей тарелке. Девочки обсуждали мальчиков, фильмы и рок-группы, а она во всем этом не разбиралась. Не могла упомнить ни какой певец из какой группы, ни тексты песен, которые ей все казались на один лад. Совсем туго пришлось в последний вечер. Девочки дурачились, делая безумные прически и макияж. Хадасса тоже попробовала накраситься красной помадой и подвести глаза, но вовсе не собиралась выходить так на улицу. Но все решили в таком виде пойти гулять, и Бат-Шева не возражала. Сказала, что не может диктовать им, что носить; они достаточно взрослые, чтобы решать за себя. И тогда все надели самые обтягивающие блузки и закатали повыше юбки.
Хадасса не захотела в этом участвовать и вызвалась остаться в гостинице и посидеть с Аялой. Бат-Шева уговаривала ее пойти, сказала, что готова взять с собой Аялу, хотя было уже довольно поздно. Но Хадасса настояла на своем и с отвращением наблюдала, как девочки отправились в город при таком параде. Они вернулись, с хохотом обсуждая, как было весело, как на них пялились прохожие и свистели вслед. И Бат-Шева смеялась вместе с ними – она явно считала все это шуткой.
Единожды сняв с души груз, тяготивший ее с самого возвращения, Хадасса решилась выложить матери и остальное. Да, Бат-Шева говорила с девочками о замужестве, но потом разговор зашел и о сексе. Было поздно, Бат-Шева переоделась в ночную рубашку без рукавов, не ожидая, что девочки снова к ней зайдут. Девочки стали обсуждать то, о чем им даже думать не следовало, сравнивали свои истории с мальчиками, пытались представить, чего они еще не пробовали. И решили проверить, не спит ли еще Бат-Шева, и она их охотно впустила; сказала, что, уложив Аялу, чувствует себя одиноко. Девочки расселись на ее кровати и заговорили шепотом, чтобы не разбудить Аялу.
– Мы хотели вас кое о чем спросить, – начала Шира Фельдман. Она замолчала и оглядела остальных – убедиться, что не переходит черту, спрашивая о том, что они обсуждали.
– Вы можете спрашивать меня о чем угодно, – ответила Бат-Шева.
– Мы говорили… ну, знаете… – нервничая, произнесла Илана Зальцман.
Увидев, как они покраснели, Бат-Шева улыбнулась.
– Дайте-ка угадаю. Вы хотите спросить меня о сексе.
Девочки смущенно переглянулись. Никто не произнес ни слова. Им было непривычно обсуждать такие вещи с учительницей, даже если ею была Бат-Шева. Этой темы касались строго раз в году. В этом году был черед Йохевед Абрахам, и она говорила на уроке о шомер негия – законах, запрещающих физический контакт между мужчиной и женщиной до брака: ни за руки держаться, ни целоваться, вообще никаких прикосновений. Она подчеркнула, как важен этот закон, быть может, самый важный во всей Торе. Привела и другие основания: вы никогда не знаете, что на уме у мальчиков, они могут использовать вас для удовлетворения своих плотских желаний, и лучше не иметь с этим никаких дел. Закончив, предложила задавать вопросы. К ее величайшему облегчению, таковых не последовало, и Йохевед Абрахам сочла это показателем того, что она безупречно раскрыла тему, не допустив никакой двусмысленности.
– Совершенно нормально, что вы обсуждаете эти вещи. Меня бы больше обеспокоило, если бы у вас это не вызывало ну хотя бы любопытства, – сказала Бат-Шева.
– Многие из нас соблюдают шомер негия, но не по своей воле. Мы же не пересекаемся с мальчиками, так что и возможности особо нет, – заметила Ариэлла Сассберг. Она стеснялась того, что в семнадцать лет еще ни разу не целовалась. Если бы кто-то из обычной школы узнал об этом, решили бы, что с ней что-то не так.
– Неправда, – возразила Илана. – Если по-настоящему хочешь, то можно. – Все знали, о чем она: ее не раз ловили с Натаном Ризом. – Не понимаю, что за проблема. Мы же не сексом занимаемся.
Девочки обернулись на Ширу. Она была самой опытной из всех. Поговаривали, что Шира проводит время с мальчиками из обычной школы, может, даже с кем-то из них встречается, но Шира взяла с них слово молчать.
– Нечего на меня смотреть, – сказала она. – По крайней мере, я не лицемерю.
– А как было у вас? – спросила Илана Бат-Шеву. – До того как стать религиозной.
В комнате царил полумрак, он как будто скрадывал их любопытство, и можно было свободно расспрашивать обо всем.
– Знаю, вы наверняка думаете, что там совсем другой мир. И это действительно так. – Бат-Шева замялась, прежде чем продолжить. – Надеюсь, это ничего, что я с вами об этом говорю? – нерешительно спросила она. – Мне бы не хотелось никого расстраивать.
– Мы не такие наивные, как все считают. Думаете, мы это не обсуждаем, кино не смотрим? – сказала Шира.
– Ты права. И я хочу общаться с вами как со взрослыми.
– Сколько вам было, когда вы впервые сделали это? – спросила Илана.
– Четырнадцать, что даже в моей школе было рановато. Я была оторвой и хотела все перепробовать.
– Четырнадцать, – охнула Хадасса. – Я едва ли что-то слышала о сексе в четырнадцать.
– У меня все было по-другому. Я же не росла в строгой семье, у меня не было этого предвкушения, ожидания того, как же поступить.
– А сейчас вы об этом жалеете? – спросила Илана.
– Да нет. Я смотрю на это иначе: в тот момент жизни так было правильно. Я делала то, что хотела. Если чего-то по-настоящему хочется, трудно себя сдерживать.
Девочки попытались представить, каково это – отдаться на волю своих порывов и желаний. Все в их жизни определялось тем или иным запретом, и представить, что нет никаких правил, было все равно что воображать себя кем-то совершенно другим.
– Ну, пора спать, – мягко сказала Бат-Шева. – Поговорим завтра.
Она проводила их до двери и на прощание поцеловала каждую в щеку.
Что там еще были за разговоры, Хадасса молчала. Она и так уж слишком разоткровенничалась и, хотя все еще злилась на подруг, испугалась, что эти признания обернутся для нее в школе большими неприятностями.
Пожелав спокойной ночи Хадассе, Рут позвонила Бекки Фельдман. Если кто и способен понять, как она расстроена, то это Бекки.
– Что-нибудь новенькое слышала про поездку? – спросила Рут, стараясь не выдать себя голосом.
– А что? Что-то случилось? Ты чего-то недоговариваешь? – встрепенулась Бекки. Она уже вообразила разные ужасы: может, Бат-Шева договорилась встретиться в Гатлинбурге с мужчиной; может, они жили в одной комнате?
– Не знаю. Хадасса передала мне один разговор между Бат-Шевой и девочками. Не стоит нам торопиться с выводами, но звучит не слишком хорошо.
И Рут, не упустив ни одной детали, выложила все, что ей рассказала Хадасса, хотя обещала дочери никому ничего не говорить. Ее кольнуло чувство вины, что она нарушила слово, но это же для блага Хадассы. Для Рут Хадасса по-прежнему была маленькой девочкой, и ее страшно возмущало, что Бат-Шева обращается с ней как со взрослой. Зачем торопить то, что неизбежно наступит само? Рут всеми силами хотела еще чуть-чуть задержать дочку в детстве.
– Стоит упустить всего одну вещь – и оглянуться не успеешь, как все летит в тартарары, – сказала Бекки, ненавидя себя за то, что позволила Шире отправиться в поездку под присмотром Бат-Шевы. Ширу даже не нужно было подталкивать – она и так уже висела на самом краю. И, судя по описанному Рут, Шира явно опять была в зачинщицах. Когда Бекки показалось, что Шира стала исправляться, она умерила строгости. Но теперь Бекки крепко закрутит гайки. Она ужесточит время прихода домой, а вдобавок и правила, когда можно звонить по телефону и смотреть телевизор. Сделает все, чтобы не допустить неподчинения.
Кипя от ярости, Бекки набрала Ципору.
– В жизни не догадаешься, что происходило у нас за спиной.
– Дай-ка угадаю, – сказала Ципора. – Это связано с Бат-Шевой.
– А с кем же еще? Я узнала, что она говорила с девочками про секс.
– Что? – воскликнула Ципора. Она, конечно, не была из числа поклонниц Бат-Шевы, но ей все равно не верилось, что та способна на такую безответственность. Более всего Ципора почитала скромность, тайну личной жизни, соблюдение приличий. Мысль о том, что секс обсуждался вот так буднично, походя, противоречила всему, что было ей по-настоящему важно. Так уж ее воспитали. Когда у нее начались месячные, мать шлепнула ее по лицу, чтобы уберечь от сглаза, вручила коробку прокладок и сказала, что красота в том, что превращение в женщину должно происходить без посторонних глаз. И только накануне свадьбы мать усадила ее перед собой и спросила, есть ли у нее какие-нибудь вопросы.
– Чистая правда. Мне рассказала Рут Бернер, а ей – Хадасса, – подтвердила Бекки.
Повесив трубку, Ципора тотчас перезвонила миссис Леви. Ее опыт и мудрость должны подсказать, как быть.
– Нужно поговорить, – произнесла Ципора, и миссис Леви сразу поняла, что это не простой звонок. – До меня дошли очень неприятные новости, и я понадеялась, что ты подскажешь, что делать.
– Разумеется, дорогуша. Слушаю тебя.
Она уселась поудобнее на мягком диване и приготовилась выслушать Ципору.
Ципора набрала воздуху в легкие.
– Я узнала, что Бат-Шева говорила с девочками о сексе. И во всех подробностях описывала свои прошлые приключения, и, представь себе, советовала заниматься сексом до замужества. Сказала, это сделает их свободнее.
Да, согласилась миссис Леви, хорошего мало, тут и возразить нечего. Зато теперь всем очевидно непристойное поведение Бат-Шевы в поездке, а значит и то, что ей нельзя преподавать в школе. Миссис Леви заверила Ципору, что шаги будут предприняты, и приступила к оповещению общественности.
После случившегося в поездке было бы по меньшей мере странно удивляться тому, что произошло неделей позже. Ципора Ньюбергер вышла с приема у своего аллерголога, дверь в дверь с «Макдональдсом», и, направляясь к машине, заглянула внутрь – ей было любопытно, как там все выглядит, она ни разу в жизни туда не заходила. Последней, кого она ожидала там увидеть, была Шира, которая, сидя у окна, поедала чизбургер.
Ципора остолбенела. Она пыталась убедить себя, что это просто кто-то очень похожий на Ширу. Но даже если это Шира, может, она просто пьет газировку – все равно, конечно, грех, но не страшный. Ципора вынула из сумочки очки и водрузила их на нос, чтобы разглядеть получше. Сомнений не оставалось: это точно была Шира, и она точно ела чизбургер. И то, что происходило это в «Макдональдсе», только усугубляло ситуацию. Бигмаки были для нас самой некошерной едой из всех возможных, наипервейшим пунктом Всевышнего в списке того, что нам не полагалось есть.
Немного оправившись от шока, Ципора заметила, что Шира была не одна: напротив нее за столиком сидел молодой человек. Ципора пригляделась получше, но это был неизвестный нам юноша. На пару лет постарше Ширы, со светло-русыми волосами и зелеными глазами. Даже Ципора не могла не признать, что он хорош собой, хоть и не на еврейский вкус. Но он уж точно был из нерелигиозных, может, даже и не еврей. Она понятия не имела, кто он такой.
Ципора решила постучать в окно, чтобы Шира знала, что ее поймали с поличным. Она представила, как Шира дернется, не дожевав, и лук, сыр, соус (или что там еще внутри) шмякнутся на стол. Но когда она уже было поднесла руку к стеклу, Шира посмотрела ей прямо в глаза и коротко махнула рукой. Ципора в ужасе от такой наглости отпрянула. Затем Шира потянулась к юноше, обняла его и поцеловала в губы. Это было уже чересчур. Ципора в жизни не видывала такой хуцпы
[13]. Она отдернула руку от стекла и двинулась по улице, опустив голову. Дома она не могла придумать, как быть дальше. Ничего не сделать значило бы потакать подобному поведению, а Ципора была уверена, что в глазах Господа это все равно как если бы она сама собственной персоной съела чизбургер. Она попыталась представить, что ее дочь вот так переступила черту, оторвавшись от своего народа и от своего прошлого. Придется все рассказать Бекки, деваться некуда.
Она набрала Бекки и, вместо того чтобы постепенно подвести к причине своего звонка, начала без обиняков – Алло, Бекки? Ты сидишь? – И тут же выдала печальную новость: – Думаю, ты хотела бы знать, что я сегодня проходила мимо «Макдональдса» и увидела в нем Ширу, которая ела чизбургер.
На том конце провода повисла тишина. Каждый новый день Бекки думала, что вот теперь все зашло дальше некуда, и каждый день оказывалось, что может быть и хуже. Как будто ее дочь тонула, и Бекки беспомощно пыталась ухватить ее руками. Но это уже была последняя капля. Она накрутила телефонный провод на пальцы, стиснув трубку. Теперь все изменится, поклялась она; больше ей уже не позвонят с известиями об очередных выходках ее дочери.
– Спасибо, что рассказала, – произнесла Бекки и собралась положить трубку.
– Погоди, есть еще кое-что. Шира была не одна, а с мальчиком, и я его не знаю. Никогда его не видела, но было ощущение, что они очень… близки.
Ципоре не хватало духу сказать, что она видела, как Шира целует юношу. Она надеялась, Бекки сама догадается о том, что там происходило.
Бекки коротко поблагодарила Ципору и повесила трубку. Сначала она думала подождать мужа, чтобы вместе разобраться с Широй. Численный перевес немаловажен. Но Бекки знала, что он все спустит дочери. Даже в таком серьезном деле, как сейчас, он будет на ее стороне. Бекки разберется со всем сама, а мужу даже и говорить не будет. Он вечно пропадает на работе и не вправе так поздно возвращаться домой и притом вести себя, как будто он все решает.
Бекки поднялась на второй этаж и без стука вошла в комнату Ширы. Та валялась на кровати и на полной громкости слушала радио. Бекки выключила звук, и Шира посмотрела на нее.
– Что тебе надо? – спросила Шира.
Бекки, подобравшись, встала у двери.
– Я только что говорила с Ципорой Ньюбергер, которая видела, как ты сегодня с удовольствием отобедала в «Макдональдсе».
– И что?
– И что? – повторила Бекки.
– Да, и что, если эта вечно сующая нос в чужие дела сучка говорит, что где-то меня видела?
Бекки побагровела.
– Не смей так со мной разговаривать! Я этого больше не потерплю. Немедленно отвечай, с кем ты там была! Ципора говорит, что видела тебя с каким-то мальчишкой.
– Я не обязана ничего тебе рассказывать.
– Говори, с кем была, или крепко пожалеешь!
Шира молчала, не сводя глаз с матери.
– Послушай-ка, барышня. Пока ты живешь в этом доме, ты будешь соблюдать наши правила и будешь религиозной, как велим тебе мы.
Шира вскочила, щеки у нее горели так же, как у матери.
– Прекрасно! Если ты этого хочешь, я буду притворяться религиозной. Буду соответствовать, но над тем, что я думаю, ты не властна. Я в это напрочь не верю. Я даже в Бога не верю.
– Ты это говоришь, просто чтобы меня задеть.
– Можешь думать, что хочешь, но я здесь все вижу насквозь. И это одна сплошная фальшь. Это ни для кого из вас ничего не значит! Тебя и твоих подруг заботит только, что скажут люди.
О чем это она толкует?! Как смеет дочь так с ней разговаривать? Не успев опомниться, Бекки влепила Шире пощечину и выбежала вон из комнаты.
Еще через пару недель Хадассу Бернер и Илану Зальцман, хоть верьте, хоть нет, поймали за курением марихуаны. Это было совершенно невероятно, и, если бы не свидетель, мы бы никогда в такое не поверили.
– Я никак не ожидала кого-то увидеть, – докладывала Йохевед Абрахам. – На улице было холодно, я и сама вышла только чуть подышать. И вдруг почуяла странный горелый запах и испугалась, что, не дай бог, где-то в школе пожар. Я побежала на этот запах и обнаружила Хадассу и Илану. Спрашиваю, что происходит, они говорят: ничего, но меня так просто не проведешь. Они держали руки за спиной, и я велела показать, что там у них. Сначала я решила – сигареты, что само по себе безобразие. Но потом заметила, как Илана прячет маленький пакетик с чем-то непонятным…
Йохевед была потрясена. Когда она училась в старших классах, такого случиться просто не могло. Самым страшным нарушением было изредка пропустить урок, обычно это совпадало с распродажами в «Loehmann’s». Они с подругами слыхали о проблемах в обычных школах, но никого оттуда не знали. Вообще, Йохевед не помнила, чтобы она хоть раз за всю старшую школу заговорила с неевреем, если не считать, конечно, продавцов в магазинах. Уму непостижимо, как они раздобыли эту марихуану. Даже если бы Йохевед вздумалось попробовать наркотики, она бы знать не знала, где их взять.
Крепко ухватив девочек за руки, чтобы они не сбежали, Йохевед отвела их в учительскую. Она пыталась придумать, как повнушительнее их отчитать, но в голову ничего не приходило. Она была совершенно не готова к подобной ситуации и лишь надеялась, что ее молчание достаточно выразительно намекает на серьезность их проступка.
В учительской царила обычная суета: заболевшие дети дожидались, пока за ними приедут мамы, преподаватели жаловались, что им к уроку не распечатали материалы, двое рабочих возились с отоплением, которое каждую зиму выходило из строя. Дорин Шейнберг, школьный секретарь, руководила всем из-за своего стола. Несмотря на то что там были и директор, и два его помощника, все обращались только к Дорин. В прошлом году после размолвки с директором, рабби Фишманом, она уволилась и не работала целый месяц. Никто не понимал, где что лежит, ученики болтались по коридорам, даже учителя приходили и уходили, когда им вздумается. Такой нешуточный хаос грозил школе полным развалом, и рабби Фишман был вынужден отправиться домой к Дорин и умолять ее вернуться. Она еще никогда не чувствовала себя столь нужной, столь важной, как в первый день после возвращения. Наконец-то в Мемфисе осознали, кто тут власть.
– Мне нужно к рабби Фишману, – произнесла Йохевед голосом, который перекрыл гомон, стоявший в учительской, так что все, включая работяг, обернулись на нее.
– Простите, но он ближайшие несколько часов плотно занят, – ответила Дорин. – Он сейчас встречается с исполнительным комитетом Женской группы помощи, а затем ему предстоит уладить конфликт между двумя учителями дошкольных классов. – Она пробежалась по календарю. – Вы могли бы зайти завтра?
– Это срочно. Если вы не доложите, что мне нужно с ним переговорить, я пройду туда сама.
Обычно Дорин не потерпела бы, чтобы кто-то посмел указывать ей, что делать, особенно в таком тоне, но она питала особую симпатию к Йохевед, и к тому же та приходилась ей родственницей и по линии отца, и по линии матери.
– Присядьте, я посмотрю, что можно сделать, – сказала она.
Хадасса с Иланой не произнесли ни слова, и у Дорин закралось подозрение, что они натворили что-то серьезное. Она сунула голову в кабинет директора и беззвучно дала понять, что возникли проблемы.
Выслушав историю Йохевед, рабби Фишман впал в ярость. Вопя, что Илана и Хадасса позорят школу и всю общину, он позвонил их матерям и просил их немедленно приехать за дочерьми.
– Я тогда решила, что Илана заболела, – рассказывала потом Арлина Зальцман. – Если подумать, очень нетипично, чтобы звонил сам рабби Фишман. Но ничего другого мне в голову не пришло. Илана ведь хорошая девочка.
Рут Бернер была дома и занималась рекламой Ежегодного аукциона товаров и услуг, когда раздался звонок от рабби Фишмана. Рут решила, что произошла ошибка, что он, должно быть, спутал Хадассу с Широй Фельдман, с которой вечно были какие-то неприятности. Она отложила флаер, над которым трудилась, и отправилась в школу прояснить ситуацию.
Арлин и Рут столкнулись у входа и поначалу не подумали, что оказались тут по одной и той же причине. Обе зашли в учительскую и сообщили, что им нужно к директору.
– Он вас ждет. Мне пришлось ради этого отменить ему три встречи, – доложила Дорин и многозначительно на них посмотрела, давая понять, какое важное дело ожидает их за дверями кабинета.
Директор отстранил девочек от уроков на два дня и вынес предупреждение: такое больше не должно повториться; что могут о нас подумать, если девочек из нашей школы ловят с марихуаной? У нас особая репутация среди еврейских общин по всей стране, и мы этим гордимся, и гордимся вдвойне, учитывая, что, как нам говорят, ученики в старшей школе нью-йоркской ешивы до того неуправляемы, что их уже не отличить от ребят из обычной школы.
В довершение, как будто сказанного было мало, директор прибавил, что, если подобное повторится, он обратится в полицию. Рут и Арлин передернуло. Мысль о том, что их дорогие девочки замешаны в чем-то, чем занимается полиция, была невыносима. Это может погубить их будущее; кто захочет жениться на девушках с судимостью?
Возвращаясь домой с Хадассой, Рут Бернер все еще не могла поверить, что все это правда. Хадасса казалась такой милой и благоразумной, совсем не из тех подростков, что впутываются во что-то ужасное, вроде наркотиков. Каждый вечер она укладывала дочку в кровать и расспрашивала: как прошел ее день, о чем она думала, все ли в порядке в школе? И та всегда отвечала, что все хорошо.
Не выдержав молчания Хадассы, Рут резко остановилась перед дочерью и положила руки ей на плечи.
– Хадасса, о чем ты вообще думала?
Хадасса заплакала.
– Я не знаю. Илана все говорила, что хочет попробовать, а мне так надоело вечно быть паинькой, что я и согласилась.
Хадасса рассказала, как девочки на нее обозлились за то, что она слишком много выложила матери об их поездке. Она больше обычного чувствовала себя изгоем, и попробовать марихуану казалось единственной возможностью доказать, что она может быть такой же крутой, как все. От этих слов к ярости Рут примешалось чувство вины. Они привлекла к себе Хадассу и крепко обняла ее.