— В 18:40.

Я пообещал и сделал, но процедура оказалась донельзя муторной, с мёртвой точки дело сдвинулось, лишь когда догадался войти уже после вечерней тренировки в резонанс и задействовать сверхсилу в противофазе. Тогда — да. Тогда что-то получаться начало.

– Тебе не кажется, что ей следует кое с кем повидаться?

— Значит, успеваем. И моли, Кудрявцев, Бога и нашего дорогого товарища Ярового, что оно сейчас ТАК, а не ИНАЧЕ обошлось. Да заодно и мне, грешному, не худо бы спасибо сказать.

Утром в пятницу я постарался закрепить успех, но сумел развить свою базовую технику лишь до самой простой схемы с дополнительной защитой от теплового излучения. На остальное даже замахиваться не стал. Спешить некуда, начало положено — уже хорошо. Будет что завтра Герману Харитоновичу продемонстрировать.

– С врачом?

— Это за что же? — ощетинился Володя.

— А за то, что после звонка Иващенке чуйка моя нашептала звоночек в родный кабинет сделать. И выслушать от Пашки красочную историю про то, как наш ссыльный коллега, побросав вещички, кинулся спасать даму сердца. Стоп! Ты еще оскалься на меня и зарычи, Ромео недоделанный! Рожу попроще изобрази!.. Вот так! Савушка, на семафоре уходи на Марата и дуй прямиком к железке, на Витебский.

Лев за неделю так и не оттаял, и я немного даже засомневался, стоит ли садиться радом с ним, но всё же задавил детскую обиду и расположился обок от товарища в первом ряду. Мог бы и не ломать себя на самом деле, поскольку и парой слов за всё занятие не перекинулись. Но улыбаемся, здороваемся — вроде как всё хорошо. А, если разобраться, всё фальшь сплошная.

– Или со священником.

— Так ведь надо его вещи из конторы забрать?

А вот с кем не пришлось кривить душой, так это с Юлией Сергеевной. Она мне и до того время от времени попадалась на глаза, но исключительно в компании друзей и подружек, тут же столкнулись лицом к лицу в холле третьего этажа.

– Я не знаю.

— Их уже Пашка на себе на вокзал прет.

Барышня мигом стрельнула подведёнными глазками по сторонам, не углядела никого из знакомых, и негромко спросила:

– Беда в Остине, а не в ней.

— Понятно. Ухожу на Марата.

— Не спрашивал ещё о той технике?

— А ведь я в тот раз с тобой, Володя, по-человечески говорил. Исходя из ложного посыла, что ты — взрослый и умный. А на поверку оказалось — пацан и дурак. Ошибся я. Редко со мной в последнее время такое случается, но и на старуху бывает… непруха. Но персонально я за свою ошибку только что грехом смертоубийства заплатил. Тяжелее такого греха еще ничего не изобретено. А вот персонально ты, вишь как оно получается, вроде бы и ни при чем, чистеньким остался? Как, по-твоему, такой расклад называется?

Мэвис чувствует пустоту, оставшуюся после утраты веры, зияние сразу под сердцем, но ведь годами она этого не замечала. Принесла никчемную жертву, совершила ошибку.

Она захлопала ресницами, строя из себя бедную овечку, но нисколько меня этим не впечатлила.

— Скотство называется, — после долгой мучительной паузы выдавил признание очевидного Кудрявцев.

– Стало быть, ты встретишься с Мэтью?

— Завтра к вечеру будет на руках, — сообщил я, хоть на деле капитан Городец вернул конспект ещё вчера. — Уже придумала, как станешь расплачиваться?

— Во-от! Единственные здравые слова за последние пару недель! Жаль только, что проку теперь от них — с гулькин хрен…

– Наверное.

— Фу, Петя, таким быть! — протянула Юля. — Я и так ради встречи с тобой поездкой на горячие источники пожертвовать собираюсь!

…Казенный таксомотор увозил Кудрявцева на вокзал, откуда ему суждено будет отправиться — и к новой службе, и к новой жизни. А в это самое время в парадном на Рубинштейна двенадцатилетний Юрка стоял на коленях перед телом матери, размазывая по лицу слезы перепачканными в ее крови ладошками, и отчаянно шептал: \"Мама! Мамочка!.. Ты упала?.. Тебе больно?.. Ну вставай, пожалуйста!.. Слышишь, мамочка?!.\"

– Смешно, что он живет в Вилле, правда? Кто бы мог такое представить еще год назад? Смешно, да, смешно.

Столпившиеся выше и ниже по лестнице многочисленные зеваки охали и перешептывались: \"Участковый рассказывал, на прошлой неделе на Гороховой вот точно так же в подъезде женщину молодую ограбили и убили\"; \"Да не убили, а изнасиловали — я своими ушами на Кузнечном рынке слыхала\"; \"Мальчишечка-то убивается, ужасть! И что за напасти такие на семью? Сперва отец сгинул, теперь вот… мамашу\"; \"А младшая ихняя где? Не дай бог, мать увидит в таком, прости господи, виде…\"

— Это как? — заинтересовался я.

— А ну разошлись все! Живо! — сердито вклинился в толпу участковый Антонов. — Я кому говорю? Покиньте место преступления! Устроили, понимаешь! Что вам здесь — кино?

– Любопытно, остался ли у него тот его домик в деревне?

— В воскресенье наши на ключи собрались, а я скажусь больной, и квартира весь день будет в моём полном распоряжении. Придёшь?

– Тот в Сассексе, где Остин жил с Бетти перед самой ее гибелью?

Продолжая рядить и судачить, народ потянулся на выход, а участковый, опустившись на холодный камень ступеней, прижал к себе Юрку и, гладя его по голове, взялся хрипло, неуклюже просить:

— Ещё спрашиваешь! Во сколько?

– Да, тот самый.

— Юра, сынок, ты это… Не надо тебе здесь… Сейчас бригада подъедет, улики станут сыскивать, следы… Пойдем, слышишь? Не нужно тебе тут…

— Не раньше десяти. Всё, пока! Буду ждать!

– Он продал его кузену Джеффри Арбатноту.

* * *

– Что-то Людвиг давно к нам не заходит.

Юлия Сергеевна подмигнула мне и поспешила прочь; я улыбнулся, глядя ей вслед.

– Он болен любовью, счастливчик.

— Дорогие друзья! Степан Казимирович благодарит всех собравшихся этим вечером в нашем прекрасном зале. А мы, в свою очередь, пожелаем ему крепкого здоровья, долгих лет жизни и с нетерпением станем ждать от него новых, столь же замечательных книг. На этом наша встреча закончена. Сейчас все желающие смогут подняться на сцену и получить автограф от автора. Только организованно, товарищи! В порядке живой очереди!..

– Счастливчик, потому что любим.

Как там Альберт Павлович сказал? Есть возможность совместить приятное с полезным? Вот и совмещу!



– В любом случае счастливчик. Лучше быть больным любовью, чем просто больным.

Ну а пока подошло время неприятного и бесполезного, и я покатил на служебной машине в комендатуру, дабы успеть перед дежурством заскочить в столовую и пообедать.

— …Подпишите: \"Петру Сергеевичу Постникову в день пятидесятилетия. Так держать, старина!\" Только чтоб \"Так держать\" обязательно!

– Ты хорошо себя чувствуешь, Лотти?

Когда подогнал мотоцикл к воротам, на плацу уже курили рядовые и ефрейторы: старослужащие и новое пополнение вперемешку. Наособицу стояли три барышни; среди них я углядел черноглазую Карину. А вот Макса нигде видно не было — не иначе сегодня состав нашей мотокоманды перетасовали, вот он и выпал из обоймы.

— Будьте любезны: \"Уважаемым читателям библиотеки № 3 Куйбышевского района\". О, благодарю! Завтра же поставим на самое видное место.

– Да. И не надо так на меня смотреть. Я не из твоих пациенток.

Следом подошли с летучки сержанты и приставленные к новичкам старшины. Дежурный провёл перекличку, и бойцы двинулись к мотоциклам и вездеходам. Я с этим спешить не стал, старшина Ревень тоже задержался на плацу.

— Степан Казимирович! Если не сложно, напишите: \"Пашенька! Учись хорошо, как Ленин, о котором я рассказываю в этой книжке. Дядя Гиль\".

– Не говори глупостей, Шарлотта.

— Ну и куда ты пялишься, боец? — поинтересовался он.

— \"Любимой теще от Николая\". Ну и \"от автора\", разумеется.

– По-моему, кто-то плачет.

«Туда же, куда и ты, старшина», — так и вертелся на языке язвительный ответ, но вместо этого небрежно пожал плечами.

— \"Зиночке\". Нет-нет, Зинаиду она категорически не воспринимает. Именно \"Зиночке\".

– Это миссис Карберри. Муж ее поколачивает.

— Да так…

– Мужчины!.. Они в самом деле хуже нас, ты согласна?

— Сделай, дорогой: \"Тоги от Гии. Проездом из Москвы\". Ай, спасибо, дорогой!

Смотрели мы, чего там греха таить, на задницу Карины. Уж на что была ладно скроена Валентина, изящна Лизавета Наумовна и подтянута Юля, в этой части они нашей сослуживице безнадёжно проигрывали. И это — в форме. Что ж будет, если она узенькую юбчонку наденет или даже купальник? Ух!

– Да.

— \"Давиду Исааковичу\". Это я… А можно в скобочках расшифровку подписи?

— Иди давай! — распорядился старшина. — Заводи тарахтелку.

* * *

— А мне сразу две. Эту — \"Виктору\". А вторую я пока даже не знаю кому. Просто напишите как-нибудь абстрактно — с пожеланием, но без имени.

Пошёл, завёл, покатил вслед за разъезжавшимися от комендатуры мотоциклами и внедорожниками. Сработанные экипажи обычно изо дня в день патрулировали одни и те же районы, а вот в программу обучения практикантов входило знакомство с городом, и сегодня нас занесло на северную окраину, где редкие пятна жилой застройки и чуть менее редкие здания разнообразных контор соседствовали с многочисленными заводами и фабриками. Хватало там и пустырей, а вот людей с наступлением темноты на глаза почти не попадалось, а кто попадался, тех останавливали для проверки документов.

Теребя косу, Дорина шла босиком по траве. Невольно наступала на маргаритки. Вот бы стать легкой, как перышко, лететь по воздуху, едва касаясь цветов. Было бы немного щекотно, и желтая пыльца оставалась бы на кончиках пальцев.

— \"В личную библиотеку т. Красикова\". Нет-нет, не здесь. В левом углу! Мерси.

— В пересменку сплошняком всех тормозить не стоит, конечно, ну а так нечего тут чужакам ошиваться, — подсказал старшина Ревень. — Работники ещё ладно, мало ли по какой надобности в неурочное время оказаться могут, а вот остальные точно присматривают, что спереть, либо самогонкой из-под полы торгуют.

– Дорина!

— …А мне, пожалуй, напишите просто и без изысков: \"ЮРЕ АЛЕКСЕЕВУ ОТ ДЕДУШКИ СТЕПАНА\".

«Вот нам только делать нечего, кроме как мелкое жульё и самогонщиков гонять!» — подумалось мне, но вслух ничего такого говорить не стал. Служба есть служба.

Кто это так близко произнес ее имя? Остин? Сердце учащенно забилось.

Ручка в пальцах Тиля дрогнула.

В обратный путь мы выдвинулись уже в восьмом часу, замёрзшими и перепачканными грязью с головы до ног. Последние несколько дней выдались относительно тёплыми, снежок растаял, дороги развезло, и, как ни старался я объезжать лужи, ничего толкового из этого не выходило. Ещё и темнота стояла — хоть глаз коли, луч единственной мотоциклетной фары пробивал её самое больше метров на десять-пятнадцать, а после вяз во мраке ночного города, зато свет встречных грузовиков в лицо так и бил.

– Дорина! Я здесь!

Старик поднял голову, подслеповато всмотрелся в очередного поклонника своего художественного творчества и…

Ненавижу этот район, просто ненавижу!

Голос, зовущий ее, прозвучал из-за живой изгороди. Дорина поспешно глянула по сторонам и пролезла через лаз в кустарнике. За ним лежала еще одна лужайка, не такая обширная, и ее нельзя было увидеть из окон дома, а еще дальше в глубине тянулся старый каменный забор, рос полосатый ломонос, белели цветы ракитника.

Грязь, дым из заводских труб, интенсивное движение.

Посреди полянки кто-то стоял, неподвижно, как на сцене или на фотографии. Долговязый, темноволосый, бледный, скромно одетый, родной.

Сюда — как в наказание. Зараза…

– Гарс!

Когда фабричная округа осталась позади, испытал самое настоящее облегчение. Дорога враз опустела, и пару минут мы гнали наперегонки с трамваем, да и когда свернули от трамвайных путей и покатили напрямик к комендатуре, интенсивней дорожное движение тоже не стало. Посверкивали позади фары легковушки, вот и всё. То ли таксомотор едет, то ли служебная машина оперчасти. Точно не патрульный внедорожник — у них посадка заметно выше.

Охватив руками шею, Дорина осела на траву. Гарс с улыбкой присел рядом на корточки.

– Привет, Дорина, а я думал, ты меня не узнала.

Поначалу глаза выхватывали из темноты прохожих, затем улица обезлюдела окончательно. С этого края к комендатуре примыкали преимущественно склады и конторские здания, жилая застройка уходила в сторону вместе с трамвайной веткой и подбиралась к нашей территории уже с другого края — от начавшей не так давно осваиваться восточной окраины. А тут — тишина и спокойствие.

– Гарс… как… ты так изменился… вырос.

– Конечно, я изменился, мы же столько лет не виделись. А я перелез через стену. Чтобы увидеть тебя.

Подумал так и — сглазил. Метнулась от угла соседнего здания фигура, отчаянно замахала руками, обернулась в свете мотоциклетной фары белобрысой девицей, растрёпанной и ошалелой.

– Увидеть меня?

– Да. Хотел убедиться, что ты действительно существуешь.

— Стойте! — ринулась она нам наперерез, едва затормозить успел. — Там… Там…

– Я и сама иногда сомневаюсь.

– А как ты вообще справляешься?

Старшина Ревень мигом выскочил из люльки, ухватил её за руку, придержал.

– С Остином? – Дорина глядела не на него, а мимо, на крупные полосатые розовато-лиловые цветы ломоноса. Неожиданно поняла, как легко с ним говорить, хотя и странно. – Объясни мне: как быть?

– Я тебе вот что скажу. Перестань его бояться.

— Что случилось?

Немного подумав, она спросила:

– Как перестать?

— Я мимо шла, а он… он… в ворота затянуть хотел! Свет фар его спугнул, а то бы…

– Не знаю. Твой страх и отпугивает его, и возбуждает. Как хищника – запах крови. Стань смелее. Не бойся резких движений. Ты ведь чувствуешь себя пленницей. Сломай решетку. По ту сторону – свобода. Живые люди. Иди к ним. Но сначала повидайся с отцом, и если он тебя достанет своим нытьем, разругайся с ним.

– Но если я так поступлю, ему будет больно, ему будет стыдно.

Барышня спрятала лицо в ладонях и затряслась в плаче, больше ничего толкового из неё старшине вытянуть не удалось, да он и не утруждался особо. Картина ясная, вон и ворота какого-то склада приоткрыты.

– Ну и пусть, пусть ему станет больно и стыдно, пусть наконец проснется, черт возьми!

– Гарс, ну как же ты так…

— Будем брать! — распорядился Ревень, закинув на плечо ремень ППС. — Линь, со мной! Чибиш, свяжись с дежурным и контролируй ворота. А ты, барышня, отсюда ни ногой. Жди тут! Ясно?

Гарс поднялся, и Дорина тоже. Стояли, настороженно глядя друг на друга, с опущенными руками. От жары у него по лицу текли струйки пота.

– Ладно, хорошо, что тебя повидал, может, что-нибудь изменится к лучшему.

Девица отчаянно затрясла головой, и старшина первым рванул к воротам, я припустил следом. На бегу стянул правую крагу и сунул её в карман плаща, вооружился пистолетом. Потенциал наращивать не стал, поскольку после резонанса удерживал его в противофазе.

– Погоди. Не говори ему, что приходил сюда.

За воротами оказался просторный тёмный двор со штабелями леса-кругляка и досок. Старшина вытянул из петли на поясе электрический фонарь, снабжённый универсальным фокусирующим устройством, активировал его и повёл ярким лучом. С одной стороны проглянули очертания лесопилки, с другой — одноэтажной конторы, а вот дальний забор разглядеть не вышло.

Ёлки! Да в эдаком лабиринте хоть до утра в прятки играть можно!

Одно радует: ограда высоченная — через такую не перемахнуть, если ты не оператор, конечно.

Глава четвертая

Так, стоп! А если — оператор?

— …Потому-то, Юра, я и не смог приехать на похороны твоей матери. Меня арестовали двое суток спустя. Фактически сняли с ленинградского поезда.

Я поспешил вслед за рыкнувшим на меня старшиной, на ходу толкнулся ясновиденьем вперёд и в стороны и — уловил отклик! Точнее, сразу два!

— И сколько в общей сложности просидел?

Одним источником искажений был Ревень, но — только лишь одним. Другой оператор скрывался где-то в темноте.

— Мариновали в Бутырке вплоть до октября 1941-го. И на том спасибо, что к стенке не поставили.

— Сверх! — выдохнул я предупреждение, и старшина моментально перехватил пистолет-пулемёт, устроил его ствол на сгибе левой руки — так, чтобы можно было одновременно светить и стрелять.

Покинув здание ДК, Барон и Гиль, отказавшись от любезно предоставленной организаторами вечера машины, неспешным пешочком брели по Лесной улице в сторону метро \"Белорусская\". И сама погода располагала, а главное — лишние уши этим двоим были ни к чему. Слишком многое и слишком интимное требовалось поведать друг другу.

Луч фонаря на миг сместился вбок, и уж не знаю, заметил что-то Ревень или просто сработало чутьё, но он резко подался назад и в сторону, лишь поэтому пуля разминулась с его головой и угодила в бревно. Выстрел едва хлопнул, обошлось и без дульной вспышки, но в моей голове уже совместились реальность и порождённая ясновиденьем иллюзия, я шибанул электрическим разрядом точно в таившегося в темноте стрелка.

— А имелось за что? Ставить?

Сжёг пять сотен килоджоулей, и — без толку! Вспыхнул и опал сонмом искр контур заземления, а оператору — хоть бы хны. Ревень поймал тёмную фигуру лучом фонаря, полоснул длинной очередью. Должен был попасть, но противник остался невредим, ещё и выстрелил в ответ. Раз! Другой! Третий!

— А разве тогда это было обязательно? — горько усмехнулся Степан Казимирович. — Но, после того как две трети персонала ГОНа забрали на фронт, кремлевские пассажиры спохватились: война войной, но ведь кому-то надо и баранку вертеть? Вот меня и возвернули обратно, в гараж. Даже денег дали, на вставить зубы.

Я метнулся за штабель досок и на ходу вколотил себя в состояние резонанса, старшина же прикрылся кинетическим экраном и медленно попятился, на ходу продолжая давить противника короткими прицельными очередями. Тот озаботился защитой от пуль, а вот к атакующим воздействиям не прибегнул и после шестого или седьмого выстрела юркнул под укрытие брёвен.

— Ого! Как это мило с их стороны.

Ни преследовать неизвестного оператора, ни оставаться в проходе Ревень не рискнул и выскочил ко мне, скинул опустевший магазин под ноги, выдернул из подсумка новый.

— Не стоит обольщаться. Дали, разумеется, не милосердия, а возврата представительского вида ради.

— Все равно. Хоть в чем-то повезло.

— Зайду сбоку! — заявил я и начал смещаться вдоль штабеля досок к соседнему ряду, но не тут-то было.

— Да уж. Между прочим, в те военные годы мне самого Вышинского довелось возить.

— И как оно работалось? С человеком, который \"незадолго до\" росчерком пера мог утвердить тебе смертный приговор?

— Отставить! — рявкнул старшина. — Ждём подкрепление!

— Обыкновенно работалось. Как ни странно, в личном общении Андрей Януарьевич был весьма располагающим к себе человеком. Образованный, эрудированный, со здоровым чувством юмора.

— Палач с чувством юмора. Пожалуй, такое возможно только у нас.

У ворот грохнул винтовочный выстрел, Ревень дёрнулся и со всего маху приложился затылком о брёвна, качнулся обратно и повалился ничком на землю. На ошкуренном дереве осталась неправильных размером чёрная клякса, потекли, побежали наперегонки друг с другом вязкие капли.

— Согласен, невинных жертв персонально на счету Вышинского предостаточно. С таким багажом не то что в рай — на порог чистилища не пустят. А знаешь как у нас в гараже его за глаза называли? Андрей Ягуарович. Но именно с Вышинским я, впервые после своей бутырской отсидки, оказался в Ленинграде.

— И когда это случилось?

Из оцепенения вырвал лязг затвора. До ворот было не добежать, и я рванул в противоположном направлении, влетел в соседний проход, и тогда вдогонку рявкнула винтовка. Пуля угодила в доски, и сочный отзвук удара придал прыти, но одновременно начали смещаться создаваемые оператором искажения — тот побежал наперерез!

— Осенью 1943-го. Сразу, как только представилась возможность, кинулся к вам, на Рубинштейна, — а дома-то и нет. Ни самого дома, ни тебя с Ольгой… Где бабушку-то похоронили?

— В крематорий кирпичного завода я ее отволок. Глагол, хоть и грубый, но наиболее точно соответствующий действительности. Подхоронить к маме с дедом — некого было просить.

Проход уткнулся в штабель досок высотой в два человеческих роста; с помощью сверхспособностей я легко мог заскочить на него, но побоялся подставиться под выстрел, на бегу разметал в щепки один из подпиравших брёвна клиньев, и те покатились за спиной, перекрывая дорогу стрелку.

— Это где ж такой завод?

— На Средней Рогатке. На его месте после войны Парк Победы отстроили[42].

Оператор определённо не знал моего точного расположения, но долго игра в кошки-мышки в любом случае продлиться не могла, и я лихорадочными рывками тянул в себя сверхсилу, прекрасно осознавая, что в случае прямого противостояния преследователи разделают меня, как бог черепаху. Возьмут в клещи, и — абзац!

— Значит, без могилки осталась, горемычная? Э-эх, жизнь ты наша, скотейно-первостатейная. Значит, в какой-то момент вы совсем одни остались?

— Да. Думаю, кабы не оставшиеся февральские бабушкины карточки, не выжили бы. Но все равно трудно было. Опять же Ольга постоянно плакала. Бабушка умерла буквально на ее глазах, тут уж Северным полюсом не отбрешешься.

— Каким полюсом? При чем здесь?..

Штабеля досок и брёвен точно располагались тут не в случайном порядке, в их размещении присутствовала некая система, но сейчас — в темноте и с убийцами за спиной, — вникать в неё попросту не было времени. Я ускорился и рывком проскочил развилку, повернул на следующем перекрёстке, уповая разминуться со стрелком и вывернуть к выходившему на дорогу забору, а вместо этого совершенно неожиданно очутился метрах в десяти от входа в контору. И не я один. Только свернул за угол, и в оставленном мной проходе грохнул запоздалый выстрел, винтовочная пуля прошла мимо и засела в штабеле досок. И, как назло, впереди — энергетическая аномалия!

— Когда отца арестовали, Ольке наплели, что его срочно в командировку отправили, на Северный полюс. А когда маму убили, наврали, что она туда, к нему, на помощь поехала.

— И что же, верила она?

Появление оператора я предугадал за миг до того, как тот вынырнул из-за брёвен с другой стороны от конторского здания, вот и успел сотворить кинетический экран, ухнув в него весь накопленный к этому времени потенциал и обеспечив плотность сверхсилы в полторы сотни сверхджоулей на квадратный сантиметр. Мало! Слишком мало!

— Верила. А как не верить, если бабушка все это время письма ей писала от лица родителей. Специально на главпочтамт ходила, покупала там марки дорогие, с кораблями и белыми медведями, и оттуда на наш адрес отправляла.

— Да-а… Героическая была женщина Ядвига Станиславовна. Юра, а бабушка перед смертью ничего тебе не рассказывала о тетрадях?

Я понимал это предельно ясно и потому рванул на сближение с противником, но не с целью навязать тому ближний бой, просто собирался нырнуть в уходивший к ограде боковой проход прежде, чем настигнет стрелок с винтовкой. А там сигану через забор, только меня и видели!

— Каких тетрадях?

— Ты знал, что у вас в квартире имелся тайник? — по-одесски, вопросом на вопрос, ответил Гиль. — Твоим дедом сооруженный?

Незнакомец вскинул руку с пистолетом, и я скорее угадал это движение, нежели его увидел, начал двигаться, как учили на курсах, — раскачиваясь и затрудняя прицеливание нелогичными вроде бы ломаными рывками, коим придавал дополнительную непредсказуемость и стремительность направленными кинетическими импульсами.

— Тайник? — преувеличенно удивленно переспросил Барон. — Ничего себе! Погоди, дед Степан, но ведь у нас был обыск? Как же энкавэдэшники его не нашли?

И вновь убийца не стал прибегать к атакующим энергетическим воздействиям, он выстрелил, теперь уже нисколько не заботясь о соблюдении тишины. Грохнуло, сверкнула дульная вспышка, свистнуло сантиметрах в двадцати от головы.

— Так ведь не зря твоего деда именовали на кафедре \"наш Кулибин\"! Профессор Кашубский смастерил тайник вскоре после революции, резонно опасаясь налетов и экспроприации. Там они с Ядвигой Станиславовной хранили кое-какие фамильные ценности — памяти ради и на черный день. В конце 1940-го я попросил твою бабушку схоронить в тайнике свои записи. И, судя по всему, именно из-за этих тетрадок все несчастья на вашу семью и обрушились. Так что крепко виноват я перед тобой, Юра. Перед тобой и…

— Не надо, дед Степан. Ни перед кем ты не виноват. Это время такое было. Сволочное.

Мимо!

— То-то и оно! Всякий раз, когда мы делаем нечто, не соответствующее нашей морали и убеждениям, мы обязательно сваливаем вину на время. Дескать: а что делать? Время такое!

Последние слова Степан Казимирович произнес с заметной одышкой. Учуяв это, Барон тревожно посмотрел на старика, и тот виновато признался:

Мелькнула мысль частично нейтрализовать прикрывавший убийцу экран, как проделал это некогда с Воронцом, но сразу выкинул её из головы. Нечего и пытаться уложить пулю в невеликую прореху, стреляя ночью на бегу с расстояния в два десятка метров, а только замешкаюсь, и подоспеет стрелок с винтовкой. Медлить нельзя!

— Ох, Юра, устал я что-то шоркаться. Присесть бы где, отдышаться малость?

Барон заботливо подхватил Тиля под локоток, огляделся, но ни единой лавочки окрест не обнаружил. Зато на противоположной стороне улицы сыскалась зазывная ресторанная вывеска.

Я потратил энергию на генерацию разряда и метнул молнию, попал и вновь не пробил чужое заземление, тогда начал в надежде на психологический эффект палить из пистолета.

— А давай-ка мы с тобой в ресторацию завалимся? Там и посидим. Заодно встречу отметим.

— Да вроде как стар я уже для рестораций. Опять же, вряд ли в такое время свободные места сыщутся.

Раз! Два! Три!

— Чтоб нам, таким красавцам, да не сыскались?..

На ручку входной двери и в самом деле была наброшена табличка \"Мест нет\".

Впрочем, Барона это обстоятельство нимало не смутило — он требовательно забарабанил по стеклу, и некоторое время спустя на пороге нарисовалась фигура швейцара. С холеной физиономии коего считывалась вселенского масштаба скорбь вкупе с сопоставимых размеров раздражением.

Стрелял я, стреляли по мне. Противник раз за разом мазал, но чудес на свете не бывает, и в шаге от спасительного зазора между штабелем и стеной конторы меня словно лошадь в грудь лягнула. Защита погасила едва ли треть энергии пули, а наработанные рефлексы, ясновиденье и техника закрытой руки панацеей не стали: прилетел-то отнюдь не каучуковый шарик, но шесть граммов металла, вот и не вышло отделаться синяком. Мощнейший удар заставил сбиться с шага и подставиться под очередной выстрел, следующая пуля угодила уже в живот. Тут меня и вовсе скрючило в три погибели, на ногах не устоял, завалился на бок.

— Грамоте обучены? Или зрение плохое?

– Пошел он куда подальше!

— Встречный вопрос: а ты, папаша, вежливости обучен? Или тоже зрение плохое? — На втором вопросе Барон, демонстрируя чудеса престидижитации, засветил невесть откуда нарисовавшийся в его руке червонец, который тут же очутился в накладном кармане швейцаровой как бы ливреи.

Чуть ниже рёбер рвали тело и пульсировали уголья боли, но на диком выбросе адреналина я не только закатился на низенькое крылечко конторы, но и ухватился за дверную ручку. Выбросом сверхсилы сбил навесной замок, а только выпрямился, и за спиной грохнула винтовка, под левое колено словно раскалённый штырь вогнали! Потеряв равновесие, я качнулся вперёд, дверь под моим напором распахнулась внутрь, падение за порог едва не вышибло дух, но собрался и ужом скользнул в узенький коридорчик уже едва ли не в бессознательном состоянии — просто очень не хотелось умирать.

— Виноват, товарищи! Ошибочка вышла!

– Я очень тебя прошу… Гарс… Ты видел Мэтью?

— В таком случае, не мешкая, приступим к работе над ошибками. Милейший, мне и моему старшему товарищу между прочим — пенсионеру союзного значения, нужен столик на двоих. Где потише. У нас, к несчастью, аллергия на ресторанную музыку.

– Еще нет, но увижусь вскоре. Придется. Кстати, отцу тоже не миновать встречи.

Захлопнул дверь, и та тотчас содрогнулась от удара, прошившая филёнку пуля пронеслась над головой и со звоном угодила в металлический шкаф.

— Понимаем. Организуем. Останетесь довольны.

– Почему «не миновать»?

— Меню читать не станем. Доверимся вашему кулинарному вкусу.

– Потому что он им околдован, потому что нуждается в нем, да попросту влюблен в него.

Твари!

— Постараемся оправдать.

– Если бы мне удалось поверить… что Остин влюблен в Мэтью…

Нога отнялась и, оставляя за собой кровавый след, я прополз через всё помещение, ухватился за край подоконника и попытался взобраться на него, но вмиг накатило головокружение, осел обратно, едва не лишившись чувств. Развернулся, откинулся на стенку, судорожным усилием втянул в себя воздух. Стремительно накатывала слабость, боль рвала тело на куски, как сумел отрешиться от неё, — не понял и сам.

— Прекрасно. Тогда веди нас, таинственный незнакомец!

– Что тогда?

— Милости просим!

– Все разрешилось бы, кошмар развеялся…

Мелькнула мысль перезарядить пистолет, но не стал подтягивать к себе за страховочный шнур выроненное оружие, вместо этого обратился к внутреннему потенциалу, обуздал его и не позволил вырваться вовне.

— Последнее — излишне. Ибо ассоциации — нездоровы.

– Кто знает? Может быть. В мире много странных привязанностей. До свидания, Дорина. Можно, я тебя поцелую?

— Извините, как? Недопонял?

Дорина не уходила, и тогда Гарс тихо положил руки ей на плечи и осторожно, бережно поцеловал сначала в щеку, потом в губы. И вот уже он далеко. Махнул рукой и, подтянувшись, исчез за каменным забором. Лишь черный силуэт на миг обозначился на фоне синего неба.

Ну! Подходи по одному!

— Ильфа с Петровым читал?

Дорина поглядела по сторонам. Сад, на минуту обретший реальность, вновь стал прежним, пустым, неподвижным, тусклым, безрадостным. Она потрогала свое лицо, влажное от пота, будто от слез.

— Пардон, не доводилось.

* * *

Всего так и распирало от стремительного притока энергии, а ещё был кинетический экран. Пусть при ранении я и утратил над ним контроль, но вложенная в щит сверхсила не развеялась, она зависла в воздухе призрачным овалом, и не требовалось даже преобразовывать её в движение, достаточно было просто убрать сдерживающий фактор.

— Понятно. \"Милости просим\" — так именовалась погребальная контора в уездном городе Старгороде. Впрочем, это неважно. Загружаемся, дед Степан…

Остин ночью плакал. Услышав всхлипывания, Митци зашла к нему в комнату. «Остин, милый», – произнесла она в полумраке. В ответ раздался какой-то животный хрюкающий звук. Загорелся ночник, и она увидела искривленное лицо Остина. Гримаса бешенства и отвращения. Это было то самое лицо, которое преследовало ее в снах, огромное, злое, лицо совы, внезапно ослепленной светом. А может, эта сова – только плод ее воображения? Остин выключил свет. Митци поспешно вышла из комнаты.

* * *

Но сейчас уже было утро, утро следующего дня, и она сидела за пишущей машинкой в конторе. Щиколотка болела, шрам на лице подсох и стянул кожу, от этого лицо стало похоже на какую-то шутовскую маску. Митци то и дело почесывала щеку, и вновь выступала кровь, после чего она прикладывала платок и смотрелась в зеркало. Она любила Остина. Любила очень давно, но сейчас в ней будто что-то вспыхнуло. Ей было жарко, волны жара опаляли Митци, словно она все время стояла вблизи открытой топки. Она не предполагала, что его присутствие поблизости, каждый вечер, в доме, будто в теплом сухом гнезде, приведет к такому. Такое она испытывала разве что в далеком детстве, когда мама была рядом. «Я люблю его и не отпущу, – думала Митци. – Он ведь пришел ко мне. Он сказал: мы с тобой, как на острове. Я люблю его, я не буду его мучить непонятностями, как другие. Со мной он забудет о злых духах, со мной он успокоится. Он может относиться ко мне как хочет, даже грубо, он знает, что я не обижусь». Пылающее гневом лицо все еще стояло перед ней, лицо льва, величавое и грозное.

И я его убрал, будто гончую с поводка спустил. Но не сразу, лишь когда приблизился источник энергетических возмущений. Лети!

Стараниями \"начинающего литератора\" Грибанова Владимир Николаевич добрался до ДК коммунальщиков лишь в начале девятого.

– Мисс Митци, разрешите обратиться к вам с вопросом? – прозвучал сзади голос Сиком-Хьюза. Он часто так к ней обращался, может быть, с насмешкой.

И — увы и ах! — застал в актовом зале одну только уборщицу.

Дверь не распахнуло и не сорвало с петель, её просто разметало в щепки, и этот смертоносный шквал отшвырнул человека прочь, я даже толком его не разглядел. Лишь проблеск ясновиденья дал понять, что под удар попал не оператор, а стрелок с винтовкой!

— А что, встреча с Гилем закончилась?

Митци, с отсутствующим видом почесывавшая грудь, торопливо застегнула блузку.

— Эка ты спохватился, милай! Минут сорок как.

– Слушаю, мистер Сиком-Хьюз.

— Черт! Обидно. Вы случайно не знаете, Степан Казимирович сразу домой поехал?

Гадство!

– Не позволите ли вас сфотографировать?

— Присылали за ним казенную машину. Но старик отказался. Не беспокойтесь, говорит, меня молодой человек проводит.

– Но…

— Что за молодой человек?

Миг спустя в дверном проёме возник тёмный силуэт, и пусть предупредить атаку не вышло, но и от роли жертвы я ушёл, сумел разменяться ударами.

— А я почём знаю? Когда все потащились на сцену книжки подписывать, тот, который молодой, тоже пошел. Гиль, как его увидал, ажио затрясся весь.

– Ну сделайте мне этот маленький подарок, на память.

— В каком смысле \"затрясся\"?

Напряжение! Ионизация! Нагрев! Давление!

— Вроде удивился шибко. Вот они потом обоймя и ушли.

Сиком одарил ее самой поэтической улыбкой, на какую только был способен, и пригладил седые грязные волосы, на концах слегка завивающиеся.

Убийца выстрелил, и одновременно я выплеснул из себя всю сверхсилу разом, а накопиться успело ни много ни мало четыре с половиной мегаджоуля!

— Что ж, спасибо за информацию. А это — вам.

– Я согласна.

Кудрявцев протянул обалдевшей уборщице купленный по дороге букетик гвоздик, спустился в фойе и добрел до вахты. Где, махнув корочками, экономя время и двушку, попросил воспользоваться телефоном.

– Идемте.

Выброс плазмы!

Трубку в квартире Гиля сняла домработница.

Мистер Сиком-Хьюз протянул руку, и Митци с некоторым удивлением подала свою. После этого предложения сфотографироваться их отношения как будто стали другими. Мистер Сиком-Хьюз не привел, а скорее приволок ее в студию. В глубине помещения висел обломок прежних времен – фон, изображающий террасу какого-то богатого дома, за которым виднелось озеро, а еще дальше – горы. Перед фоном стоял покрашенный белой краской железный стул.

— Алё! Хто это?

По левой руке будто молотком шибанули, сознание померкло от боли, и сформировать нормальный канал не вышло, чудовищный выплеск ударил реактивным выхлопом, разметал порог, притолоку и наличник дверного косяка, всей своей мощью угодил в оператора, поглотил его ослепительной вспышкой и… Нет, не сжёг, лишь заставил отшатнуться!

Митци села.

— Добрый вечер. Степана Казимировича можно?

– У меня шрам.

— Нету его.

Ответ последовал незамедлительно: в лицо метнулась шаровая молния размером с футбольный мяч; только и успел, что руку вскинуть.

– Я получил выгодное предложение. Возвращаюсь в Уэльс. На родину.

— Как? Еще не вернулся?

Надеюсь, прежде чем уехать, он вернет мне деньги, подумала Митци.

— Сама не знаю, и где его черти носют!

Дальше — белый свет.

– У меня шрам, – повторила она.

— Вы не могли бы попросить его перезвонить мне по возвращении?

– Пустяки. Выберем подходящий поворотик. Разрешите?