– Да вот, просто никак не могу стать счастливым!
От книги пахло такой же седой стариной, как и от Библии, найденной в винном погребе. Она раскрыла книгу и взглянула на титульный лист, фолиант оказался судовым журналом брига «Индевер» с 1679 по 1703 год. Осторожно перелистывая пожелтевшие страницы, Ким дошла до 1692 года.
– Ну, что вы так сразу… Есть множество способов стать счастливым, например уехать куда-нибудь подальше от дома… Пробовали?
Первая запись этого года относилась к двадцать четвертому января. В тот день стояла холодная ясная погода и дул западный ветер. Далее было написано, что бриг отплыл в Ливерпуль, имея на борту груз китового жира, древесины, корабельных припасов, мехов, поташа и сушеной трески и макрели.
Внезапно у Ким пересохло во рту. Она увидела знакомое имя. В следующей фразе было сказано, что на борту находится именитый пассажир — Рональд Стюарт, эсквайр, владелец судна. Ким торопливо начала читать дальше. Из прочитанного она узнала, что Рональд направлялся в Швецию, чтобы лично проследить за постройкой своего нового корабля, который должен был носить имя «Морской дух».
– Не действует!
– Ну а щенка завести или кошку?
Ким быстро просмотрела все записи, касающиеся этого путешествия. Имя Рональда больше не встречалось. Только в самом конце было упомянуто, что после опасного плавания Рональд Стюарт высадился в Ливерпуле.
– То же, никаких изменений не происходит…
Охваченная волнением, Ким закрыла судовой журнал и спустилась в винный погреб. Открыв ящик с Библией, она достала договор и посмотрела на дату, когда он был составлен. Она была права! Элизабет поставила под договором свою подпись потому, что Рональд в это время был в плавании.
– Любовницу завести! Как насчет этого?
Даже такой маленький успех принес Ким удовлетворение. Она положила договор в ящик и собиралась уже присовокупить к своей маленькой коллекции судовой журнал семнадцатого века, когда из-под последней страницы его выпали три конверта, связанные тонкой ленточкой.
Ким дрожащими руками подобрала с пола тонкую пачку. Верхнее письмо было адресовано Рональду Стюарту. Развязав ленточку, она убедилась, что, и остальные письма были предназначены для Рональда. Волнение ее нарастало. Она вскрыла конверты и извлекла оттуда письма, датированные 23 октября, 29 октября и 11 ноября 1692 года.
– Пробовал, и был еще несчастнее!
Первое было от Сэмюэля Сьювалла.
– Тогда у вас остается последний шанс – просто сходить в цирк и посмотреть на изумительно смешного рыжего клоуна!
Бостон
Пациент, подходя к балкону со словами «Вы знаете, я и есть тот самый клоун из цирка», прыгает с балкона вниз.
Мой дорогой друг!
* * *
Я могу понять, в каком смятенном состоянии находится сейчас Ваш дух, хотя, уповая на Господа, я надеюсь, что недавняя женитьба облегчит Ваши душевные переживания. Я также могу понять Ваше стремление сохранить в тайне связь Вашей несчастной супруги с Князем Тьмы. Но, поверьте мне и последуйте моему доброму совету: смирите свой дух и не подавайте прошение на имя губернатора о возмещении имущественного ущерба, касающееся возвращения Вам свидетельства, кое было использовано против Вашей бывшей супруги при обвинении ее в связях с нечистой силой. Обратитесь лучше к преподобному Коттону Матеру, в подвале которого Вы лицезрели дьявольское творение Вашей жены. Насколько мне стало известно, официальным хранителем этого свидетельства стал по его просьбе навечно преподобный Матер.
Клиент – психотерапевту:
Остаюсь Вашим другом, Сэмюэль Сьювалл.
– Я в жизни боюсь только двух вещей: темноты и стоматологов!
Расстроившись, что, найдя упоминание о пресловутом свидетельстве, она снова не увидела его описания, Ким обратилась к следующему письму. Оно было написано рукой Коттона Матера.
– А темноты почему?
– А вы представляете себе, сколько в этой темноте стоматологов?!
* * *
Суббота, 29 октября
Бостон
Сэр!
Кабинет психолога.
Я получил Ваше последнее письмо, в коем Вы упоминаете о том, что мы с Вами одновременно заканчивали курс обучения в Гарвардском колледже, что дает мне основание надеяться, что Ваша бывшая принадлежность к сему достославному заведению — это весьма благоприятное обстоятельство и Вы разумом и душой поддержите то, что мы с моим почтенным отцом решили определить местом пребывания деяний Элизабет. Если Вы дадите себе труд припомнить, что я говорил Вам во время нашей встречи в моем доме в июле, то поймете, в сколь смятенное состояние придет дух добрых граждан Салема, если они убедятся в существовании рядом с ними дьявола, который столь явно присутствует в деяниях и адских творениях Элизабет. Очень жаль, что мое горячее участие и добрые советы пропали даром, хотя я весьма старался соблюдать всяческую осторожность в привлечении свидетельства существования злого духа, ибо понимаю, что Отец Лжи может принять вид невинного человека и сделать так, что невинный человек будет осужден и погибнет его доброе имя, несмотря на всю добросовестность наших судей, кои известны своей справедливостью, мудростью и мягкосердечием. Я полностью разделяю Ваше достойное всяческого уважения желание защитить свою семью от поношения, но я твердо убежден, что свидетельство против Элизабет следует сохранить во благо грядущих поколений, дабы споспешествовать их борьбе с силами зла. При этом свидетельство может оказать им помощь тем, что это объективная улика, говорящая об истинной связи и сговоре с дьяволом, а не о простой ворожбе. Я много обсуждал этот вопрос со своим отцом, его высокопреподобием Инкрисом Матером, который в настоящее время является президентом Гарвардскогоколледжа. Мы с ним единодушно решили, что свидетельство должно храниться в колледже во имя образования и обучения будущих поколений, чья бдительность столь важна в деле пресечения происков дьявола на Новых Землях Господних.
Врач с изумлением смотрит на стоящий перед ним компьютер. На экране мигает надпись:
Ваш слуга и брат во Христе, Коттон Матер.
«Доктор, помогите! Мне все время кажется, что моя голова похожа на монитор!».
* * *
– Доктор, у меня такое чувство, будто я уже болел этим дежавю раньше…
Ким была не вполне уверена, что полностью поняла содержание письма, но смысл она уловила. Еще больше расстроившись от пустых упоминаний о свидетельстве, она обратилась к третьему письму. Посмотрев на подпись, увидела, что это письмо было от Инкриса Матера.
* * *
Одному застенчивому человеку, страдающему недержанием мочи, товарищ посоветовал обратиться к психотерапевту.
11 ноября 1692 года
Через некоторое время встречает его.
Кембридж
– Как дела?
Сэр!
– Отлично!
Я полностью сочувствую Вашему желанию, чтобы вышеупомянутое и пресловутое свидетельство было возвращено Вам, как Ваша неотъемлемая собственность, но младшие преподаватели Уильям Брэттл и Джон Леверетт сообщили мне, что сие свидетельство было воспринято студентами с подобающим интересом и возбудило среди них страстные и весьма полезные для ума дебаты. Это убедило нас, что принадлежавшее Элизабет свидетельство должно быть, по воле Бога, оставлено в Гарварде в качестве важного вклада в установление объективных критериев трактовки Церковного Закона о колдовстве и деяниях дьявола, да будет на века проклято его имя. Я умоляю Вас почувствовать важность данного свидетельства и согласиться с тем, чтобы оно осталось в нашем собрании. Если наступит такое время, когда досточтимые учредители Гарвардской корпорации задумают основать факультет права в колледже, то означенное пресловутое свидетельство будет тотчас направлено туда.
– Тебя вылечили от недержания?
Остаюсь Вашим покорным слугой, Инкрис Матер.
— Черт бы их побрал! — выругалась Ким, прочитав третье письмо. Она не верила своим глазам: найти столько упоминаний о свидетельстве против Элизабет и до сих пор не иметь понятия, в чем же оно состояло. Подумав, что могла что-то пропустить, Ким заново перечитала письма. Старые синтаксис и орфография несколько затрудняли чтение, но, проштудировав письма от начала до конца по второму разу, Ким поняла, что ничего важного не упустила.
Письма подогрели ее воображение. Она попыталась представить себе, каким могло быть неопровержимое свидетельство вины Элизабет. Посвятив прошедшую неделю чтению литературы о салемских процессах, она почему-то была уверена, что это должна была быть какая-то книга. В те дни, когда шли процессы, Книга дьявола упоминалась очень часто. Считалось, что ведьма вступает в сговор с дьяволом, расписываясь в этой книге.
Ким снова просмотрела письма. Она заметила, что свидетельство называется в них «деянием Элизабет». Может быть, Элизабет изготовила книгу в тщательно выделанном кожаном переплете? Ким рассмеялась от такой мысли. Она поняла, что чересчур напрягла свое воображение, но ничего другого она не могла себе представить.
Еще раз взглянув на письмо Инкриса Матера, Ким вспомнила, что свидетельство «возбудило страстные и полезные для ума дебаты» среди студентов. Ким решила, что такое упоминание не только подтверждает ее догадку о том, что это книга, но переносит акцент с обложки предполагаемой книги на ее содержание.
Правда, тут же Ким пришло в голову, что, возможно, свидетельство было чем-то вроде куклы. Как раз на прошлой неделе она читала, что кукла, утыканная булавками, послужила главной уликой против Бриджит Бишоп, первой из женщин, казненных по приговору суда в Салеме.
Ким глубоко вздохнула. Она понимала, что ее размышления о возможной природе свидетельства не принесут никакой пользы. В конце концов, это могла быть любая вещь, имевшая отношение к колдовскому ритуалу. Хватит распалять свое воображение, надо придерживаться фактов, которыми она располагает, а в трех найденных письмах содержался один очень важный факт, а именно: свидетельство существовало на самом деле и в 1692 году было передано Гарвардскому университету. Ким стало интересно, сможет ли она сейчас найти в этом учебном заведении проклятое свидетельство и не посмеются ли над ней, если она начнет наводить справки.
— А, вот ты где, — раздался сверху голос Эдварда. — Ну, как, сегодня тебе повезло?
— Как это ни странно — да, — откликнулась Ким. — Спускайся и взгляни сам.
Эдвард спустился по лестнице в погреб и взял у Ким письма.
— Боже милосердный! — воскликнул он, прочитав подписи. — Все трое — весьма известные в те времена пуритане. Какая находка!
— Прочти их, — попросила Ким. — Они очень интересны, но оказались бесполезными и только расстроили меня.
Эдвард облокотился на бюро и поднес письма ближе к настенному светильнику. Он прочел письма в той же последовательности, что и Ким.
— Это просто какое-то чудо, — проговорил он, закончив чтение. — Мне очень нравится их стиль и орфография. В те времена образование уделяло большое внимание риторике, и эти письма лишнее тому доказательство. Некоторые обороты вообще выше моего понимания.
— Нет, с оборотами у меня не было никаких проблем. Мне доставляют массу хлопот непомерно длинные предложения.
— Тебе еще повезло, что письма написаны не по-латыни, — заметил Эдвард. — В те дни обязательным условием поступления в Гарвард было умение говорить и писать по-латыни. Да, кстати о Гарварде. Думаю, что университет заинтересуется письмами, особенно письмом от Инкриса Матера.
— Пожалуй, этим надо воспользоваться. Я как раз думала о том, что следует съездить в Гарвард и поинтересоваться свидетельством, которое должно было храниться у них. Я очень боялась, что меня поднимут на смех. Но теперь я предложу им сделку.
— Они не поднимут тебя на смех, — возразил Эдвард. — Кому-нибудь в Уайденнеровской библиотеке эта история покажется достойной внимания и очень интригующей. Они, конечно, не упустят возможности заполучить письмо. Может быть, даже захотят его купить.
– Нет. Но я теперь горжусь этим!
— Скажи, после того как прочел письма, ты не можешь подсказать мне, что это может быть за свидетельство? Тебе никакие идеи не пришли в голову?
— Пожалуй, нет, — ответил Эдвард. — Но я понимаю, почему тебя они расстроили. Становится просто забавным, насколько часто они упоминают это свидетельство, тщательно избегая конкретных описаний.
* * *
— Мне кажется, что письмо Инкриса Матера позволяет предположить, что свидетельство было книгой, — сказала Ким. — Особенно в той его части, где он пишет, что оно возбудило дебаты среди студентов.
Психотерапевт спрашивает пациента:
— Может быть, это и так, — согласился Эдвард.
– Как вы себя чувствуете?
– Чувствую, но плохо…
— Постой-ка, — вдруг произнесла Ким. — Мне только что пришла в голову еще одна идея. Раньше я как-то не думала об этом. Почему Рональд так настойчиво старался получить свидетельство? Может это дать нам ключ к разгадке? Это о чем-нибудь говорит?
* * *
Пациент приходит к психологу и говорит:
— Думаю, что он стремился сохранить доброе имя своей семьи. — Эдвард пожал плечами. — В таких случаях, когда один из членов семьи бывал уличен в колдовстве, страдали и все остальные ее члены.
– Доктор, вы знаете, у меня совсем нет друзей. Может, ты мне чем-то поможешь, жирный плешивый старикашка?
— Может быть, свидетельство бросало тень на него самого? — спросила Ким. — А если Рональд имел что-то общее с предметом, который послужил основанием для обвинения Элизабет, и стремился получить эту вещь, чтобы уничтожить ее?
* * *
— Останови свое воображение, — предостерег Эдвард. Он отступил на шаг назад, словно опасаясь нападения Ким. — Ты слишком склонна к мистике, у тебя действительно слишком сильно разыгралась фантазия.
– Доктор, на меня никто не обращает внимания! Мне кажется, что я просто уродина! Целыми днями валяюсь на диване и комплексую.
— Рональд женился на сестре Элизабет всего через десять недель после ее смерти, — с жаром возразила Ким.
– Ну не отчаивайтесь! Вы даже очень ничего. И все же советую вам больше работать, работать и работать. Ведь всем известно, что только труд сделал из… ну вы сами понимаете…
— Мне кажется, что ты кое о чем забываешь, — пытался урезонить ее Эдвард. — После анализа, которому я подверг останки Элизабет, выяснилось, что она постоянно сама отравлялась грибковой плесенью. Возможно, у нее были приступы галлюцинаций, психоделические эпизоды, что не имеет никакого отношения к Рональду. Хотя, конечно, у него тоже могли быть такие приступы, если он ел хлеб из того же зерна. Я все-таки думаю, что речь идет о чем-то таком, что Элизабет сделала под влиянием галлюциногенов плесени. Это могли быть книга, картина, кукла или что-нибудь еще, имеющее отношение к колдовскому ритуалу.
* * *
— Пожалуй, я возвращаюсь к поискам. Мне надо продолжить их, и, надеюсь, я найду описание свидетельства.
Приходит пациент к доктору:
— Ну а я закончил все свои дела, — сообщил Эдвард. — Пока все, что касается лаборатории, идет очень гладко. Мне пришлось заменить тебя в переговорах с твоим подрядчиком. Он хочет начать сегодня прокладку траншеи, но очень беспокоится, не найдут ли они еще какие-нибудь могилы. Захоронение Элизабет его здорово напугало. Вот ведь характер!
– Доктор, вы знаете, мне все говорят, что я даун, хотя раньше вроде не был.
— Ты хочешь вернуться в Бостон? — спросила Ким.
– Да не беспокойтесь, сейчас экология нарушена, плохая среда.
— Да, — признался Эдвард. — Теперь, когда «Омни» становится реальностью, мне надо переговорить со многими людьми. Но я могу поехать в город поездом, как в прошлый раз. Думаю, что если тебе хочется остаться здесь и поработать с бумагами, то так и поступи.
– Хорошо, доктор, я в четверг зайду…
— Если ты не против, я так и сделаю, — заключила Ким. Последние находки вдохновили ее на новые поиски.
* * *
– Ну что, пациент, вы действительно страдаете нерешительностью?
9
– И да, и нет, доктор.
* * *
Пятница, 12 августа 1994 года
Пациентка у психиатра.
Наступил август — жаркий, туманный и влажный. В июле дождей почти не было, сушь продолжалась и в августе. Трава на газонах перед окнами Ким превратилась из зеленой в рыжую.
– Люди считают меня нахальной, наглой и навязчивой.
– Я все понимаю. Теперь мне нужно сделать кое-какие заметки. Не могли бы вы на несколько минут отпустить мое колено.
Но на работе август внезапно принес Ким некоторое облегчение. Киннард уехал в командировку в Салемский госпиталь, и ей больше не приходилось каждый день сталкиваться с ним в реанимации. Кроме того, ей удалось договориться с главной сестрой о месячном отпуске на сентябрь. Причем она могла приплюсовать к этому времени своей очередной отпуск и воспользоваться правом на личный отпуск без сохранения содержания. Главная сестра не была обрадована такими перспективами, но в просьбе не отказала, так как не хотела терять столь опытного работника.
Но лишь тобой я сейчас живу. И с горечью восхищаюсь твоей способностью видеть людей насквозь и мгновенно узнавать, что они собой представляют: все их слабости, на чем можно сыграть, чтобы добиться своего, а если у них нечего взять, то уйти и забыть, навсегда. У тебя не бывает сомнений, ты решаешь мгновенно и деловито и сообразно с этим действуешь, ты никогда не разочаровываешься, ведь разочарование удел малодушных. Результат ошибочных оценок и бесцельно потраченного времени. Тебе не приходится досадовать, потому что ты всегда делаешь правильный выбор, и тебе незнакомо волнение, потому что ты не допускаешь возможности ошибки, неудачи. Я твердо уверен, что у тебя не бывает ночных кошмаров. Наградить тебя кошмарами? Твоя жизнь, или оставшаяся тень твоей жизни, сейчас у меня, в моих руках. Понимаешь? Сделать так, чтобы твои дети ненавидели тебя? Заставить тебя изведать, что переживает человек, внезапно осознавший свою полную одинокость? Я не употребляю слово «одиночество», об одиночестве болтают все кому не лень, к чему говорить об очевидном; и еще одна вещь, от которой меня тошнит, — болтовня про поиски своей индивидуальности. Ах, какое замечательное, литературное выражение! Кокетничают, валят с больной головы на здоровую, ничего не ведают, я плюю на них, во всяком случае, я плюю на поиски своей индивидуальности.
* * *
В начале месяца Ким смогла посвятить себе и своим личным проблемам массу времени, так как Эдвард постоянно был занят. Он практически исчез. Он мотался по стране с секретной миссией, набирая людей в «Омни фармасьютикал». Но он не забывал Ким. Несмотря на напряженный график, каждый вечер, около десяти часов, звонил пожелать ей спокойной ночи. Он также каждый день продолжал посылать ей цветы, хотя букеты стали скромнее. Теперь он присылал по одной розе, и Ким считала, что этого вполне достаточно.
А теперь слушай внимательно, я перехожу к делу. Что ты скажешь о таком повороте: сын вырос, ты никогда им не интересовался, и вдруг, по какому-то капризу, ты спрашиваешь его: «Как у тебя на работе?» А тебе ведь было все равно, что у него за работа, ты даже не знаешь, чем он занимается! Я тебя изничтожу, я заставлю его смеяться над тобой. Я могу убить тебя, и на этот раз ты умрешь окончательно, я могу сделать что угодно, потому что… Юнас оторвался от бумаги, он хотел закончить: «потому что я обладаю словами» — и зачеркнул всю фразу. Ты не знаешь, что такое прощение, и благодарность, если кто-то выказывает тебе дружелюбие, ты уверен, что этому человеку от тебя что-то нужно, или же считаешь его неразумным простаком.
– Ну здорово, врачи! А где этот ваш психоаналитик?
Ким было, чем заполнить свое свободное время, на скуку она не жаловалась. Вечерами она продолжала пополнять свое образование, читая книги о салемских процессах и пуританской культуре. Она также поставила себе за правило каждый день бывать в имении. Строительство шло удивительно быстрыми темпами. В лаборатории трудилось намного больше строителей, чем на реконструкции коттеджа. Тем не менее, и в нем работа продвигалась на славу. Строители уже начали покраску стен, хотя отделочные работы внутри еще не были закончены.
Нет, это не годится.
– Который?
Для Ким ирония судьбы, связанная со стройкой, заключалась в том, что отец был в восторге от ее решения организовать в имении огромную первоклассную лабораторию. Ким не смогла признаться отцу в том, что вопрос о лаборатории решился без ее участия, и что это вообще не ее идея.
– Который вчера говорил, что моя проблема в том, что я никогда не смогу убить человека.
Ты осуществил все то, чего не смог осуществить я. Надеюсь, ты был столь же отвратительным, каким представляю тебя я. Я слишком долго пробыл с тобой вместе, я боролся изо всех сил, чтобы вдохнуть в нас жизнь, и самое ужасное: я восхищаюсь тобой, ненавидя. Почему ты не можешь выказать хоть крошечную слабость, совершить хоть какой-нибудь непристойный поступок, что-нибудь постыдное и вульгарное, из-за чего потом не спишь много ночей подряд, в тысячный раз вспоминая случившееся и сказанное, поверь, я бы понял и оправдал твой промах, поверь… Впрочем, у меня нет с тобой ничего общего, совсем ничего. Я с тобой долго не буду разговаривать.
Каждый раз, приезжая в имение, Ким проводила добрую толику времени в пыльных хранилищах старых бумаг, писем и книг. Результаты были обескураживающими. Хотя ее очень долго воодушевляла находка трех важных писем, за последующие двадцать шесть часов поисков она не нашла ничего, что могло бы сравниться по ценности с письмами. Наконец, в четверг, 11-го, она решила исполнить давно задуманное, захватила с собой в Бостон письма, набралась мужества и поехала в Гарвард.
* * *
У психоаналитика:
Выйдя 12 августа с работы, Ким дошла до пересечения Чарльз-стрит и Кембридж-стрит и спустилась в подземку. Имея печальный опыт посещения законодательного собрания штата, которое, как она теперь понимала, было абсолютно безнадежным предприятием, потому что Рональд не подавал прошение губернатору, Ким не надеялась найти полезные для себя сведения и в Гарварде. Она не только думала, что шансы сохранности свидетельства равны нулю, она боялась, что в Гарварде ее посчитают чокнутой, услышав просьбу. Какой нормальный человек придет с требованием найти нечто такое, что не описано ни в одном доступном источнике?
– Доктор, у меня такие проблемы, такие проблемы… Понимаете, я наполовину еврей, наполовину украинец…
17
Ожидая поезда на станции, Ким несколько раз порывалась уйти домой, но каждый раз напоминала себе, что это единственный шанс что-то узнать. В конце концов, она убедила себя настолько, что уже страстно желала быстрее попасть в Гарвард, невзирая на возможную реакцию тамошних библиотекарей.
– Понимаю, понимаю… Обрезать жалко, надкусить больно…
Третьего августа к полудню казалось, вот-вот разразится гроза, но тучи ушли дальше, к Ловисе. Было страшно жарко. Юнас спустился к берегу, закатал штаны и погрузил ноги в воду.
Покинув подземку, Ким очутилась в обычной сутолоке и шуме Гарвард-сквер. Но как только она пересекла Массачусетс-авеню и оказалась в кампусе, шум движения и гомон толпы моментально утихли. Она шла по спокойным, тихим тенистым аллеям мимо увитых плющом красных кирпичных стен университетских корпусов; ей было интересно, так ли выглядел кампус в семнадцатом веке, когда по его аллеям ходил Рональд Стюарт. Но ни одно из зданий не казалось столь старинным.
* * *
Надеюсь, будет гроза, мне необходима гроза, чтобы разделаться с Игреком. Финал, Страшный суд, железная колесница господа. Я заставлю его испугаться, хоть раз в жизни он испытает смертельный страх. Это будет здорово. Мне нужно понаблюдать грозу, но из закрытого помещения, то есть как бы изнутри его тайного ужаса. Гроза заставит его понять, что он наделал, что-нибудь в таком духе.
Клиент на приеме у психотерапевта:
Вспомнив слова Эдварда об Уайденеровской библиотеке, Ким решила сначала попытать счастья там. Она поднялась по широкой каменной лестнице и прошла в дверь между массивными колоннами. Она очень нервничала, и ей приходилось постоянно подбадривать себя, чтобы не повернуть обратно. В справочной она в весьма туманных выражениях спросила, как ей найти тех, кто занимается древностями в этом учреждении. Ее послали в кабинет Мэри Кастленд.
– Помогите, доктор! Эта кошмарная работа сведет меня с ума! Каждый день я возвращаюсь домой выжатый, как тряпка.
К вечеру грозовая туча зарядилась, обошла побережье, побывала в открытом море и теперь надвигалась с юга, имея, очевидно, самые серьезные намерения. Юнас отправился к домику, где жили дочери, — оттуда хорошо было видно море. Когда он вошел, Мария сидела и читала.
Мэри Кастленд оказалась энергичной дамой около сорока лет, весьма стильно одетой в темно-синий костюм, белую блузку с цветным шейным платком. Она совершенно не соответствовала представлению Ким о том, каким должен быть библиотекарь. Официально должность Мэри именовалась так: куратор отдела редких книг и манускриптов. К радости Ким, она оказалась обходительной и сердечной женщиной и сразу поинтересовалась, чем она может быть ей полезна.
– А чем вы, собственно, занимаетесь?
— Ты не обедал.
Ким достала письма, отдала их Мэри и упомянула о том, что она является прямым потомком адресата. Начала было объяснять, ради чего пришла, но Мэри перебила ее:
– Ну, я сижу на складе, передо мной желоб и три ящика. По желобу скатываются апельсины, а я должен раскладывать их в ящики: большие – в первый, средние – во второй, а маленькие – в третий.
— Мне не хотелось есть. Где Карин?
— Простите! — Госпожа Кастленд явно была поражена. — Но это же собственноручное письмо Инкриса Матера!
— У нее болит зуб, она утром уехала в город и останется там ночевать.
– Вроде непыльная у вас работенка…
Произнося эту фразу, Мэри благоговейно взялась пальцами за самый краешек письма.
— Разве у Карин когда-нибудь болели зубы?
– Ах, доктор, но эта ужасная проблема постоянного выбора!
— Да. С детства.
— Как раз об этом я и начала говорить, — пояснила Ким.
* * *
— Позвольте, я позову сюда Кэтрин Стерберг, — попросила Мэри. Она положила письма на толстый блокнот и набрала номер телефона. Пока ждала соединения, пояснила, что Кэтрин — специалист по материалам семнадцатого века и ее особенно интересуют свидетельства о жизни Инкриса Матера.
Юнас сел в качалку. Послышались слабые протяжные раскаты грома, Мария вздрогнула, и он спросил:
– Доктор, у меня в голове маленький человечек все время ругается матом!
Закончив разговор, Мэри спросила Ким, где та раздобыла эти письма. Ким снова начала объяснять, но в это время появилась Кэтрин. Это была пожилая седовласая женщина. На кончике ее носа помещались очки для чтения, которые, казалось, составляли с ее лицом единое целое. Мэри представила женщин друг другу и подала письма Кэтрин.
Кэтрин кончиками пальцев отодвинула письма подальше и стала их читать. Ким подивилась такому бережному обращению со старинными документами.
— Ты боишься грозы?
– Так это легко поправить! 1000 долларов и никаких проблем!
— Что вы об этом думаете? — спросила Мэри Кэтрин, когда та закончила чтение.
— Да. С детства.
– Доктор, а знаете, что сейчас сказал маленький человечек?
— Это, несомненно, подлинники, — ответила Кэтрин. — Это можно сказать по синтаксису и орфографии. Просто захватывающе. В письме упоминаются и Уильям Брэттл, и Джон Леверетт. А что это за свидетельство, которое обсуждается в письме?
— Повтор, — отметил он машинально.
* * *
— В этом-то и заключается мой вопрос, — проговорила Ким. — Именно поэтому я и пришла сюда. Я попыталась что-либо узнать о своей прапрабабушке Элизабет Стюарт и наткнулась на эту головоломку. Я очень надеялась, что Гарвард поможет разрешить ее, ведь это свидетельство, каким бы оно ни было, оставалось именно здесь.
Мария встала и начала задергивать шторы, переходя от одного окна к другому, потом закрыла вьюшку и надела резиновые сапоги.
Выйдя от психотерапевта:
Юнас сказал:
— Что связывает ваш вопрос с процессом по делу ведьм? — спросила Мэри.
— Вьюшку-то закрывать совсем ни к чему.
– И это ничтожество смогло вылечить меня от комплекса неполноценности?!
Ким объяснила, что Элизабет была схвачена в ходе судебного разбирательства по делу ведьм и это свидетельство — неизвестно в чем заключавшееся — послужило причиной ее осуждения на смерть.
— Шаровая молния, — коротко ответила Мария и опять принялась читать, не переворачивая страниц.
* * *
— Я и сама могла бы по датам догадаться, что речь идет о знаменитом салемском процессе, — заметила Кэтрин.
— Мария! Это ребячество — бояться грозы. И я ведь здесь, я с тобой.
Пациент:
— Когда Матер во второй раз упоминает свидетельство, он называет его «принадлежащим Элизабет», — подчеркнула Мэри. — Это очень любопытная фраза. Она предполагает, что это нечто было либо изготовлено руками Элизабет, либо было приобретено ею за счет денег или каких-то других усилий или затрат.
Мария засмеялась, и смех ее звучал недобро.
– Скажите, как долго мне еще можно рассказывать все, что приходит в голову?
— Ну конечно. Ты здесь. Ты со мной.
Ким кивнула. Потом она начала рассказывать, что, как ей кажется, это была книга или какое-то написанное произведение, хотя, признала она, это мог быть любой предмет, так или иначе связанный с колдовскими ритуалами.
Психоаналитик:
— Может быть, это кукла, — предположила Мэри.
— Ты, похоже, иронизируешь. Тебе это не идет, не твой стиль. Если хочешь, я уйду. Твоя мама тоже впадала в истерику при перемене погоды.
— Я тоже думала об этом, — согласилась Ким.
– Говорите, говорите, время – деньги.
Библиотекари посоветовались между собой, как им быстрее разобраться в материалах огромной библиотеки. После короткой дискуссии Мэри уселась за свой компьютерный терминал и набрала имя ЭЛИЗАБЕТ СТЮАРТ.
— Папа, пожалуйста, помолчи.
* * *
Минуту все молчали. Единственное, что нарушало покой, это мелькание курсора на пустом экране, компьютер перебирал обширную базу данных. Монитор ожил, и на нем появился длинный список. Но вспыхнувшая у Ким надежда быстро угасла. Все перечисленные в списке Элизабет Стюарт жили в девятнадцатом и двадцатом веках и не имели никакого отношения к Ким.
Гроза приближалась, подошла совсем близко, разразилась величественно-равнодушным гневом прямо над ними. Юнас раздвинул шторы на окне, выходившем на южную сторону, и Мария закричала:
У психоаналитика. Пациент:
— Не смей!
Мэри набрала РОНАЛЬД СТЮАРТ, но с тем же плачевным результатом: ни одного Рональда Стюарта из семнадцатого века. Пытаясь найти косвенные ссылки, Мэри набрала имя Инкриса Матера. Но никаких сведений о Рональде Стюарте не было найдено и при этой попытке. Никаких упоминаний о семье Стюартов.
– Доктор, она постоянно нас терроризирует своими поучениями, учит жизни, вмешивается во все наши дела… И замочить бы ее – так нет, она ведь нам деньги дает… Что делать, доктор?
— Я только хотел взглянуть на молнии, они мне могут понадобиться.
— Я нисколько не удивлена, — сказала Ким. — Я ни на что не надеялась, идя сюда. Прошу простить меня за беспокойство, которое я вам причинила.
Доктор:
— Понадобиться?
— Как раз напротив, — успокоила ее Кэтрин. — Я страшно довольна, что вы показали нам это письмо. Мы определенно будем счастливы снять с него копию для наших архивов, если вы, конечно, не станете возражать.
– Не волнуйтесь, у многих бывают такие конфликты с тещами…
— Для работы.
— Естественно, не стану, — заверила ее Ким. — Более того, когда я закончу свои поиски, то с удовольствием подарю это письмо библиотеке.
Пациент:
— Это будет очень щедрый подарок, — восхитилась Мэри.
— Вот именно! Для работы. Я смертельно устала от этой твоей работы — не мешать твоей работе, бояться твоей работы… всю жизнь! То тебе одно надо, то другое, а теперь тебе понадобились молнии. Только ты, ты и ты — все время! — Она резко задернула шторы и с пылающим лицом повернулась к нему. — Я не должна бояться, конечно, нет, ты же со мной. Замечательно. Где ты находился все остальное время, пока я жила на свете, я не знаю, но уж точно не со мной!
– Доктор, какая теща, это я про Америку!!!
— Со своей стороны я, как архивист, поищу в своих расширенных хранилищах имя Элизабет Стюарт, — пообещала Кэтрин. — Каким бы ни был этот предмет, упоминания о нем обязательно должны найтись, так как письмо Инкриса Матера подтверждает факт его передачи Гарварду. Дебаты о свидетельствах существования духов во время салемских процессов был очень горячими, и по этому поводу существует обширная литература. Думаю, что речь идет как раз о том предмете, на который Матер намекает в своем письме. Есть шансы, что я смогу что-нибудь найти.
* * *
— Моя дорогая девочка, — начал Юнас, и тут его прервал удар грома, а Мария продолжала говорить, слов не было слышно, руки судорожно вцепились в край стола, но в перерывах между вспышками молний и раскатами грома Юнасу удалось составить более или менее связное представление о том, что пыталась сказать его дочь.
— Я буду очень вам признательна за такие усилия, — промолвила Ким. Она оставила женщинам свои рабочий и домашний телефоны.
— …Молчи! У тебя вечно не было времени. Чтобы отделаться от нас, ты давал нам деньги! Тебя интересовали только другие, тысячи чужих людей: они были такие необыкновенные или их было так жалко, и вечно появлялись новые, я читала, я вырезала все, что ты писал, и надень по крайней мере резиновые сапоги, ведь гроза прямо над нами!
Библиотекари обменялись многозначительными взглядами. Потом Мэри заговорила:
На приеме у психотерапевта:
Она швырнула ему сапоги — это были, наверное, сапоги Карин, у Карин необычайно маленькие ноги — и бросилась на кровать, зажав руками уши. Юнас стоял у двери, пока гроза не ушла на север, наступила тишина, нарушаемая только шумом проливного дождя.
— Не хочу выглядеть пессимисткой, но мы должны предупредить вас, что шансы найти свидетельство, которое вас интересует, минимальны. При этом не имеет значения, что именно оно собой представляло. Дело в том, что двадцать четвертого января тысяча семьсот шестьдесят четвертого года в Гарварде произошла ужасная трагедия. В тот период в старый Гарвард-Холл были перенесены заседания Верховного суда, потому что в Бостоне свирепствовала оспа. Было холодно, и в помещении библиотеки постоянно топили камин. По несчастью, от искры произошло возгорание, и здание сгорело дотла вместе со своим бесценным содержимым. Сгорели портреты президентов колледжа и благотворителей, финансировавших его, была уничтожена и библиотека, в которой хранилось пять тысяч томов. Я много могу рассказать об этом эпизоде, так как это самое большое несчастье за всю историю библиотеки. Мы потеряли не только книги, погибли чучела редких животных и птиц, самое удивительное собрание колледжа — то, что называют кунсткамерой, — тоже погибло в огне.
– Я могу понять, что евреи вам в чем-то насолили, я даже могу поверить, что вы их ненавидите…
Когда Мария встала, он сказал:
Но объявлять себя антисемитом – это с вашей стороны просто-таки нонсенс! Я надеюсь, вы согласны со мной, Абрам Моисеевич?
— Вообще-то жалко, что ты не рассердилась немного раньше. Прими мои поздравления: наконец-то тебе хоть раз удалось четко сформулировать свои мысли.
— Похоже, что именно в этой кунсткамере хранили предметы, связанные с оккультизмом и колдовством, — предположила Ким.
* * *
Юнас вышел в августовскую тьму, и ему стало не по себе — такая вокруг была бездонная чернота. Он постоял под дождем, ожидая, пока успокоится сердце, и двинулся к бане; теперь молнии были видны далеко на севере, бесшумные вспышки время от времени освещали небо, с каждым разом все слабее и слабее. Юнас сел за стол, чтобы написать письмо дочери. Он написал: «Дорогая Мария».
Посетитель:
— Это определенно так, — подтвердила Мэри. — Скорее всего, то, что вы ищете, как раз и находилось в этой коллекции раритетов. Но мы этого никогда не узнаем, потому что каталоги тоже погибли в пламени пожара.
Разумеется, все можно объяснить и упростить, но он не находил нужных слов. А то, что требовалось объяснить, становилось все более неясным, пока не ускользнуло от него совсем.
– Здравствуйте, доктор. У меня проблемы.
— Но это не значит, что я не смогу найти никаких упоминаний об интересующем нас предмете, — поспешила добавить Кэтрин. — Я приложу все усилия.
Доктор (пишет что-то в истории болезни):
Спускаясь по ступенькам библиотеки, Ким напомнила себе, что она, собственно говоря, и не рассчитывала на положительный результат, так что у нее нет никаких причин расстраиваться. По крайней мере, над ней никто не посмеялся, и библиотекари проявили к письмам неподдельный интерес. Ким была уверена, что они будут добросовестно искать упоминания о ее прапрабабушке Элизабет.
18
– Присаживайтесь, голубчик. Рассказывайте.
Ким на метро доехала до Чарльз-стрит и забрала свою машину из гаража госпиталя. Сначала она решила поехать домой и переодеться, но поездка в Гарвард заняла у нее больше времени, чем она рассчитывала. Поэтому она сразу двинулась в аэропорт, встречать Эдварда, который должен был в этот день прилететь с западного побережья.
– У меня… погасший взгляд. И дергается правое плечо.
Карин вернулась утренним автобусом, ей вырвали зуб мудрости, это было ужасно, и сейчас болела вся челюсть.
Эдвард приземлился точно по расписанию, и, так как у него не было багажа, они прошли мимо секции выдачи и направились прямо на автостоянку аэропорта.
Доктор (продолжая писать):
— Разве врач не дал тебе таблеток? — спросила Мария.
— Дела идут как нельзя лучше. — Эдвард был в приподнятом настроении. — Из всех, кому я предложил работать в «Омни», отказался только один человек. Остальные восприняли предложение с восторгом. Они тоже считают, что «ультра» может сорвать банк.
– Валерьянка и две таблетки пофигина на ночь – и как рукой, как рукой.
— Дал, но они не помогают. У меня от них только голова кружится.
— Как много ты рассказал им про ваше предприятие? — спросила Ким.
– Ночами мне снится, что я строю подземные пирамиды в Тоскане. Меня страшно беспокоит сохранность фресок и поведение связующего раствора в контакте с грунтовыми водами.
— Тебе бы сейчас немножко коньяка, его надо подержать во рту.
— До получения согласия я не раскрывал почти ничего, — ответил Эдвард. — Да мне и не надо было этого делать. Стоило мне обрисовать дело в самых общих чертах, как они загорались идеей, так что не требовали больших дивидендов. Мне все обошлось в сорок тысяч вложенных в дело акций.
Доктор (поднимает глаза):
— Да-да, но у нас нет коньяка. Помолчав, Мария сказала:
— Может быть, у папы? Ты бы спросила.
Ким не вполне поняла, о чем он говорит, но не стала ни о чем спрашивать. Они подошли к машине. Эдвард бросил свой чемодан в багажник. Они выехали со стоянки.
– Что вы говорите. А чем армируете фундамент? Очень рекомендую скрученные по четыре каленые прутья, веками, знаете ли, обкатанный прием.
— А ты не можешь спросить?
— Как продвигаются дела в имении? — поинтересовался Эдвард.
— Не сегодня, — ответила Мария. — Пожалуйста, Карин, пойди сама.
– Доктор, что-то идет не так. На определителе телефоны людей, которые мне не звонили, все слова на вывесках и афишах, за которые цепляется взгляд, однокоренные.
— Хорошо, — ответила Ким без всякого выражения.
— У тебя, кажется, плохое настроение?
— Хорошо, я пойду сама, если для тебя это так мучительно. Ты ведь знаешь, что он прекрасно знает, что мы знаем, но не дай бог показать это.
Мой хомяк не разговаривает со мной четвертый день, он неподвижно сидит в углу клетки и смотрит на меня взглядом балрога, целящегося в Гэндальфа кончиком бича.
— Пожалуй, что так. Я сегодня набралась храбрости и поехала в Гарвард наводить справки о свидетельстве против Элизабет.
Челюсть ныла невыносимо, Карин вошла в каморку, не постучавшись, и сказала:
— Только не говори мне, что они испортили тебе настроение, — сказал Эдвард.
– Какой, однако же, начитанный зверек! Вы не пробовали давать ему русскую классику?
— Привет! У меня болят зубы. У тебя есть что-нибудь покрепче? — Юнас не ответил, и она нетерпеливо продолжала: — Какое-нибудь спиртное, не знаю, что ты там обычно пьешь. — Отчаянная боль придавала ей смелости.
— Они, наоборот, были очень любезны и всячески старались помочь, — возразила Ким. — Но проблема заключается в том, что они не смогли ничем меня порадовать. Оказывается, в тысяча семьсот шестьдесят четвертом году в Гарварде был большой пожар, который поглотил библиотеку и собрание редкостей, которое они назвали кунсткамерой. Что еще хуже, сгорел и каталог этой коллекции, поэтому никто не имеет ни малейшего представления, из чего именно состояло собрание раритетов. Боюсь, что свидетельство против Элизабет в буквальном смысле растаяло в дыму.
Он вытащил из-под кровати чемодан, отпер его, плеснул в стакан виски и с восхищением смотрел, как дочь, отхлебнув напиток, держала его во рту, пока лицо ее не побагровело, после чего кинулась к двери и выплюнула. Она проделала эту операцию еще раз, набрав полный рот, и потом сказала: