Луиза знает, что делать дальше. Луиза все это проделывала раньше.

Тут он увидел Яковлева и кивнул ему, как хорошо знакомому:

У нее телефон Рекса.

— И вам добрый вечер, Владимир Викторович.

Однажды девушка при свете полной луны проглотила пригоршню таблеток и сказала: «Если мир не таков, каким должен быть, то я хочу умереть», а Рекс не умер вместе с ней. Не теперь. Тогда.

После приветствий он замолчал и встал на мертвый якорь, с видом человека, который имеет что сказать и готов это сделать при первом удобном случае.

А сейчас есть мужчина, который перепил, лежащий лицом вниз в воде. Такое все время случается.

Яковлев, точно спохватившись, нахлобучив шляпу и неловко изобразив поклон, ушел. Кадыр как бы невзначай проводил его до самой двери, закрыл ее и только после этого, вернувшись, возобновил свою речь:

— Товарищи, сигнализация не работает.

Луиза знает, как создать алиби (это целое искусство: достичь нужной комбинации геометок, временных интервалов и четкой специфики, потому что на это люди реагируют больше всего, а если они на тебя реагируют, это означает, что ты жива, но к тому же все должно быть достаточно расплывчато, чтобы тебе ни разу не пришлось объяснять нестыковки). Она знает, как перемещать тело. Она знает, как глубокой ночью с одного телефона на другой написать почти бессвязное, спонтанное сообщение со словами: «Пожалуйста, не заставляй меня жить без тебя».

— Почему ты так решил? — поинтересовался Сергей.

Луиза с этим справится. Луиза всегда со всем справляется.

— Так я давлю на пупку, давлю — а вы ноль внимания.

Она сможет взять такси обратно в «Макинтайр» на деньги в бумажнике Рекса. Она знает, точно знает, что Мими все еще будет там танцевать, и она сможет сказать, что они с Рексом поцапались после того, как их застукала Корделия. Он со скандалом убежал (какова вероятность того, что найдут именно того водителя такси, она же платила наличными, она не думала платить наличными, но она настолько привыкла так расплачиваться, когда она не Лавиния, так, на всякий случай). А тело Рекса они могут искать очень долго.

— В самом деле, сигнала не было, — подтвердил Остапчук, — хорошо, что прозвонил, спасибо за бдительность. А что, Кадыр, этот гражданин, который тут сидел, так хорошо тебе знаком? По имени-отчеству обращаешься.

На похоронах все будут очень ее жалеть.

Муртазин, который уже собирался уходить, подтвердил, что да, личность знакомая.

Рекс покончил с собой из-за Лавинии (все еще больше возненавидят Лавинию), и, возможно, если Лавиния исчезнет где-нибудь в Биг Суре, все подумают, что знают тому причину.

— Нечасто такие суммы большие приносят, — пояснил он, — я и запомнил.

Луиза, возможно, сможет переехать к Мими.

— Сегодня? И сколько? — по возможности небрежно спросил Акимов.

Луиза сидит на песке, совсем одна, промокшая и замерзшая до того, что ей трудно дышать, и глядит на тело Рекса, покачивающееся на волнах у самой кромки воды. Она думает: У меня получится.

— Не сегодня, а двадцать четвертого февраля, вносил деньги во вклад.

У меня получится.

— Сколько? — быстро спросил сержант Остапчук.

Она сможет устроиться преподавателем даже в два места. Завтра (сегодня, Господи, сегодня) пройдет церемония Пятерки до тридцати, проводимая на верхнем этаже здания в Бушуике, где все отделано деревом, оставшимся после кораблекрушений. Там будет Найал Монтгомери и много людей, на которых она потенциально сможет произвести должное впечатление, рассказав историю о том, как она притворялась, что учится в Девонширской академии, когда этого не было. Это прекрасная история, но к этому моменту в ней едва ли присутствует правда.

— Две с половиной тысячи.

Она сможет убедить всех в том, что она пострадавшая сторона (она нравится Хэлу, она нравится Мими, она всем, всем нравится), она сможет стать жертвой. Она сможет написать по-настоящему трогательный очерк, основанный на личных переживаниях, о том, как ее бойфренд и лучшая подруга покончили с собой друг из-за друга, и о том, что значит быть той, кого всегда, всегда бросают и о ком забывают. Гевин Маллени, возможно, его опубликует.

— Вот те, бабушка, и Юрьев день, — протянул Акимов.

Звезды похожи на вбитые в небо гвозди.

— Что? — удивился кассир.

Море – безжалостно и непроницаемо черное.

— Да нет, это он так, о своем, — успокоил Остапчук, — спасибо, Кадыр, за сигнал, исправим.

Когда-то Луиза стояла голышом лицом к нему, увязнув ногами в песке, и кричала: «Вот кто мы, вот!», но это тоже не теперь.

— Ну что? — Акимов закурил, угостил Остапчука. — Что скажешь, Саныч?

У тебя получится, – вертится у Луизы в голове. – У тебя получится.

— Да что тут, — уклончиво и не сразу отозвался сержант, — интересная каша заваривается.

— Согласен. — Акимов, поднявшись, принялся шагать из угла в угол, дымя папиросой. — Прежде всего — чего это он врет по мелочам? Субординации он не знает, а сидел, как кол проглотил.

Она сможет занять денег у Мими. Она сможет заработать пятьсот долларов, написав хороший рассказ для «Скрипача», и еще больше – для печатной версии. Она сможет найти способ развязаться с Афиной Мейденхед (ей лишь подумать надо). У нее есть ключи от квартиры Рекса (ей никак не хочется снова появляться в квартире Рекса). Она сможет все уладить и утрясти (Луиза всегда может все уладить и утрясти).

— Офицерье, — подтвердил Саныч, — ножку как, заходя, приставил.

Конечно, к тому же остается Корделия.

— …и развернулся четко, через левое плечо.

Она сможет представить все так, будто Корделия ненормальная. Всем уже известно, что Лавиния не дружит с головой, наверное, это у них семейное. Она сможет наворотить страшенную историю о том, как бедная озабоченная Корделия набросилась в квартире на Рекса – если когда-нибудь до этого дойдет – и как это милое дитя с благими намерениями, упивающаяся свой заботой о сестре, растет такой же, как она, поскольку если греки чему-то нас и научили, так это тому, что нельзя управлять Судьбой. Она сможет представить все так, что никто не поверит ни единому слову Корделии о сестре, о дорожном кофре, о Рексе, и Биг Суре и телефонных звонках. Люди такого не делают, они даже не верят тебе, когда ты им в лоб заявляешь, что сделал нечто подобное.

— Двадцать четвертого, на следующий день, как пропала жинка, находясь в расстройстве и меланхолии, спешит в сберкассу денежки вносить, — заметил Остапчук.

Она не может заставить Корделию ей поверить.

— И заметь, именно столько, сколько, по его же словам, выделил жене на шубу.

И не хочет.

— Да уж, и единожды совравшему веры нет, а тут как богато брешет. И по мелочам, значит, и по-крупному тем паче осилит. К тому же товарищ далеко не из жилконторы.



— Надо доложить.

Пищит лежащий на песке телефон Рекса. Это Хэл. Мне надо с тобой поговорить.

…Выслушав подчиненных, Сорокин решительно заявил, что все это существенно и он обязательно уведомит следователя, а теперь не пора ли заняться исключительно своими делами?

Пожалуйста.

— Но Яковлев… — попытался Сергей.

Пожалуйста.

— Дело ведешь не ты, — отрезал Николай Николаевич, — иди разгребай насущные беды, а тут пусть доблестный МУР копает.

Луиза так всех жалеет.

— Во-во. Как бы нам самим не пришлось копать, то есть раскапывать, — заметил угрюмо Остапчук, — еще и мы же виноваты останемся.

Луиза так жалеет всех в этом огромном мире.

— Прикрыли собрание. Свободны.



Пищит телефон Луизы. Это Гевин.

Глава 7

Готовься вечером БЛИСТАТЬ!



Петр Николаевич предупредил, что ремонтная очередь дошла до библиотеки, и с сегодняшнего вечера Оле надо передать ключи от помещения военспецам. Однако на вопрос о том, во сколько они появятся, ответить не смог:

Пищит телефон Лавинии. Это Корделия. Двадцать пропущенных вызовов.

— Это тебе лучше у мамы спросить. Они там, на фабрике, прописались.

Как же они все, блин, гремят.

Оля промолчала: охота же взрослым людям ёрничать, когда другие работают!

Луизе кажется, что с неба посыплются взорванные этими звуками звезды.

Ну и пусть прописались, зато сделали столько, сколько другие и за пять лет не осилят: дорога гладкая, как зеркало, поговаривают и о железнодорожной ветке, в цехах красота и на территории. Колька после учебы тоже вкалывал в бригаде, пока Кузнецов не запретил: твое дело учиться, мне токарь нужен.



Вообще Оля замечала, что к Кольке он относится по-особенному, старается держать его рядом, что ли.

Поэтому вот, вот что Луиза делает дальше.

Она красит волосы.

— Я ревную, — шутила девушка, на самом деле донельзя довольная этим фактом. К тому же, наверняка под влиянием ненавязчивых кузнецовских наставлений, Николай почти перестал дергать за косу, а выражал свои чувства более традиционными, «взрослыми» методами. Ну, там, дарил шоколад, откуда-то умудрялся доставать цветы.



Теперь военспецы — опять-таки с подачи Кузнецова — ремонтировали полуразвалившееся общежитие фабрики, до которого тоже руки никак не доходили. А ведь производство расширяется, нужны люди, которых размещать негде. К тому же давно назрела необходимость оборудовать и культурный уголок, как раз будет удобно сделать это на первом этаже, — так поясняла Гладкова-старшая.

Она оставляет телефон Рекса на берегу. Мими выкладывает фотографию Рекса и Луизы в «Макинтайре», это, наверное, тот момент, когда он признавался ей в любви, поскольку их накрывает дождь из конфетти.

Оля усмехнулась: да уж, если снабженец и ухаживает за мамой, то с невиданным размахом. Какие там хачапури, театры, цветы да конфеты! Не желаете ли телефонизации, проводов, увлажнителей, шариков-подшипников, красок-масла?

Она оставляет там телефон Рекса (пьяный и одинокий Хэл продолжит ему названивать).

Да и не это главное, а то, что мама стала куда спокойнее. Хоть сто раз железобетонная и опытная, а все равно как приятно, когда есть кому вывалить свои горести и спросить: «Как вы думаете, что делать?»

— А вот и мы, — в помещение ввалились Анчутка и Колька, — здорово! Отдавай ключи.

Она садится в метро. (Гевин выкладывает множество промоматериалов о «Пятерке до тридцати» и напоминает всем в «Фейсбуке», что это самое близкое к помазанию, чего только можно достичь, и если ты достаточно значим, чтобы редактировать «Скрипача», тебе может сойти с рук написание подобной хрени, и никто прилюдно не станет закатывать на тебя глаза, он ставит теги всем пятерым, кому за тридцать, и официально оглашает победителей по всем каналам социальных сетей, но добавляет особо лестный отзыв о Луизе Вильсон и называет ее «достойной пристального внимания».) Она едет по линии Q с Кони-Айленда. (Беовульф Мармонт пьяно разглагольствует о том, как некоторые думают, что пишут хрень, потому что они в Пятерке до тридцати, но на самом деле это гигантская срежиссированная волна, поднятая с целью ублажить неких экзальтированных эстеток-феминисток, и она в любом случае не имеет никакого отношения к настоящей литературе.)

— Это чего, вся бригада? — спросила Оля, подчиняясь.

Луиза доезжает до Сорок второй улицы. (Афина Мейденхед только что обручилась с Майком из оперы, она показывает всем кольцо, потом выкладывает видео, где колечко роскошно сверкает под софитами в «Макинтайре».)

— Тебе что, полк нужен? — Яшка со знанием дела осмотрелся. — Как раз на двоих работы, чего народ дергать зазря. Им как раз подъезды в общаге штукатурить…

Все пьяны. Все крикливы. На улицах повсюду рвота, конфетти, блестки, кисточки, мятые стаканчики с цифрами 2016 и уличные проповедники с плакатами. (Сейчас Корделия размещает в паблике «Фейсбука» длинный пост, начинающийся словами «Когда вы это прочтете, то решите, что я сошла с ума. Я не сошла с ума. Моя сестра погибла. Ее убила Луиза Вильсон».)

— Что ты? — поразилась девушка. — Уже?

— А у нас вот так вот, — важно поведал Колька, — давай, беги домой.

Полицейских лошадей одну за другой загоняют в передвижные конюшни. Австралийские туристы распевают «За дружбу старую до дна».

Оля попыталась выяснить планы на вечер:

(Теперь Хэл пишет и Луизе, и Лавинии сообщение, что с Корделией случился типичный вильмсонский нервный срыв, к тому же она наверняка проглотила пригоршню снотворного мамаши Вильямс, и, наверное, всей этой гребаной семейке пора бы уже разобраться со всей этой хренью, верно?

— Ты сегодня как?

Если Лавиния ответит «верно», то это даст Луизе еще немного времени.)

— Мы тут до упора, — заявил Анчутка важно.

* * *

— Ну я тогда пойду, — сообщила она и удалилась.

Эй? Мими даже не заметила, что Луиза больше не танцует. Ты куда пропала?

— Сейчас мы с тобой подготовим все, выровняем, чтобы как зеркало гладенько было — Батя сам проверит! Стенки, потолок, вокруг окон, потом загрунтуем, пусть дойдет, а уж потом красить будем.

Ты еще здесь?

— Ловко.

Эмодзи пляшущей хлопушки.

Пожарский с уважением смотрел на приятеля: надо же, как получается. У него уже руки отваливаются, задранные-то быстро затекают, а Анчутка — хоть бы хны.



— Не дрейфь. Нам проще, тут чисто, а мужикам в общаге сейчас ого-го как несладко, один грибок вытравливать замучаешься. Я там до двенадцати часов трудился — так даже на перекур не ходил, полчасика пообедали — и снова в бой.

Луиза заходит в круглосуточную аптеку неподалеку от Брайант-парка.

Яшка умудрялся работать не только со стенами, но и как радио. Рассказчик он был неиссякаемый и талантливый, картины, рисуемые им, вполне соответствовали образам светлого будущего, которого втайне желал для себя Пожарский:

Она берет краску для волос и какую-то одежонку – черные легинсы, простецкую белую футболку, безликие вещи, которые никто ни на ком не замечает.

— …местные балду били, а мы с шести утра до трех дня трудились, перерыв до пяти — и снова за лопаты. И покурить некогда, и поболтать. Зверски пахали, зато Батя потом премию раздал, ну и пивка холодненького с закусоном.

У нее не осталось денег, так что она все просто крадет.

Этого тоже никто даже не замечает.

Замазывая трещины, многие из которых даже не были заметны, он объяснял:



— Общага вообще первое дело! Батя прежде всего всегда выговаривал проживание и питание, чтобы как в санатории. И так у нас по деньгам — сколько поработал, столько и получил, плюс на отпуска, если на выезд — то на проезд, приболел — тоже. И спецовки вольным…

Луиза заходит в общественный туалет в Брайант-парке, современный, где даже цветочки стоят. Запирает за собой дверь.

— А ты как значишься?

Снимает с себя мокрую одежду.

— Никак. Есть у меня справка о том, что прохожу военную службу тут.

Смывает присохшую соль и кровь.

— Тебе ж восемнадцати нет.

Моет в раковине голову.

— Нет — так будет, — заверил Яшка, — мне-то что? Главное, что бумажка у меня есть, а остальное не колышет. И потом, я ж никуда отсюда не собираюсь, к чему мне? И Андрюха тоже.

Вскрывает упаковку. Надевает перчатки.

— И все-таки, как получилось, что Батя не командир больше? Человек бесценный.

Между ее пальцев стекает темно-красная вода.

В дверь стучат люди (конечно, стучат, на дворе Новый год, она в центре города, и всем стоящим в очереди нужно отлить), стучат очень громко, но Луиза не обращает внимания. Луизе наплевать. Луиза, не отрываясь, глядит в зеркало, проходит тридцать минут, а Луиза все так и стоит, голая, таращась на себя и на поддельные документы какой-то двадцатитрехлетней рыжеволосой девушки по имени Элизабет Гласс, которой, начнем с того, может, никогда и не существовало.

— Я же толковал тебе, — терпеливо напомнил Анчутка, — оговорили человека. Мол, то да се, химичит, перерасход материала, невозврат техники, а где у вас партячейка… Ну, он и решил: не буду оправдываться, раз не нуждается во мне командование… и в отставку подал.



С рыжими волосами Луиза выглядит совсем другим человеком.

В четыре руки споро обработали все помещение.

Она бледнее. У нее более очерченные и выступающие скулы. Она не такая красивая, как раньше, когда у нее были волосы Лавинии. Она больше не из тех, с кем захотят познакомиться, когда столкнутся с ней на улице. На нее не обратят внимания, не обернутся ей вслед, не станут на нее глядеть во все глаза.

— Который час-то?

Можно увидеть ее на улице и при этом даже не узнать.

— Девять вечера.



— Неплохо. Теперь и перекурить можно.

Луизе надо бы прийти в ужас. Может, она в ужасе, потому что Лавиния мертва, Рекс тоже мертв, и тело Рекса покачивается на волнах, а Лавиния гниет в дорожном кофре на дне Ист-Ривер, но в мире больше нет правосудия, которое может за это воздать или это оправдать, так что единственное, что теперь осталось делать – это не быть той, кто ты есть, и это самое лучшее и самое худшее на свете, а также все, чего Луиза когда-либо хотела.

Успели они только чиркнуть спичками и сделать по затяжке, как внизу появилась внушительная, но вздорная фигура письмоносицы Ткач. Она маячила возле закрытой двери части и нервничала.



Сегодня, твердит себе Луиза, первый день твоей оставшейся жизни.

— Того и гляди колошматить начнет, — заметил Колька.



– Эй! Мать твою так! Нам всем отлить надо.

— Сгоняю, спрошу, что ей, — решил Яшка, бережно припрятал забычкованную папироску.

Луиза расталкивает их локтями.

Десять минут спустя он вернулся, неся в руках телеграмму:

Разбитый телефон Лавинии валяется в мусорном ведре.



Уже утро. Площадь Таймс-сквер по-прежнему забита людьми.

Теперь Луиза шагает быстрее, потом еще быстрее, и Корделия написала: «Я не сошла с ума. Моя сестра погибла». И все ее друзья из Экзетера твердят ей, чтобы она успокоилась, что она может им позвонить, если понадобится, и у Корделии настанет момент, когда она проверит телефон и среди всех этих успокаивающих выражений сочувствия заметит, что Луиза Вильсон тоже поставила ей лайк, но когда она щелкнет по нему, то обнаружит, что Луизы Вильсон не существует.



— Скандальная такая тетка. Вот пусти ее — и все тут. Объясняешь, что военная часть, а она ну матушку поминать — что я, нанялась за вашим этим Константинером по всему району гонять? Да еще оказывается тебе, бродяге, значит, можно сюда, а мне нельзя?

Луиза никак не может облажаться, поскольку она уже сотворила самое худшее, и, наверное, ее больше никто никогда не полюбит, а, может, это тоже нормально, потому что зачем же еще что-то поджигать, если не с целью сжечь. Может, ее найдут, а, может, ее никогда и не найдут, но Луиза надеется, что если ее кто-то найдет, этот кто-то окажется заслуживающим этого.

Луиза надеется, что этим кем-то окажется Корделия.

Он почесал в затылке:

Теперь у Луизы остался доллар сорок шесть центов мелочью. У нее есть фальшивые документы. У нее один комплект чистой одежды и такие темные каштановые волосы, что они почти фиолетовые.

У нее нет даже телефона.

— В самом деле, где же Константинера-то искать? О, Николка, сгоняй, будь другом, на фабрику, передай Бате, а он-то сообразит. Я поработаю еще.

Луиза продолжает шагать в глубь Таймс-сквер. Идет она очень быстро. Она сливается с толпой, и тут нам приходится вытягивать шеи, чтобы не упустить ее из поля зрения, потому что в этом городе так много людей, и у многих из них фиолетовые или каштановые волосы, здесь много, очень много белых женщин ростом примерно метр шестьдесят, довольно-таки худеньких, которые очень быстро идут или же одеты в черные легинсы, белые футболки под черными тонкими пальтишками, и тут Луиза или кто-то, кто вовсе не Луиза, заворачивает за угол или переходит улицу, и больше мы ее не видим.

Несмотря на позднее время, Максим Максимович трудился в фабричном общежитии. В шляпе из газеты и в робе, заляпанной побелкой, на лесах обрабатывал потолок:

— Николай, что-то срочное? Слезать неохота.

Колька помахал листком:

— Телеграмма товарищу Константинеру, а его нет.

— Ну нет, видимо, у командования. Что там, излагай.

— «Появились серьезные заболевания».

Кузнецов тотчас перестал улыбаться, слез с лесов, взяв депешу. Прочитав, крикнул мастеру, что отъедет.

— Я только в чистое переоденусь. Тебя подбросить куда?