Вместе с малышней Зубр стал свидетелем исторического события. В тот день он решил проведать радиолюбителя и заодно узнать: есть ли надежда услышать вести из других городов и составить хотя бы примерную картину происходящего в стране и мире. Стоило приблизиться к радиорубке, как из-за двери, сквозь хрипы и шорохи, отчетливо донеслись слова старой песни: «Ола-ола!..»

– Коля-радиола, – продолжил Борька-китаец, имевший с настоящим китайцем такое же сходство, как хрен с редькой. Прозвище к нему прицепилось после одного из занятий физкультурой, когда Юрген сказал, что Борька выносливый, точно китаец.

Борискина рифма понравилась Зубру. И с легкой руки «китайца» Николая Попова со временем все стали звать Радиолой. Тот особо не возражал. Похоже, ему было вообще без разницы, как его зовут, лишь бы не мешали заниматься прослушиванием эфира и поиском уцелевших очагов цивилизации.

Зубр по делу оценил рвение Радиолы и освободил того от работ по хозяйству. Единственным условием было каждое утро докладывать обо всем, что Николай смог за сутки выцепить из эфира и ежедневно предпринимать попытки установить связь с выжившими по всей стране.

Со временем Радиола окончательно переселился в радиорубку, перенеся туда кровать и тумбочку из своего отсека. Зубр не противился такому решению. За годы жизни в убежище Николай остался единственным бобылем, хотя желающих заполучить его женщин было хоть отбавляй.

* * *

Когда начались регулярные ходки на поверхность, Татьяну словно подменили. Она чуть ли не каждый день отправлялась в рейды, наплевав на нормы, правила и подписанный Зубром график вылазок.

К слову, расписание появилось не просто так. Основанное на здравом смысле и рекомендациях Знахаря, оно преследовало цель минимизировать негативное воздействие радиации на организм сталкеров. Татьяна же, наоборот, как будто стремилась сделать все возможное, чтобы навредить себе.

Зубр понимал, что причина ее поведения кроется в нем, и проявлял недюжинные дипломатические способности, пытаясь удержать жену от безрассудных действий. Чаще всего это не удавалось. Конечно, он мог применить власть и посадить Татьяну под замок хотя бы на пару дней, но тогда это стало бы предательством по отношению к ней. Зубр этого не хотел, ведь она пожертвовала самым дорогим ради него.

К тому времени в убежище появилось первое поколение рожденных после Атаки детей. Таня тоже хотела стать матерью, но не могла по не зависящим от нее обстоятельствам. Вылазка не обошлась для Зубра без последствий. Он стал бесплодным и не мог дать ей то, чего она желала всем сердцем.

Пытаясь найти выход из ситуации, Зубрин как-то предложил супруге забеременеть от любого приглянувшегося ей сталкера, но нарвался на такой ответ, что больше не возвращался к скользкой теме.

– В будущем это приведет к нежелательным для убежища последствиям, – сказала Татьяна в конце экспрессивной тирады. – Слишком высокая цена за мое желание стать матерью.

По достоинству оценив Танино благородство, Зубр перестал убеждать ее в необходимости соблюдать установленный график. Он предоставил ей полную свободу действий и дал возможность самой решать свою судьбу. Вдоволь получив острых ощущений, Таня остепенилась и уже не так часто рвалась на поверхность, а потом и вовсе перестала ходить в рейды.

Поначалу Зубр радовался произошедшим с женой переменам, но заметил неизбывную тоску в ее глазах и понял, что надо действовать. Он поговорил с ней и убедил возобновить вылазки, но на этот раз строго по графику и в одной с ним группе. Тогда-то она и получила то, чего так хотела, но не путем беременности и родов, а благодаря случайности.

– Я хочу домой, – сказала как-то Татьяна, когда они с Зубром вышли к скверику на Театральной площади. Когда-то асфальтовые дорожки с установленными вдоль них удобными скамейками делили его на равные секторы, сходясь радиальными лучами к круглой площадке с фонтаном посередине. Сейчас же густо обвитые вьюном кусты сирени превратились в непролазные заросли.

Зубр посмотрел на жену сквозь очки противогаза.

– Мы недавно покинули убежище, – глухо пробубнил он. – Ну, если так хочешь, можем вернуться.

– Ты не понял. Я хочу проведать старую квартиру.

До Атаки Таня жила с родителями в многоэтажке неподалеку от древнего Дома культуры. Окно ее комнаты выходило на архитектурный пережиток эпохи социализма. Обшарпанные стены канареечного цвета и толстые колонны на входе в обветшалое здание навевали на нее тоску. Еще в дошкольном возрасте Таня буквально поселилась в родительской спальне. Отсюда открывался захватывающий вид на широкий, словно река, Октябрьский проспект и расположенный за ним обширный парк с детскими аттракционами и каскадом прудов.

Больше всего Татьяне нравилось смотреть на проспект по вечерам. Светящиеся окна расположенной на правом берегу гостиницы и разноцветные огни стоящего слева от водоема здания цирка отражались в спокойных водах, будто яркие звезды. В такие моменты ей казалось, что она попала в сказку и с ней вот-вот произойдет чудо.

Летом школьница Таня каждые выходные ходила с родителями в парк. Каталась на каруселях и обязательно делала круг на колесе обозрения. Ей нравилось, что открытая ветрам кабинка может вращаться вокруг своей оси, и просила папу покрутить штурвал. В такие моменты мама охала и хваталась за сердце, умоляя не делать этого. Папа, смеясь, говорил, что не может отказать дочери, и поворачивал кабинку то в одну, то в другую сторону, а Таня любовалась городом с высоты птичьего полета.

После щекочущего нервы аттракциона счастливое семейство шло к берегу большого пруда. Папа покупал три порции вкусного мороженого. Они его ели, глядя на отражающиеся в воде облака, а потом дружно кормили птиц купленной у лотошницы булкой.

Татьяна не раз делилась с мужем детскими воспоминаниями. В ее голосе сквозили такая грусть и тоска, что Зубр как-то не вытерпел и предложил наведаться на старую квартиру. Он решил, что, увидев царящие ныне в парке хаос и разруху, жена перестанет бередить душу воспоминаниями. Тогда Таня отказалась от предложенной идеи, зато в этот раз решила воплотить ее в жизнь. Зубрин потом неоднократно ругал себя за неосторожно высказанную мысль, но, как ни посыпай голову пеплом, сделанного назад не воротишь.

Посреди ведущей к цирку широкой лестницы они и нашли одиноко стоящего маленького мальчика. Тот хныкал, потирая грязными кулачками глаза и размазывая слезы по чумазому личику. Торчащие в стороны грязные волосы и пестрые лохмотья под накинутой сверху мелкоячеистой сетью из черных нитей напомнили Тане домовенка Кузю из детского мультфильма. Она разомлела от счастья, увидев малыша. Похоже, ее давняя мечта стать матерью обретала реальные черты.

Таня схватила мужа за руку и посмотрела на него сквозь круглые стекла противогаза. По ее глазам Зубрин догадался, о чем она думает, помотал головой и глухо пробубнил:

– Это не человек.

– А кто? – с вызовом в голосе поинтересовалась Татьяна.

Зубрин пожал плечами.

– Я знаю одно: нынче люди без противогаза и защитной одежды по земле не ходят.

Таня вытащила из нагрудного кармана мерно попискивающий дозиметр.

– Здесь фон не превышает пяти рентген. Вполне безопасно. Сейчас все разузнаю у Кузьмы.

– У кого? – удивился Зубр.

Таня кивнула в сторону мальчика. Тот с замешанным на любопытстве страхом наблюдал за взрослыми в мешковатых комбинезонах.

– У Кузи. Посмотри, какой он чумазый и лохматый, один в один домовенок Кузя. Помнишь, такой детский мультик был? – По реакции мужа она поняла, что для него эти слова пустой звук, и махнула рукой. – У-у, дремота, ничего-то ты не знаешь. Ну да ладно, вот появится Кузя у нас дома, сразу все детские сказки вспомнишь, ну или сам придумаешь.

Зубр ошалело смотрел на Татьяну. Та закинула арбалет за спину, сорвала с себя противогаз и сунула в брезентовый подсумок на поясе, прежде чем Александр успел что-либо сказать.

– Здравствуй, малыш! Ты как тут оказался? Где твои родители?

Таня двинулась к заваленной прошлогодними листьями каменной лестнице. Она шла медленно, на ходу вынимая из бокового кармашка противогазного подсумка старый носовой платок. Он был при ней, когда она оказалась в убежище, и стал чем-то вроде талисмана. Всякий раз, выходя на поверхность, она брала его с собой, искренне веря, что клочок ткани поможет ей вернуться обратно.

Услышав чужой голос и увидев идущую к нему женщину с замызганной тряпицей в руках, мальчик перестал плакать и отступил на шаг назад.

– Не бойся. Я не сделаю тебе ничего плохого. Это платок. Я хочу им вытереть твои слезки. – Таня поднесла кусочек застиранной материи к своим глазам и показала, как будет это делать. Малыш с интересом наблюдал за ней, потом повторил движения, размазывая грязь по щекам. – Молодец! – улыбнулась Татьяна. – Позволь я помогу тебе. Твое личико будет чистым, а пыль и сажа останутся на платке.

Таня поднималась по ступеням, старясь не делать резких движений. Шаг за шагом она приближалась к малышу, продолжая говорить ласковым голосом, и останавливалась всякий раз, когда тот пятился или беспокойно вертел лохматой головой по сторонам, как будто высматривал кого-то.

Зубр чувствовал себя неуютно, стоя на открытой местности. Ему казалось, что за ними пристально наблюдают, и это ощущение чужого взгляда сводило с ума. Надетый под ОЗК камуфляж насквозь промок от пота и неприятно лип к телу. Сердце быстро стучало в груди, гоняя по телу насыщенную адреналином кровь. Резина противогазной маски плотно закрывала уши, но Зубру казалось, что он различает шорохи врагов, прятавшихся, по его мнению, за ржавыми скелетами машин, коих было в изобилии на покрытом трещинами асфальте широкого проспекта. Сжимая в руках ложе пневматического многозарядного арбалета, Александр пристально всматривался в железные остовы в надежде убить врага до того, как тот спустит курок.

Тем временем Татьяна приблизилась к малышу на расстояние вытянутой руки и присела перед ним на колено.

– Давай знакомиться. – Она показала на себя: – Меня зовут Таня. А тебя?

Малыш пролепетал что-то невразумительное и протянул к ней ручонки:

– Ма-ма!

Сердце Тани сжалось, глаза защипало, словно в них попал дым от костра. Она почувствовала, как слезы потекли по щекам. Шмыгая носом, девушка обняла малыша, прижала к себе и беззвучно заплакала, гладя ребенка по жестким, как солома, волосам.

Зубр спинным мозгом почувствовал грозящую им опасность, перестал сканировать взглядом пыльные остовы машин и повернулся к густым зарослям на берегу пруда. Ветки акации низко нависали над водоемом и, когда ветер раскачивал их, утопали кончиками в черной, словно нефть, жидкости. Зубр сперва не сообразил, в чем дело, но потом до него дошло. Ни дуновение ветра, ни редкие погружения листьев в воду не нарушали покоя гладкой, как стекло, поверхности. За прошедшее с Атаки время вода как будто превратилась в плотную гелеобразную субстанцию.

Сперва мужчина подумал, что опасность исходит от водоема, вернее, от притаившейся в его глубине неведомой твари, но вскоре понял, как сильно заблуждался. Три рослые псины вышли из зарослей и замерли, глядя на мальчика с Татьяной.

Одна из собак с покрытой язвами шкурой, шестью лапами (две из них свисали рудиментарными отростками посреди живота) и единственным глазом (на месте другого зияла черная, сочащаяся гноем дыра) шагнула на полкорпуса вперед. На вытянутой в длину морде появились глубокие складки. Верхняя губа задрожала и медленно поползла вверх, оголяя желтые клыки. Тварь глухо зарычала.

Таня повернула голову на звук. Мальчуган тоже почувствовал чужое присутствие и оглянулся. Он весело засмеялся, увидев мутантов, дернул Таню за руку и радостно залопотал:

– Бабаки!

– Стой, малыш, там опасно! – прошептала Татьяна, крепко прижимая найденыша к себе.

Малец захныкал. Одноглазая тварь перестала скалить зубы и глухо загавкала. Остальные псины ее поддержали.

Нервный лай показался Зубру безумным хохотом обитателей психушки. Он вскинул арбалет. Это была новая версия оружия с размещенным в прорези приклада пузатым баллоном и закрепленным под ложем объемным барабаном. Десять остро заточенных отрезков арматуры лежали в каморах барабана, ожидая своего часа. Сжатый воздух из баллона приводил в действие хитроумный механизм, тот одновременно проворачивал барабан после выстрела и натягивал тугую тетиву из дюжины сплетенных между собой и проклеенных специальным клеем капроновых нитей. Выпущенная из такого арбалета самодельная стрела пролетала триста шагов и даже на излете насквозь пробивала тонкоствольное деревце.

Расстояние до мутантов не превышало и половины предельной дальности стрельбы из пневмоарбалета. Зубр не сомневался, что положит тварей на раз-два, если те надумают атаковать. Надо было только сместиться в сторону, чтобы Таня не оказалась на линии атаки.

Он медленно двинулся к стоящему на спущенных колесах автобусу с выбитыми окнами. В водительском кресле, опираясь лобной костью на руль, сидел скелет в рваных лохмотьях. Помимо шофера, свою смерть в день Атаки нашли несколько пассажиров. Мутанты обглодали их трупы и растащили останки по асфальту.

Выбеленные временем кости валялись возле автобуса вперемешку с тускло блестящими в пыли осколками стекол. Зубр обошел это место стороной и встал в тени навеки застывшего под углом к тротуару тентованного грузовика.

Легкий ветерок шлепал краями рваного брезента по стойкам, создавая звуковое прикрытие. Арбалет хоть и не громыхал, как огнестрельное оружие, но и совсем бесшумным его назвать было нельзя: шипел выходящий из баллона воздух, хлопала тетива, щелкал поворотный механизм барабана. Сейчас же необходимо было как можно дольше не привлекать к себе внимания мутантов.

Зубр вскинул арбалет, прижал к плечу грубо выструганный из деревяшки приклад. Кровь гулко стучала в ушах, отсчитывая секунды внутренним метрономом. Стекающий со лба едкий пот щипал глаза, мешая прицелиться. Силуэт рычащей псины с прижатыми к плешивой голове ушами двоился, дрожал и расплывался, словно Александр смотрел на него сквозь знойное марево.

Комендант втянул в себя пахнущий резиной воздух, зажмурился, тряхнул головой и несколько раз моргнул. Вроде бы помогло. Во всяком случае, силуэт псины больше не расплывался, и он мог стрелять, не боясь промахнуться.

Мужчина только хотел спустить курок, как вдруг раздался свист рассекаемого воздуха и сверху на него обрушилась огромная птица. С горящими безумием глазами, громко хлопая крыльями и хрипло крича, ворона клевала резиновую макушку противогаза и рвала острыми когтями защитный комбинезон.

Зубру показалось, что сквозь вороний клекот донесся Татьянин крик. Александр извернулся, схватил каркающую тварь за голову и с такой силой шмякнул об асфальт, что полетели в стороны перья. Птица забилась в агонии, поднимая вокруг себя тучи пыли.

Дозиметр живо отреагировал на опасность. Не обращая внимания на возросшую частоту щелчков, Зубрин вновь вскинул арбалет и понял, что опоздал. Татьяна лежала на ступенях лестницы. Малыш сидел рядом на корточках и гладил ее по волосам. Подле них валялась дохлая псина. Остальные твари, похоже, испугались, когда убили вожака, и дали деру.

Комендант бросился к жене. Таня была жива, когда он встал перед ней на колени и осторожно сжал пальцами ее руку. Ему хватило одного взгляда, чтобы восстановить ход событий. Она билась до последнего, защищая малыша. Окровавленная рукоятка ножа торчала из туши пронзенного арбалетной стрелой мутанта. Тварь оказалась живучей. Меткий выстрел не смог остановить ее, и только старый добрый клинок оборвал нить жизни. Эта схватка дорого обошлась Татьяне. Острые когти мутанта располосовали комбинезон на ее груди, а зубы порвали плотную прорезиненную ткань на шее и добрались до нежной кожи.

– Позаботься о Кузе, – прохрипела она и закашлялась.

Противогаз Зубра вспыхнул алыми веснушками, на круглых защитных очках засверкали рубиновые капли.

– Что ты такое говоришь? – глухо пробубнил Александр, проводя рукавом ОЗК по окулярам и размазывая кровь по стеклу. – Ты сама о нем позаботишься. Он вырастет большим и сильным, вот увидишь. Погоди, придет время, мы с тобой еще на его свадьбе погуляем.

– Погуляем… если… станешь… ему… отцом… – слова с сипением и влажными хрипами вырывались из женской груди.

– Даю слово, – кивнул Зубр, проводя затянутой в трехпалую перчатку рукой по волосам супруги.

Таня растянула окровавленные губы в улыбке. Несколько секунд она смотрела на мужа полным любви, нежности и безумной тоски взглядом, хрипя и клокоча горлом. Внезапно ее глаза потускнели. Она вздрогнула всем телом и безвольно обмякла. Голова медленно повернулась набок. Из уголка рта покатилась тонкая струйка смешанной с кровью слюны.

Зубр не сразу понял, что произошло. Когда же он осознал, что судьба во второй раз лишила его близкого человека, он прижал голову Татьяны к себе и сдавленно завыл, глядя невидящими глазами в хмурое небо и покачиваясь взад и вперед, как умалишенный.

Малыш стоял в сторонке и, переминаясь с ноги на ногу, со смесью страха и любопытства наблюдал за ним. Оплакивая любимую, Зубр забыл не только о существовании найденыша, но и о грозящих им обоим опасностях. Это было непростительной ошибкой с его стороны, и, если бы не малец, он разделил бы печальную участь Татьяны.

Быдляки огромными прыжками двигались вниз по небольшому пригорку со стороны похожего на развернутое знамя белого здания. Мальчуган заметил их первым, дернул Зубра за рукав и что-то невнятно залопотал, показывая рукой в сторону диорамы.

Комендант затуманенным взором посмотрел на чумазого мальчишку, не понимая, чего тот от него хочет. Апатию как рукой сняло, когда он увидел быстро приближающихся к ним мутантов. Он издал гортанный клич, схватил лежащий подле него пневматический арбалет и вскочил на ноги. Все, чего он сейчас хотел, это убить как можно больше тварей. И хотя Зубр отдавал себе отчет, что быдляки не виноваты в гибели Татьяны, он желал их смерти так сильно, будто это что-то могло изменить.

Позднее, снова и снова мыслями возвращаясь в тот злополучный день, он понял, почему так хотел их убить, а потом кромсал ножом мертвые тела, пока не устала рука, а перчатка защитного комбинезона не стала липкой от крови. Все дело в той самой психологической компенсации, будь она неладна. Да, быдляки не имели отношения к гибели Татьяны, но они были такими же мутантами, как и покрытая лишаем и язвами слепая на один глаз собака. Раз Таня сама сумела отомстить обидчице, ему ничего не оставалось, как срывать злость на них, ища успокоение в убийстве.

Интерлюдия II



Цветная картинка исчезла. Телевизионный экран мигнул, и на черном глянце поверхности появились строчки с названиями файлов. Олег Иванович взял в руки пульт и нажимал кнопки до тех пор, пока светлый прямоугольник курсора не остановился на словах «Проект „О.З.О.Н.” эпизод второй».

– Подождите, профессор. Пока не начался просмотр, могу я уточнить кое-какие детали? – сказал Балабол.

Олег Иванович положил пульт на стол и кивнул: мол, спрашивай, не стесняйся.

– Вы говорили, что с помощью телепорта создали локальный хронопласт, что-то вроде пузыря на главной исторической последовательности нашей реальности, и что в этом пузыре можно проводить любые исследования, не опасаясь за изменение хода истории. Я правильно понял ваши слова: нашей реальности ничего не угрожает?

– Совершенно верно. В симулякре может происходить все что угодно. Хоть ядерная война. Собсно, это мы и сделали в рамках эксперимента. Нам с вами здесь ничего не угрожает. Это как компьютерная игра. Персонажи виртуальной реальности переживают массу всевозможных событий, развиваются, бывает, что погибают, но демиурги – в нашей абстракции это игроки – получают всего лишь набор эмоций без какого-либо ущерба для себя и настоящей жизни.

– Хорошо, допустим, в действительности все так и есть, но тогда, получается, ваш эксперимент не имеет практического значения и мы зря тратим время на просмотр видеоотчета вместо того, чтобы искать решение насущного вопроса.

Слова Балабола задели профессора за живое. Он вскинул голову, воинственно выставив вперед подбородок, подбоченился и спросил:

– Это еще почему? Попрошу аргументировать.

– Любая компьютерная игра – это написанный по сценарию программный код. Ход развития событий предопределен от начала и до конца. Если все заранее известно, определены роли персонажей, границы их личностного развития, тогда нет смысла в исследовании поведенческой модели социума, потому что эта модель навязана извне и может меняться только в пределах установленных ограничений. Я так понимаю, именно в этом социуме появился нужный нам субъект, но, исходя из вашей аналогии, он не более чем игровой персонаж, бесполезный в реальной жизни.

– Хм, а ведь он дело говорит, – поддержал проводника Болотный Лекарь.

– И я согласен с его выводами, – сказал Крапленый.

Потапыч и Лань промолчали, но по их лицам было видно, что они на стороне проводника и Хранителей.

Щедро замешанный на неприятии и отторжении слов Балабола воинственный настрой профессора прошел, словно короткий летний дождь. От желания разнести точку зрения оппонента в пух и прах не осталось и следа. Все потому, что проводник сам загнал себя в ловушку, приняв за данность аналогию с компьютерной игрой. Олег Иванович обвел сидящих за столом гостей довольным взглядом. Выдержал паузу. Улыбнулся и заговорил, как учитель, объясняющий ученикам допущенные ими ошибки:

– Вы все приняли за аксиому мое сравнение хронопласта с компьютерной игрой, но ведь я дал вам этот образ не как единственно верное объяснение, а чтобы вы могли хотя бы примерно понять суть происходящего. Кроме того, я не говорил, что тот практически оторванный от нашей реальности мир – виртуальная копия всего, что нас окружает. А самое главное, вы упустили из виду основополагающий момент. – Профессор повел указательным пальцем перед собой, как будто выбирая того, кто даст правильный ответ. Указующий перст замер напротив проводника: – Как думаешь, что вы все недавно посмотрели: игровое кино или документальный фильм?

– Ну конечно документальный фильм, раз спрашиваете. Да и мы к вам не на посиделки пришли, чтобы развлекательные киношки смотреть.

– Вот! А если это документальный фильм, то у любого здравомыслящего человека должен возникнуть вопрос… – Шаров пытливо посмотрел на Балабола, словно предлагая проявить смекалку и сообразительность.

– Кто его снимал? – принял тот правила игры.

– Совершенно верно! И не только кто снимал, но и как это сделал?

– А ведь и правда, Олег, – сказал Болотный Лекарь, приглаживая аккуратную бородку. – Как это засняли? Весь этот быт в убежище, вылазки в город, обустройство инфраструктуры. Да там целая съемочная бригада должна работать.

– Так она там и работает. Только не съемочная бригада со всякими осветителями, помощниками режиссера, операторами звукозаписи, а внедренные в социум еще до начала эксперимента тайные агенты. В каждом убежище есть как минимум по одному наблюдателю с нашей стороны. Где-то таких по трое-четверо работает, но никто друг о друге не знает.

В кабинете воцарилась почти абсолютная тишина. Окна были закрыты, поэтому с улицы не доносились звуки работы автоматической охранной системы. Отсутствовала и компьютерная техника с ее вечно шумящими вентиляторами. Молчали все, переваривая полученную информацию, только Потапыч негромко посапывал носом, да Болотный Лекарь скрипел стулом, доставая из кармана платок.

Крапленый как будто ждал, когда его друг снимет круглые очки и начнет протирать стекла.

– Ну ладно, наблюдатели каким-то образом снимают происходящие в социуме события, но они могут запечатлеть только то, что сами видят, – сказал он. – Как тогда поступает сигнал из помещений, когда там, допустим, один человек, а мы видим его со стороны? А как проходили съемки на открытой территории вне бомбоубежищ? Там тоже работали наблюдатели?

– О, это очень хорошие вопросы. Спасибо. – Профессор расплылся в довольной улыбке. Ему грел душу проявленный к его работе интерес, и он млел от счастья, как кот, тайком сожравший хозяйскую сметану. – Начну с последнего. Да, за пределами убежищ работают, – Шаров выделил это слово голосом, как будто желая привлечь к нему особое внимание, – наши наблюдатели. «Чернобыль Лэнд» дал уникальную возможность наладить механизм создания идентичных оригиналам копий живых существ.

Олег Иванович перехватил взгляд Балабола и покивал:

– Да-да, слухи о подземных биолабораториях возникли не на пустом месте. Хоть я вам и говорил вчера, что погружение Зоны в своеобразный анабиоз никак не сказалось на численности мутантов, работы в этом направлении шли. Биомехи бродили по территории парка, пусть и не в таких количествах, как мы изначально планировали. Когда возникла идея провести эксперимент, мы решили использовать наши наработки для создания внешних наблюдателей и, после того как сложились подходящие условия, запустили оборудованных видеокамерами биомехов в симулякр. Отсюда и виды с разных ракурсов на открытых пространствах и даже съемки с высоты птичьего полета. Эта наша особая гордость. Мы создали дроны в виде птиц, в основном ворон. Правда, значительно больше их обычных размеров – из-за того, что требовалось разместить записывающую аппаратуру, антенны передатчиков, автономные источники питания большой мощности, но в этом нет ничего подозрительного. Радиационное воздействие провоцирует появление различных мутаций, влияющих в том числе и на значительный рост организма.

Профессор налил воды в стакан, промочил горло и продолжил говорить:

– Что касается видов из разных точек конкретного бомбоубежища, здесь все гораздо проще. Наши люди задолго до начала глобального эксперимента оборудовали скрытыми камерами практически все помещения выбранных для опыта объектов. Причем не только в том городе, откуда поступила скомпилированная в фильм информация, но и в более крупных населенных пунктах России и даже, прошу заострить на этом внимание, других стран. Потому я и сказал, что это поистине глобальный эксперимент. Отсюда и его название: «Проект „О.З.О.Н.“». Это аббревиатура, и расшифровывается она как «отдельные зоны особого назначения». Нам важно было выяснить, как поведет себя население мира в непривычных условиях, и мы приложили для этого максимум усилий. Все-таки натурный эксперимент более нагляден и информативен в сравнении с любой, даже самой сложной компьютерной симуляцией.

– Но ведь это бесчеловечно! – воскликнула Лань. – Вы уничтожили миллиарды людей, а тех, кто смог спастись в бомбоубежищах, обрекли на медленное и мучительное угасание в невыносимых условиях.

– Вовсе нет. Эти люди, как бы это поточнее сказать… – профессор пощелкал пальцами, подбирая слова. – Они не то чтобы живые в привычном для нас понимании этого слова. Вот вы смотрите фильм, видите, как в нем погибает герой, но в то же время понимаете, что это умер персонаж, а с сыгравшим его актером ничего плохого не случилось. Он по-прежнему жив и здоров в отличие от экранного двойника. Так и здесь. К вашему сведению, перед началом эксперимента в созданном хронопласте находились двойники всех присутствующих в этом помещении, поскольку симулякр – калька с реального мира. Возможно, наши копии погибли в огне ядерных взрывов, но ни с кем из нас ничего плохого не случилось. Ну а если наши аватары живы до сих пор, то, когда эксперимент закончится, их воспоминания исчезнут.

– Почему? – прогудел Потапыч и опять засопел носом.

– Потому что симулякр лопнет, как перекачанное колесо, а линия параллельной реальности вновь сольется с главной исторической последовательностью. Точно такое же слияние произойдет и с копиями живых людей. Их жизни воссоединятся с жизнями оригиналов, и все будет как прежде. Ну, может, периодически нам будут сниться невероятно четкие и правдоподобные сны на постапокалиптическую тематику. Да и то не факт.

Лань упрямо тряхнула головой. Губы сжались в тонкую бледную полоску.

– И все равно это жестоко, – сказала брюнетка, сверля профессора холодным взглядом серых глаз.

Шаров пожал плечами и чуть развел руки в стороны, словно говоря: «Что поделать? Такова жизнь».

Балабол продолжил задавать вопросы, чтобы докопаться до истины:

– Подождите, профессор, я все-таки не до конца понял, когда именно вы начали этот эксперимент? Исходя из ваших слов об использовании биомехов, вся эта петрушка завертелась года три назад, не раньше.

Олег Иванович вынул ПДА из кармана, потыкал в экран пальцем.

– Два года, восемь месяцев, пять дней, семнадцать часов и сорок три минуты, если быть предельно точным.

– Тогда вообще ничего не понимаю, – пробормотал Балабол. – В этом вашем симулякре лет двадцать прошло, наверное, со дня начала эксперимента. Как такое может быть?

– Точно так же, как в какой-нибудь компьютерной стратегии на историческую тематику пролетают столетия за несколько часов игры. Подобный эффект во Вселенной называется искривлением пространства-времени и наиболее ярко проявляется вблизи черных дыр. Наша подлинная реальность для симулякра, по сути, такая же черная дыра. Чем сильнее разрастается хронопласт, тем быстрее в нем течет время относительно нашего мира. Я вам больше скажу, друзья мои, изучение поведенческой модели социума в хронической стрессовой ситуации для меня было задачей номер два. Первоочередная цель проекта «О.З.О.Н.» заключалась в подтверждении или опровержении концепции так называемой «ядерной зимы» и примерном определении сроков восстановления цивилизации после нанесенного войной ущерба.

– И что удалось выяснить? – поинтересовался Болотный Лекарь.

– Да, поделитесь с публикой, профессор, – попросил Крапленый.

Балабол и наемники ограничились кивками.

Польщенный вниманием собеседников, Шаров рассказал о результатах исследования подрагивающим от волнения голосом:

– От ядерных взрывов серьезно изменился климатический механизм Земли. В первые две недели после начала активной фазы эксперимента температура воздуха над материками снизилась на пятнадцать градусов по Цельсию. В отдельных районах похолодание составило от тридцати до пятидесяти градусов, но это не привело к массовому оледенению суши и замерзанию океанов, как предполагал один из наиболее радикальных вариантов теории «ядерной зимы». По мере очищения атмосферы от сажи и пепла инсоляция планеты росла, постепенно приводя в норму климатические показатели. Всего на восстановление глобального климата потребовалось чуть больше десяти лет. Причем самые сильные холода пришлись на первые три года ядерного апокалипсиса, потом средняя температура по планете росла примерно на два градуса в год.

– Ну, это не так критично, – пробасил Потапыч. – Помнится, нас в школе на уроках НВП пугали чуть ли не веком глобального оледенения.

– Может, и правильно делали, что пугали, – заметил профессор. – Так хотя бы у многих горячих голов с обеих сторон Атлантики отбили желание пустить в ход ядерное оружие. А ведь в середине восьмидесятых прошлого века, когда, собсно, и появилась исследуемая мной теория, к этому все и шло. Ну и нельзя сбрасывать со счетов немаловажную деталь: основополагающим условием эксперимента стал факт применения трети всего имеющегося на Земле ядерного оружия. Неизвестно, какие данные мы бы получили при использовании половины стратегического арсенала противников, а о последствиях хотя бы семидесятипроцентного применения всего запаса атомных бомб и баллистических ракет я даже думать боюсь. Поэтому лучше проводить подобные эксперименты в таких вот симулякрах, а не в реальной жизни.

– Это все хорошо и замечательно, – сказал Балабол, – но почему вы нам показываете видеоотчет именно об этом городе, а не о той же Москве или Питере? Стыдно признаться, но я до этого дня не знал о его существовании. Где вообще он находится? В Сибири?

Олег Иванович помотал головой:

– Гораздо ближе. В европейской части России. Открою страшную тайну: я тоже ничего не знал о Кирове до недавнего времени. А интерес к нему у меня возник по причине появления в нем нужного вам человека. Этот юноша один из немногих обитателей симулякра, у которых развился дар телепатии. В его случае эти способности максимально выражены. Полагаю, он даже более сильный псионик, чем незабвенный Колдун. Думаю, с его помощью вы легко справитесь с новой угрозой.

– Я так понимаю, сейчас мы узнаем подробности о нужном нам человеке? – спросил Болотный Лекарь.

– Да. Эта часть видеоотчета практически полностью посвящена ему. – Профессор взял в руки пульт, хотел запустить воспроизведение файла, но его отвлек Потапыч:

– А нельзя нам дать фотографию этого парня и просто отправить за ним? Жалко тратить время на ерунду.

– Нельзя. В симулякре возникла и развивается по своим правилам фактически новая цивилизация. Если вы отправитесь туда, не зная, как себя вести в той или иной ситуации, как говорить, как держать себя, вас мгновенно вычислят и убьют без лишних разговоров. В изуродованном ядерной войной мире с чужаками не церемонятся. В ваших же интересах досмотреть видеоотчет до конца. Поверьте, три-четыре часа не сыграют особой роли в ухудшении текущей ситуации. Зато потраченное на просмотр время поможет найти в симулякре нужного человека и убедить его пойти с вами. Ну или стукнуть чем-нибудь тяжелым по голове и выкрасть. Все будет зависеть от того, по какому пути пойдут дальнейшие события.

Потапыч удивленно крякнул и уставился на профессора. Лань и Балабол тоже смотрели на Шарова с изумлением во взгляде. А вот Хранителей его слова не удивили. Лекарь и Крапленый с интересом ждали, чем закончится разговор, и Шаров их не подвел.

– Разве я что-то не то сказал? – поинтересовался Олег Иванович с вызовом в голосе. – Цель оправдывает средства. Если вам так нужен этот человек, то какая разница, как он здесь окажется, не так ли?

– Ну, так-то да, – кивнул Потапыч. – Просто я не ожидал от вас подобных заявлений.

– Все-таки вы ученый, а люди науки, как мне кажется, достаточно миролюбивые существа, – поддержала его Лань.

– В первую очередь я человек, а уже потом ученый, и ничто человеческое мне не чуждо. К тому же я не призывал никого лишать жизни. Убить и оглушить – это разные вещи, – категоричным тоном заявил профессор. Его оскорбляла одна мысль о том, что эти трое усомнились в его добропорядочных намерениях. Ладно «молодожены», он их вчера впервые в жизни увидел, но Балабол-то его не первый год знает. Мог бы не делать такие удивленные глаза. – И вообще, хватит впустую тратить время. Лучше смотрите фильм, больше пользы будет. А я пока проведаю наш источник информации.

Олег Иванович запустил воспроизведение файла, положил пульт на стол и, стуча подошвами ботинок по бетонному полу, вышел из кабинета.

Глава 12

Ожидание



Пашка Шульгин, по прозвищу Паштет, остановился перед черным зевом входа в подъезд пятиэтажки, поднял кулак над головой. Кузьма замер на месте. Повел головой по сторонам, внимательно глядя на присыпанные слоем радиоактивной пыли ржавые машины. Сердце гулко ухало в груди, кровь шумно стучала в ушах, перед глазами плавала мутная пелена. Хотя нет. Похоже, это слегка запотели круглые стекла старого противогаза с жестяным коробом на конце длинного гофрированного шланга.

На поверхности лучшие друзья сталкера – зоркий глаз, острый слух да меткое ружье. Но много ли услышишь, когда уши закрыты резиной маски? Вот и остается надеяться на глаза, а тут, как назло, эта проклятая испарина появилась.

Ох, как не вовремя стекла запотевать начали. Того и гляди быдляки появятся. Не заметишь их вовремя – пиши пропало. Бледные лысоголовые уроды вмиг защитный комбинезон на части располосуют. Что им прорезиненная ткань? У них когти крепче стали, вон какие глубокие царапины на машинах после них остаются. Как будто керном с твердосплавным наконечником по металлу провели.

Кузьма сокрушенно покачал головой и так сильно стиснул руки на заряженном самодельными патронами охотничьем ружье, что даже сквозь маску расслышал скрип резины трехпалых перчаток.

– Надо было дыхнуть на стекла после обработки карандашом, – пробормотал он.

«Поздно, доктор, Бобик сдох», – всплыла в памяти любимая присказка Юргена. Тот с первых занятий вбивал в подкорку будущим сталкерам, что любая небрежность может стоить жизни не только допустившему ее человеку, но и тому, кто отправится с ним в рейд на поверхность.

«Авось на этот раз пронесет», – подумал Кузьма, где-то глубоко в душе лелея детскую надежду на чудо. Вера в счастливое разрешение непростой ситуации оставалась единственным утешением. Он не хотел, чтобы из-за его разгильдяйства Пашка влип в неприятности вроде неожиданного нападения быдляков. Да и вороны в любой момент могли камнем свалиться с неба.

Юрген говорил, раньше эти птицы были не такими большими. Радиация пошла пернатым на пользу. Вороны вымахали с орла и теперь охотились не только на мутантов, но и на людей. В одиночку сложно вовремя увидеть пикирующих птиц, особенно если те нападают со спины, потому сталкеры и ходили в рейд парами. Не один, так другой заметит опасность и прикроет товарища в случае необходимости.

Тем временем стекла запотели еще сильнее. Если раньше Кузьма видел все словно сквозь легкую дымку, то теперь он как будто оказался в густом тумане и не различал ни громаду густо затянутого гигантским вьюном панельного дома, ни стоящую перед входом в подъезд серую фигуру в мешковатом защитном комбинезоне.

– Паштет! Ты где?! Отзовись! – крикнул Кузьма, но из-под плотной резиновой маски раздалось невнятное бормотание.

Кузьма осторожно зашагал вперед. Облачка радиоактивной пыли вылетали из-под ног, тонким слоем серого налета оседали на бахилах защитного комбинезона. Парню показалось, он различил движение слева. Точнее, не различил, а почувствовал дрожь земли под ногами, словно кто-то большой и очень тяжелый быстро приближался с той стороны. Кузьма вскинул ружье и прижал приклад к плечу, резко поворачиваясь к неожиданной опасности. Он хотел разом нажать на оба спусковых крючка, но не успел. Что-то невероятно жуткое накинулось на него, сбило с ног, и он увидел, как из черного бесформенного облака материализовалась уродливая пасть с острыми, истекающими слюной зубами.

Кузьма рывком согнулся в поясе и нервно посмотрел по сторонам. Ни тебе пыльной улицы с частично разрушенными и заросшими вьюном стенами домов, ни гниющих под открытым небом автомобилей, ни серого, как замызганная половая тряпка, неба над головой. Кузьма выдохнул с облегчением, упал на подушку и уставился в низкий бетонный потолок маленького, три на четыре метра, отсека.

Кошмары мучили его третью ночь подряд. И ладно бы он пережил нечто подобное наяву, так нет же. Кузьма ни разу не выходил на поверхность и знал о происходящем наверху со слов тех, кто там регулярно бывал. Все должно измениться сегодня. Вчера ему исполнилось шестнадцать. Он уже не подросток, а полноценный участник взрослой жизни мужского сообщества общины «кожевенников» со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями. Вернее, он станет им, когда пройдет Испытание.

Собственно говоря, из-за предстоящей проверки он и не спал толком последние ночи. Испытание манило и пугало его. Манило, потому что он, как и любой пацан его возраста, хотел стать настоящим сталкером, а пугало, потому что из пяти достигших шестнадцатилетия подростков только двое прошли экзамен. Большинство детей подземелья страдали агорафобией и нормально чувствовали себя только в замкнутом пространстве с одинаковой температурой, влажностью и серыми бетонными плитами над головой.

Как только выяснилось, что не все пацаны могут побороть страх перед открытой местностью, отчим Кузьмы, вместе с другими представителями «командного состава», собрал подрастающую смену в актовом зале убежища и сказал, что проваленного Испытания бояться не стоит. Мол, не всем же выходить на поверхность, кто-то должен работать на фермах и в цехах по производству защитных комбинезонов. А еще надо обеззараживать ОЗК вернувшихся с поверхности сталкеров, перевозить бочки с водой, таскать ящики с грибами и продукцией овощеводства. Да и вообще мужской работы полно и без далеких вылазок на поверхность. Взять хотя бы ремонт паровых машин. Без них в отсеках не будет электроэнергии, а выходят они из строя с завидной регулярностью. Да, паровики тоже на поверхности, но стоят-то в цехах, а там, как ни крути, хоть какая-то крыша над головой.

Многие ребята после той беседы воспряли духом. Страх не оправдать возложенных надежд дамокловым мечом висел над каждым подростком, лишая покоя и сна. Мишка Парамонов из пятьдесят четвертого бокса вообще за неделю до Испытания так сильно отощал на нервной почве, что Знахарь забрал его к себе в просторное, разделенное ширмами на больничные палаты помещение для прохождения курса реабилитации, как он выразился.

Правда, Парамон, как звали его в убежище, недолго провалялся в кровати. Не в его натуре было заниматься ничегонеделанием, витаминки да всякие общеукрепляющие средства глотать. В тот же вечер он забрал свои вещи из шкафа и был таков. Обратно его чуть ли не под конвоем привели.

– Долго мне тут лежать? – недовольно буркнул Мишка, залезая в скрипнувшую под ним койку.

– Сколько потребуется, – хмуро сдвинул седые брови Знахарь и погрозил узловатым пальцем: – Еще раз сбежишь, пристегну ремнями к кровати и лично прослежу, чтобы тебя не допустили до Испытания.

Мишка честно выдержал положенную ему неделю в «госпитале», не желая испытывать судьбу понапрасну. Знахарь был не последним человеком в убежище и легко мог привести угрозу в исполнение.

До Атаки Петр Михайлович Кошкин работал ветеринаром и в день Х случайно оказался на комбинате. Когда выяснилось, что в бомбоубежище нет никого с медицинским образованием, Кошкин предложил свои услуги, сразу предупредив, кто он по специальности.

– Животные – те же люди, только говорить не умеют, – пошутил тогда Зубрин, утверждая кандидатуру добровольца на должность врача.

Время показало, что Кошкин отлично разбирается в телесных недугах не только братьев меньших, но и людских. Он проводил операции по удалению аппендицита, делал кесарево, принимал протекающие естественным путем роды, а уж сколько вправил вывихов и залечил переломов, наверное, так с ходу и не сказать.

Поначалу Петр Михайлович очень смущался, когда его называли терапевтом, и предупреждал пациентов, что он ветеринар и может случайно сделать больно, поскольку работал с животными, а не с людьми. Быть может, за ним закрепилось бы другое прозвище, но Юрген однажды ляпнул при всех:

– Да что ты все время извиняешься, Михалыч? Вон, знахари раньше в деревнях скотину и людей лечили – и ничего. Нам вообще тут выбирать не приходится. Даже будь ты шаманом, и то бы к тебе пошли.

Вот так Кошкин стал Знахарем, и он даже гордился таким звучным, по его мнению, прозвищем.

Отчим Кузьмы всегда прислушивался к Знахарю и вполне мог отказать Мишке в праве на проверку своих сил и способностей. К слову, недельный отдых пошел парню на пользу. Он не только набрал потерянный вес, но и обрел душевное спокойствие, что помогло без проблем пройти экзамен и влиться в ряды сталкеров.

Парамон рассказывал свою историю претендентам на Испытание, чтобы помочь им справиться со стрессом, но в случае с Кузьмой все вышло наоборот. Почти всю ночь после встречи с не так давно посвященным в сталкеры парнем он проворочался с боку на бок, вздыхал да пыхтел, пялясь в низкий бетонный потолок. Дошло до того, что отчим пригрозил отстранить Кузьму от проверки, если тот немедленно не прекратит вздыхать, как лошадь. Это возымело действие, и Кузьма наконец-то провалился в беспокойный, рваный сон. Под утро ему приснился кошмар наподобие сегодняшнего, только в нем он был один и отбивался от быдляков, а не от бесформенной тени с жуткой пастью.

Следующей ночью его тоже мучили долгая бессонница и утренний кошмар. Отчим видел, что с ним происходит, но не приставал с расспросами, хотя Кузьма был бы рад поговорить с ним о своих проблемах. Сам-то он не решался подойти, понимая, что отчиму и без его заморочек дел хватает.

Кузьма приподнялся на локте и посмотрел на полочку в углу. Старые механические часы мерно тикали, отсчитывая оставшееся до включения будильника время. Тусклая лампочка стоящего рядом ночника давала достаточно света, чтобы увидеть стрелки на циферблате. Без пяти минут шесть.

Несмотря на столь ранний час, отчима дома не было: постельное белье аккуратно сложено в исполняющую днем роль табурета тумбу на колесиках, откидная кровать пристегнута прочными резиновыми лентами к ядовито-зеленой бетонной стене.

Кузьма не удивился. Он привык, что Зубр с раннего утра и до позднего вечера пропадает у себя в кабинете. В убежище с первого дня было много дел, а с тех пор, как «кожевенники» стали выходить на поверхность, забот только прибавилось.

– Подъем! – скомандовал сам себе Кузьма и спрыгнул с кровати. Шершавый бетон неприятно холодил ступни. Парень вдел ноги в резиновые шлепанцы, снял с вешалки полотенце и как был, в одних трусах, выскочил из отсека.

Цепочка ярких лампочек путеводной нитью тянулась вдоль низкого потолка, указывая дорогу к расположенному в конце длинного коридора просторному санузлу с душевой на пять леек, таким же количеством туалетных кабинок и прикрученных к стене умывальников. Коридор в этот час пустовал. Взрослые или уже отправились на работу, или отдыхали после ночного дежурства в закрепленных за ними бытовых отсеках, а дети досматривали сны.

Кузьма открыл скрипучую дверь с заклеенным матовой пленкой стеклом. В душевой мерно капала вода из расположенных в ряд под потолком леек. Из туалетных кабинок несло характерным запахом хлорки.

Звонко шлепая резиновыми подошвами по коричневым плиткам пола, он прошел к одному из умывальников, повесил полотенце на металлический крючок и юркнул в дверь ближайшего к нему туалета.

Три минуты спустя Кузьма вернулся к умывальнику, открыл кран и тщательно вымыл не только руки и лицо, но даже уши и шею. Так-то он сперва хотел залезть под душ, но потом передумал. После выхода на поверхность все равно придется смывать с себя пот и грязь: в защитном комбинезоне так взопреешь, что хоть трусы с носками выжимай. Ну а раз помывка и так будет ближе к вечеру, нет смысла тратить воду сейчас.

С живительной влагой в общине «кожевенников» проблем не было, пока не сломался насос. Его починили и даже сделали парочку ручных помп на случай, если работающая на износ машинка опять поломается, но с тех пор воду экономили. На общем собрании Зубр объяснил, что к чему, и попросил людей бережнее относиться к стратегическому ресурсу.

Вода приносила доход наравне с продажей сушеных грибов, свежих овощей, изготовленных из огромных запасов прорезиненной ткани защитных костюмов по типу армейских ОЗК и ремонтом старых комбинезонов. Такой роскоши, как собственная скважина, не осталось у других бомбоубежищ при кировских заводах. У «металлургов» источник питьевой воды обрушился два года назад, а у «лепсенцев» такая беда случилась тремя годами ранее.

Как обстояли дела на «Авитеке», еще одном связанном в мирное время общей железнодорожной веткой заводе, никто из выживших не знал. С тех пор как между заводскими общинами завязались торговые отношения, авитековские ни разу не выходили на контакт. И вообще было непонятно, уцелел ли там кто во время Атаки.

Как-то раз Леха Белый сунулся туда со своим напарником. Вернулся один и весь седой. Собственно, Белым его стали звать после той злополучной ходки в район Филейки. Леху спрашивали, что же такого он там увидел, отчего разом весь поседел вплоть до бровей, бороды и усов, но он отмалчивался или переводил разговор на другую тему.

С полотенцем на плече Кузьма вернулся в отсек, заправил кровать, оделся и наскоро позавтракал оставленной отчимом половиной банки консервированной каши с мясом. В маленькой прихожей за шторкой надел ботинки, завязал шнурки и только хотел выйти в коридор, где с веселым хохотом бегали сорванцы из соседних отсеков, как вдруг услышал полные зависти и желчи мысли. Кто-то чужой в его голове жаловался на скотскую жизнь и маленькую, не такую, как у сталкеров, пайку.

Все прекратилось так же внезапно, как и началось. Скользя спиной по шероховатой стене, Кузьма спустился на пол, сел возле двери и вытянул вперед ноги. Жадно хватая воздух обветренными губами, он смотрел в одну точку перед собой, чувствуя, как от висков к подбородку медленно катятся капли холодного пота. Никогда раньше с ним не случалось ничего подобного.

Прошло несколько минут, прежде чем Кузьма почувствовал в себе силы подняться и выйти за дверь. Первые шаги по коридору дались с трудом. Цыганята – так прозвали близнецов из соседнего с Мишкой Парамоновым отсека за смуглую кожу и густые черные волосы – даже перестали гонять мяч и с удивлением смотрели, как он шел, еле передвигая ноги и опираясь о стену ладонью с растопыренными пальцами.

– Домовой, с тобой все нормально? – спросил один из Цыганят, прижимая к груди мяч из обрезков прорезиненной ткани. Набитый тряпьем, он плохо отскакивал от пола, но это было лучше, чем ничего.

Кузьма кивнул в ответ. Цыганенок пожал плечами, бросил брату мяч с криком: «Лови!» и отбежал к прочерченной мелом линии на полу. По-видимому, это были ворота.

Ближе к лестнице на первый уровень Кузьма вновь услышал чужие мысли. На этот раз какая-то женщина переживала за ушедшего в рейд на поверхность мужа. Она одновременно гордилась им, радовалась, что в столь непростое время у нее есть надежная опора, и боялась потерять кормильца. Из трех эмоций страх ощущался сильнее всего. Он, как липкая паутина, все плотнее оплетал другие чувства этой женщины, пока не заглушил их полностью.

В животе забурчало, внутренности как будто стиснули железной рукой. Съеденная на завтрак каша с мясом наполнила рот теплой однородной массой, прихлынула к тесно сжатым зубам. Кузьма громко сглотнул, согнулся в поясе и шумно задышал носом. Оставленные сотнями подошв черные полосы на бетонном полу задрожали и медленно расплылись, как краска в воде.

Сверху послышались шаги: кто-то приближался к лестнице. Кузьма торопливо смахнул с ресниц слезы – не хватало, чтобы его увидели плачущим, словно девчонка. Вот сраму-то будет, доказывай потом, что слезы стали реакцией на резь в животе, а не проявлением боязни перед Испытанием.

Приступ внезапной боли сработал как размыкающий цепь предохранитель. В голове прояснилось, от чужеродного присутствия не осталось и следа. Кузьма еще раз провел рукой по лицу, глубоко вдохнул и зашагал вверх по ступеням.

На лестничной площадке он нос к носу столкнулся со Знахарем.

– А, это ты, Домовенок, – добродушно прогудел тот и протянул руку. – Какой-то ты бледный сегодня. Нормально себя чувствуешь?

– Здрасьте, дядь Петь! – Кузьма пожал крепкую ладонь местного светила медицины. – Волнуюсь немного, а так все хорошо.

– Ну, раз хорошо, тогда ладно. А то, смотри, могу дать успокоительного.

– Да не, спасибо, обойдусь без таблеток.

Кошкин одобрительно кивнул и, хитро прищурив глаза, поинтересовался:

– Готов к экзамену?

– Всегда готов!

Знахарь широко улыбнулся.

– А известно ли тебе, юноша, что ты ответил на мой вопрос кличем пионеров?

– Не-а, – помотал головой Кузьма и спросил с любопытством в голосе: – А кто такие пионеры, дядь Петь?

– Это длинная история. Для начала скажу, что так звали первых американских переселенцев, ну а в прошлом веке в Союзе было целое пионерское движение со своими отрядами, дружинами и даже летними лагерями.

– А в этот самый Союз тоже откуда-то переселялись?

– Ох, бедолаги, ничего же вы не знаете, – Петр Михайлович потрепал копну торчащих в стороны жестких волос Кузьмы и как-то разом помрачнел. Нижняя губа задрожала, лицо осунулось. – Что же мы наделали? Такой мир погубили, а вы теперь за чужие грехи ответ несете.

Кузьме показалось, Знахарь за мгновение постарел лет на двадцать, если не больше. Он хотел сказать что-нибудь ободряющее, но в голову, как назло, кроме банальностей ничего не приходило.

Кошкин грустно улыбнулся, бочком прошмыгнул вдоль стены и застучал ботинками по ступеням.

Кузьма проводил Знахаря удивленным взглядом. Он никогда не видел его в таком подавленном состоянии. Дядя Петя из всех взрослых в общине не падал духом ни при каких обстоятельствах и всегда оставался в хорошем настроении. Даже когда пять лет назад все чаще стали сбоить генераторы, а запчасти для них на складе подходили к концу, он был единственным, кто с уверенностью смотрел в будущее. Остальные, в их числе был и отчим Кузьмы, сомневались в счастливом решении вопроса с устойчивым энергоснабжением, а Знахарь твердил, что все будет хорошо.

В итоге так и получилось.

Из трехсот сорока жителей общины почти треть составляло мужское население. Из них у половины было техническое образование и головы, как говорится, варили что надо. Один из тех самых технарей и предложил выход из ситуации, пока дизельные агрегаты окончательно не превратились в утиль.

– Ну а чо? Сварганим паровые машины и ветряки, да и забудем о проблемах с электричеством, – заявил на общем собрании Иван Кулябин, коренастый широколицый мужчина сорока пяти лет. Обитатели бомбаря упорно величали его Кулибиным за неискоренимую страсть мастерить из подручных материалов и ремонтировать все подряд. За проведенные в убежище годы не было ни одной сломанной вещи, какую он не смог бы починить или найти ей другое применение.

Кузьме тогда только-только двенадцать исполнилось. Это было его первое общее собрание наравне со взрослыми. Раньше на такие сборища детвору не допускали, но поскольку с развлечениями в убежище всегда было туго, ребята любыми правдами и неправдами пробирались в актовый зал или толпились у входа, ловя долетающие из приоткрытых дверей слова. Они многого не понимали, но им хотелось участвовать в жизни общины и приносить посильную пользу.

Поначалу детей гоняли, но потом решили, что им рано или поздно придется решать проблемы, коих с каждым годом становилось все больше, так что, если есть желание, пусть слушают взрослых да ума-разума набираются. Чем не школа жизни такие вот посиделки?

– Из чего ты их делать-то собрался, Кулибин? – крикнула тетя Галя с толстыми, как бревна, ногами и такими же здоровыми ручищами.

– Дык из всего, что под руку попадется, – ответил дядя Ваня, почесывая лысину на затылке.

Люди в зале загомонили.

– Спокойно, товарищи! – Зубр встал с места, подождал, когда все угомонятся, и посмотрел на Кулибина: – Иван Анатольевич, ты уж уважь наше любопытство, расскажи подробно о своей идее.

– Дык, это… я говорить-то не мастак, – смутился изобретатель. – Я больше руками привык работать, а не языком чесать.

– Ты все же постарайся, Анатолич, вдруг у тя языком-то баще получится, – выкрикнула одна из женщин.

Все захохотали. Кулибин покраснел до корней волос, махнул рукой и сел на место.

– Ну хватит, нечего балаган разводить, мы тут не на посиделки пришли, а важные дела решаем! – прикрикнул Зубр, и все смешки и посторонние разговоры немедленно стихли.

В этот момент Кузьма ощутил необычайный прилив гордости за отчима и с видом победителя посмотрел на сидящих рядом с ним Парамона и Пузо. Те тоже примолкли, хотя не так давно перешептывались, мешая ему вслушиваться в разговоры взрослых.

– Давай, Иван Анатольевич, говори, – попросил Зубр, садясь за накрытый красной линялой материей стол.

– Дык на поверхность надоть идти, из дерева вышки для ветряков делать. Генераторы для них с автомобилей можно снять, а в цехах смотреть, из чего паровые машины смастрячить. Воды у нас полно, с топливом тоже проблем не будет, чай, не в степи живем. Край лесной у нас завсегда был, так что дровами разживемся. Для паровиков под генераторы можно электродвигатели со станков приспособить. Киловатт сто не обещаю, но если ветряков с три дюжины сделаем да паровых машин штук десять соберем – недостатка в электричестве у нас не будет. Еще и излишки появятся. Я так смекаю, временные избытки энергии мы в аккумуляторы сливать будем – на случай, если потребуется ветряк какой подремонтировать, ну или паровик на обслуживание остановить.

Так и сделали. Работали долго, всем убежищем, кроме совсем уж малых детей. Чуть ли не полгода трудились, но осилили и ветряки, и паровые машины. Не раз за эти невероятно длинные месяцы людей настигали отчаяние и упадок сил. Даже Кулибин как-то в сердцах сказал, что ничего из его затеи не выйдет. Так было, когда ветряки ломало порывами сильного ветра и взорвалась первая из собранных чуть ли не на коленке паровых машин. Хорошо хоть при взрыве никого не зашибло.

Ох и чихвостили бабы тогда изобретателя, чуть всю плешь ему не проели за кровавые мозоли на руках да синяки на теле. Слишком тяжелым трудом доставалась энергобезопасность убежища. Знахарь тогда с Зубром единственные из всех жителей общины встали на защиту Кулибина. Женщины на полном серьезе грозились его побить, да не тряпками какими-нибудь, а всем, что под руку подвернется, вплоть до железок всяких и батогов. Знахарь потом долго ходил по отсекам, уговаривая всех снова за общее дело взяться, и всегда делал это с улыбкой да веселыми присказками.

«Может, он тоже стал чувствовать что-то странное, как и я? – подумал Кузьма. – Надо будет заглянуть к нему и позадавать наводящие вопросы. Вдруг удастся что-нибудь выяснить».

Решив больше не забивать голову посторонними мыслями, он поднялся на первый уровень и зашагал к отцовскому кабинету.

Глава 13

Внезапный союзник



Кузьма жестом велел денщику молчать, на цыпочках приблизился к двери с грубо намалеванными химическим карандашом буквами «комендант» и осторожно потянул за ручку. Дверь с тихим скрипом приоткрылась. Сквозь узкую щель Кузьма увидел склонившихся над столом Зубра, Юргена и Капитана. Они что-то обсуждали вполголоса, при этом отчим черкал карандашным огрызком по лежащему перед ним листу бумаги.

Сердце юноши радостно забилось. Парамон говорил, что перед Испытанием эта троица устроила ему настоящий допрос: проверяли теорию, прежде чем допустить к практике. Раз они снова собрались, значит, вылазке быть.

Кузьма постучал в дверь и, не дожидаясь разрешения, перешагнул через порог. Сталкеры замолчали. Зубр строго зыркнул на пасынка и сердито буркнул:

– Чего тебе?

– Я на проверку перед Испытанием, – сказал Кузьма, чувствуя, как в животе заворочалась липкая медуза дурного предчувствия.

– Все отменяется.

– Как?! Почему?!

– Видишь ли… – начал Юрген и осекся, увидев предупредительный жест коменданта.

– У нас так-то здесь совещание, если ты не заметил, – буркнул Зубр. – Закрой дверь с той стороны.

– Чем я провинился перед тобой?! – в голосе Кузьмы натянутой струной звенела обида. – За что ты меня наказываешь?! Почему не допускаешь до Испытания?!

Зубр стукнул кулаком по столу:

– Выйди и не позорься перед людьми. Ведешь себя хуже девчонки. Дома поговорим.

Злость захлестнула Кузьму с головой. Он открыл рот, собираясь высказать отчиму все, что накипело на душе, но в последний момент сдержался. Понял, что ничего этим не добьется, только сделает хуже. За такое Зубр может вообще отстранить от Испытания. Плакала тогда его мечта стать первоклассным сталкером.

Кузьма сердито скрипнул зубами да так сжал кулаки, что захрустели суставы пальцев. Эмоции переполняли его, бурлили, как колдовское варево в котле злобной ведьмы. Требовалось дать им выход, и он нашел способ, как сделать это. Дверь хлопнула так сильно, что со стены рядом с косяком отвалился приличный кусок штукатурки, грохнулся на пол и разбился в крошево.

– Зря ты так, – цыкнул зубом Капитан, когда за дверью стихли шаги рассерженного подростка.

– Ничего не зря. Мал еще взрослым дерзить, – проворчал Зубр. – Сказано нет – значит, нет.

– Надо было объяснить парню, что дело не в нем, – вздохнул Юрген.

– Чего ты объяснять собрался? Хочешь слухи по убежищу распустить? Оно тебе надо – панику сеять?

– Мог бы просто сказать: так, мол, и так, обстоятельства временно изменились, пока молодняку на поверхность ходить нельзя. Он парень толковый, мигом бы все понял.

Зубр поморщился, как от зубной боли:

– Настоящую причину пацану все равно не скажешь, а недомолвки хуже всего. Отсутствие информации только подстегивает воображение. Думаешь, ребятня не будет допытываться, почему его не допустили до Испытания?

– И что он, по-твоему, им скажет? – поинтересовался Капитан.

– Не знаю, – пожал плечами Зубр. – Наверное, что мы старые козлы.

– Именно так он и скажет. – Юрген хмыкнул и покачал головой. – Причем в его версии ты, Зубр, окажешься самым старым и самым козлистым из всех.

* * *

Кузьма порывисто шагал по коридору, стараясь не смотреть в глаза обитателям убежища. Ему казалось, все знают о его недавнем разговоре с Зубром, и боялся увидеть в их взглядах насмешку и, что еще хуже, сожаление. Щеки юноши горели от стыда и сердитой ярости на отчима. Он не понимал, за что Зубр отстранил его от Испытания, и от этого было во сто крат больнее.

Сначала Кузьма подумал, что всему виной стала его повышенная нервозность в последние дни. Психологическое состояние сталкера – основа основ безопасной вылазки. Даже опытные ходоки не раз оставались в убежище, если Знахарю или Зубру казалось, что они излишне взвинчены или чересчур напряжены.

Логичная поначалу мысль рассыпалась как карточный домик, стоило Кузьме посмотреть на проблему под другим углом. Будь все так, Зубр сказал бы ему о недопуске к Испытанию вчера вечером или поднял бы спозаранку, чтобы «обрадовать» пасынка неприятной новостью. Не любит отчим ходить вокруг да около, режет правду-матку в глаза, не считаясь с мыслями и чувствами собеседника.

«Раз он ничего не сказал, значит, дело не в моей нервозности, – подумал Кузьма. – Тогда в чем?»

Отношения между пасынком и отчимом складывались нелегко. Зубр сильно переживал потерю близкого человека и старательно избегал встреч с найденышем, отдав его на попечение Знахарю. И хотя умом Зубр понимал, что мальчишка не виноват в гибели Татьяны, он никак не мог заставить себя изменить отношение к нему. Лишь спустя полгода, когда боль утраты стала не такой сильной, он набрался смелости и заглянул к старому приятелю, как он сам тогда сказал, на огонек.

Встреча с Кузьмой прошла на удивление гладко. Зубр опасался, что один лишь вид мальчугана пробудит в памяти полные тоски воспоминания по ушедшей в лучший мир подруге, но ничего не испытал, кроме легкого налета грусти. Наоборот, ему стало легче, как будто камень свалился с души. Он вспомнил, как Татьяна просила его присмотреть за малышом, и почувствовал непреодолимое желание заботиться о Кузьме, наблюдать, как он растет, радоваться его успехам и вместе с ним переживать неудачи. Единственное, чего тогда испугался Зубр, что малец заартачится и не захочет покидать ставший для него домом отсек Знахаря. Страхи оказались напрасными. Мальчуган посмотрел на Зубра небесного цвета глазенками и кивнул в ответ на вопрос: «Пойдешь ко мне жить?»

Кузьма досадно скрипнул зубами. Все встало на свои места, как будто под ковром нашелся последний кусочек мозаики. Зубр не хочет потерять его, как когда-то потерял жену, а потому найдет миллион причин для отмены Испытания. Так он и будет прозябать в убежище, если не сумеет постоять за себя.

Упрямо тряхнув головой, Кузьма развернулся на месте и потопал к жилым отсекам убежища. Раз от Зубра милости все равно не дождаться, пора браться за дело самому. Только вот без посторонней помощи на поверхность выйти не получится, хоть ты тресни. Нужен помощник из тех, кто может приказать охранникам открыть двери шлюза.

– Эй, полегче, чуть с ног меня не сбил!

Грозный окрик заставил Кузьму отпрыгнуть назад и вбок. Он так задумался, что ничего не видел вокруг и едва не налетел на Максима Груздева. Кузьма хотел обойти стороной хозяина гидропонной фермы, как вдруг в голове забрезжила шальная мысль. Полгода назад Груздев, или просто Гриб, как его прозвали жители бомбаря, стал заместителем коменданта по вопросам продовольственной безопасности. Зубр был против такого назначения, но, поскольку сам в свое время настоял на создании Совета убежища и при каждом удобном случае подчеркивал важность беспрекословного исполнения принятых Советом резолюций, ему пришлось подчиниться. Кузьма не знал всей подоплеки неприязненных отношений между Груздевым и отчимом, но справедливо решил: вряд ли Зубр станет откровенничать с тем, кто не входит в круг его близких друзей. Раз Гриб не посвящен в планы коменданта навсегда закрыть для Кузьмы доступ на поверхность, его легко можно использовать для достижения цели.

– А я вас везде ищу. – Кузьма расплылся в дружелюбной улыбке. – Меня Зубр к вам отправил.

Груздев даже не попытался нацепить на лицо маску учтивости. Неприязнь к коменданту автоматически проецировалась на его пасынка. Пухлые губы зама искривились. Он скользнул выпуклыми глазками по лицу подростка и проворчал:

– С чего вдруг?

– Он просил вас помочь мне с допуском на поверхность. У меня сегодня должно быть Испытание, а ему некогда. У него там какое-то совещание.