– Я переезжаю в Лондон.

– И что же такого есть в Лондоне, чего нет у нас?

– Возможности. В Лондоне кипит жизнь.

– Слышал? Она переезжает в Лондон.

– Да, переезжаю в Лондон.

– Но что же такого есть в Лондоне, чего нет у нас?

Конечно, Мэри была их старшей дочерью, но все же ее родители не могли отрицать, что Деннис и Дункан, с этими их бычьими шеями и мощными, как стволы немолодых деревьев, руками, куда лучше подходили на роль будущих фермеров.

– Опять со своими феями, – ворчал отец Мэри всякий раз, когда заставал ее сидящей на мостке в дальнем конце фермы, где она любила строчить рассказы для своих пока не существующих читателей.

Перебравшись в Лондон, она устроилась журналистом, потом переквалифицировалась во фрилансера, готового быть и швецом, и жнецом, и на дуде игрецом, и успела за это время обрести настоящих читателей. Временами городская жизнь казалась ей давящей, но Мэри полюбила эту суету, это ощущение стаи людей, плывущей к общей цели. Да и поймать кого-нибудь на крючок в Лондоне проще, хотя Мэри предпочитала отношения, а не интрижки на одну ночь. Не так давно она рассталась с выпускником Голдсмитса с золотым кольцом в левом ухе и лощеным папашей-банкиром, который, читая «Скотный двор»[40], болел за свиней.

Когда Айзек впервые услышал смех Мэри, у него буквально земля ушла из-под ног. Естественно, всю встречу он как мог старался произвести на нее впечатление – в том числе быстрыми набросками квокк, ехидн и голых землекопов. Мэри подготовилась по всем фронтам: последние два года она подрабатывала – на добровольных началах – на городской ферме в Воксхолле[41]. Она знакомила детей с животными и радовалась возможности окунуться в свое сельское прошлое. А еще она приставала к работникам Лондонского зоопарка, засыпая их бесконечными вопросами. Правда, что утконосы потеют молоком? (А то.) А скунсы действительно атакуют противника вонючими зелеными облачками? (Конечно же нет.) Читатели Мэри не обратили бы на подобные допущения никакого внимания, но ей даже в голову не приходило, что можно схалтурить. До Айзека довольно быстро дошло, почему дети любили ее – она общалась с ними на равных. Воспринимала всерьез. Возможно, благодаря этой своей способности она и разглядела Айзека.

– Я не умею рисовать обезьян.

– Не страшно, гиббоны-то – приматы.

Айзек согласился стать иллюстратором книги «Это не собака». Когда условия контракта были оговорены и скреплены рукопожатиями, агенты и издатели ушли, оставив их наедине в тесной переговорной на четвертом этаже офиса в самом сердце Сохо[42]. Они сидели вдвоем и увлеченно обсуждали гиббонов, одному из которых посчастливилось стать главным героем книги – именно этого зверька отец принес мальчику первым. Ребенок сдружился с гиббоном – он-то и сопровождал его в путешествии по неизведанным уголкам животного царства.



КАКАЯ ШУБКА ЗОЛОТАЯ,

КАКИЕ ЧЕРНЫЕ ГЛАЗА —

ЖИВУТ ГИББОНЫ НА ДЕРЕВЬЯХ,

ГЛЯДЯТ НОЧАМИ В НЕБЕСА.



Айзек достал акварель и линеры и под руководством Мэри принялся набрасывать гиббона, который в конечном счете оказался на обложке книги. Приматов он, как выяснилось, рисовать умел. Когда солнце сползло за горизонт Сохо, они взяли сумки, накинули куртки и на лифте спустились в вестибюль. На улице Мэри собралась было попрощаться, но в последний момент передумала, повернулась к Айзеку и выдвинула предложение:

– Я иду на презентацию книги друга в «Фойлз»[43]. Ничего такого. Хочешь составить мне компанию?

«Еще бы! Очень хочу!» – подумал он.

– Почему бы и нет, звучит интересно, – сказал он вслух.

Презентация и правда оказалась скромной. Айзек всегда был душой компании, всегда чувствовал себя комфортно на шумных сборищах, но тем вечером его внимание было приковано к одной только Мэри. Он украдкой следил за ней, пока она болтала со знакомыми писателями, с преданным юным поклонником ее творчества, с его чудаковатым родителем. Он продолжал поглядывать на нее, влипнув в беседу с лопоухим художником, который рисовал комикс про путешествия во времени. Он не упустил ее из виду, даже когда ему пришлось отбиваться от напористого лохматого немолодого автора толстенной книги про говорящих лисиц. А уж оставшись у столика с напитками в компании пластикового стаканчика с теплым просекко, он и вовсе не сводил с нее глаз. Наконец их взгляды встретились. Мэри улыбнулась и подошла к Айзеку:

– Ну что, сбежим отсюда?

– Думал, ты никогда не предложишь.

А потом? Потом они оказались в одном из старомодных винных баров Ковент-Гардена[44]. В притулившемся чуть дальше по улице «Уэзерспунс»[45] выпивка стоила раза в три дешевле, зато Айзек смог козырнуть своей галантностью, угостив даму в дорогом заведении. Они устроились за тускло освещенным столиком в задней части помещения и принялись заполнять пробелы.

– А почему ты решил стать иллюстратором? – спросила Мэри.

– Не хотел взрослеть и искать настоящую работу.

– Молчал бы! – возмутилась она. – Это настоящая работа!

– Моя мама с тобой бы не согласилась.

– Думаю, наши мамы нашли бы общий язык. – Она глотнула вина и улыбнулась.

– А ты почему взялась за детские книги?

– Они не детские. – Мэри погрозила ему пальцем. – Просто они нравятся детям.

– Прости. Итак, почему же ты взялась за книги, которые нравятся детям?

– Потому что у детей отличное воображение, – ответила она. – Они умеют видеть свет даже в самые темные времена.

Айзек и Мэри не могли похвастаться большим количеством точек пересечения, не считая работы. Но они были созданы друг для друга – настолько, насколько это вообще возможно. Как там говорят о противоположностях? Что-то перемкнуло в их головах, один бокал превратился в два, а два бокала – в три часа утра и пьяные поцелуи на платформе станции Оксфорд-серкус. Для первого раза вышло чересчур слюняво и совершенно неромантично. Уровень неопытных подростков? Определенно. Пожалели ли они об этом? Ни капельки. Не прошло и месяца, как их отношения приобрели статус официальных. Не прошло и шести, как они сняли свою первую квартиру – убогое пристанище на окраине Тутинг-Коммонса. Когда Мэри начала уставать от суматошной и выматывающей городской жизни, Айзек с готовностью подставил ей плечо – а она была его опорой, пока он сидел без заказов и не мог выплачивать ипотеку за новый загородный дом. Они всегда прикрывали друг друга. К моменту публикации их первой совместной книги они уже жили в этом самом доме. К моменту публикации второй – успели пожениться. Он так и остался городским парнем из Ламбета[46], а она – деревенской девчонкой с Лох-Ломондского[47] побережья, но здесь, в этом идеальном, принадлежавшем только им мирке, они могли быть другими. Единым целым. Пока смерть не разлучит их.



По возвращении домой Айзек скидывает ботинки и снова запирается на цепочку. Только потом он снимает рюкзак и расстегивает большое отделение, позволяя яйцу выбраться на нижнюю ступеньку лестницы.

– Ты сегодня молодец, – расщедривается на похвалу он.

Яйцо разматывает руки и потягивается, словно разминая затекшую спину.

– Спасибо за компанию. Я бы не справился без тебя.

Яйцо молча смотрит на него, хлопая глазами. Айзек не уверен, понимает ли оно его слова.

– Чем займемся? – тем не менее интересуется Айзек. Он всегда повышает голос, обращаясь к яйцу, – так ласково люди обычно разговаривают с кошками, собаками и маленькими детьми. – Посмотрим фильм? Разогреем фасоль? Ляжем поспать?

На все его предложения яйцо только отрицательно качает головой. Потом оно поворачивается и начинает с трудом взбираться вверх по лестнице. На каждую ступеньку у него уходит секунд по тридцать, и с каждой оно грозится сорваться и поскакать вниз, будто мячик-попрыгунчик. Айзек искренне впечатлен. А еще измотан. Он отворачивается от яйца и осматривает коридор, старательно избегая своего отражения в зеркале. Его взгляд упирается в закрытую кухню, где все еще царит беспорядок, потом перескакивает на жестяную коробку из-под печенья, виднеющуюся на каминной полке из-за распахнутой двери в гостиную, и скользит дальше, вверх по лестнице, по темным углам площадки и запертым комнатам. Яйца нигде не видно. Айзек хмурится и сжимает здоровую ладонь в кулак.

Бах.

Звук доносится откуда-то сверху.

Бах.

Айзек мчится наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и чуть не падает на лестничной площадке. Едва удерживаясь на ногах, он все же тормозит и с облегчением обнаруживает, что яйцо не там, где он боялся его обнаружить, – не на третьем этаже. Его нет ни в спальне, ни за занавеской в ванной. Айзек в замешательстве. Он переводит дыхание и, хмурясь, начинает озираться по сторонам. Обездвиженные пальцы его поврежденной руки подергиваются, как у готового выхватить револьвер ковбоя. Стараясь дышать потише, он ждет, когда звук повторится.

Бах.

Яйцо безобразничает где-то за его спиной. В кабинете Мэри. Мрачнея, Айзек разворачивается и толкает дверь. Яйцо и правда здесь – и не обращает на него никакого внимания. Оно слишком занято разбрасыванием по комнате книг из высокого книжного шкафа.

Бах.

Месяц назад Айзек взбесился бы, обнаружив яйцо в кабинете. Он ухватил бы его за мохнатую белую шкирку и выставил бы со словами: «Даже мне нельзя входить в святую святых Мэри». Сейчас он этого не делает. Сегодня он спокойнее, чем обычно. Он не готов списать свой благодушный настрой на старания доктора Аббасс – и списывает его на закат. Вступающая в права весна разливается по небу розовато-оранжевым светом, который проползает в кабинет через окно, минуя все еще подтянутые к карнизу жалюзи. Айзек резко выдыхает через нос и выбрасывает из головы все треволнения – он не думает ни о чем, кроме яйца и глухого стука, с которым книги ударяются о пол.

– Ну и зачем тебе сюда? – наконец интересуется он.

Яйцо поднимает на него взгляд, затем снова смотрит вниз. Молча уставившись на книги на полу, оно напоминает выглядывающего из-за собственного круглого пузика детеныша орангутанга. В комнате царит мертвая тишина – Айзек готов поклясться, что, проходя мимо, он слышит, как шуршат, отползая в сторону, старые, задубевшие листы бумаги на столе, и замечает, как подрагивают развешанные по стенам рамки. Айзек вздыхает и оглядывается в кабинете. Он позволяет себе это сделать впервые за долгое время. В конце концов, это было ее пристанище – нечего ему тут оглядываться. Айзек всегда считал себя приверженцем творческого беспорядка и в рабочем пространстве не нуждался. Он раскидывал наброски по всему дому, а лучшие свои иллюстрации и вовсе создавал на водруженной на коленку книге, коротая время в автобусах, перекусывая в забитых кофейнях или скрючившись на диване перед телевизором. А Мэри? Мэри любила порядок – и кабинет был ее цитаделью.

Яйцо снова поднимает глаза на Айзека и, приподнимаясь на цыпочки, пытается проследить за его взглядом. Они вместе осматривают кабинет Мэри – как будто оба видят его в первый раз. На стене висят три рамки, в которых красуются обложки трех опубликованных плодов их творческого союза. Первой в ряду идет «Это не собака», посередине приткнулся «Поддон-под-Лондон», замыкает эту скромную вереницу книга под названием «Фред строит ферму». Они оставили место для еще одной обложки, рассчитывая, что к выходу своего пятого детища успеют переехать в дом побольше. Айзек сверлит взглядом пустующее место на стене, предназначенное для обложки их четвертой книги. Словно погрузившись в транс, он делает пару шагов вперед и садится за стол Мэри. Гидравлическое кресло натужно вздыхает, будто чувствует в нем самозванца. Он этого не замечает. Он безотрывно смотрит в экран ожившего при его появлении компьютера – на пейзажную заставку с каменным мостом.

Не с тем, что перекинулся через реку в ближайшем к их дому лесу. С другим. С ее мостом. Поэтому Айзек и избегал сюда заглядывать. Здесь, в кабинете Мэри, все принадлежит ей. Он чувствует себя беспардонно влезшим в ее королевство захватчиком. Сгрудившиеся на столе тетрадки всегда были ее неприкосновенной собственностью, как и дневники, и недозаполненные календари, и даже книги на полках за его правым плечом. Открывшаяся ему заставка с мостом – и та кажется Айзеку чем-то слишком личным для посторонних глаз. Они так и называли его – «мост Мэри». И Айзек, и сама Мэри, и ее семья. Мощный, приземистый, сложенный из огромных кусков горного камня, выбеленный пенящейся у его подножия водой, этот мосток до сих пор ждет свою «владелицу» на окраине ее родной фермы. Он настолько низкий, что кажется, будто, усевшись на парапет, можно окунуть кончики пальцев в ледяную воду. Она пыталась провернуть это лето за летом: устраивалась на мосту, со всех сторон окруженная пурпурными от цветущего вереска склонами холмов, и свешивала вниз свои длинные ноги. Мэри часто плескалась в этой речушке, не раз ей приходилось выдворять с близлежащих полей заплутавших овец, а еще она просто обожала читать под раскинувшимся за мостом деревом – даже осенью, под беспрестанным градом перезрелых каштанов. Как только они приехали в Шотландию знакомиться с ее семьей, она первым делом поволокла его в этот свой райский уголок – и приводила его туда снова и снова. Всякий раз, когда Айзеку дозволялось влезть на парапет и потянуться ногами к воде, он чувствовал себя бессовестным узурпатором.

Все будет хорошо, Айзек.

Память Айзека удивительным образом проясняется, как будто разговор с доктором Аббасс высвободил один из застрявших в извилинах осколков его разума. Он почти ощущает порывы взвивающегося от воды ветра и морозные поцелуи ледяного воздуха на носу и щеках. Но весь окружающий мир нем в его воспоминаниях. Он не слышит ни рева несущейся под мостом воды, ни шелеста взъерошенных ветром крон деревьев. Только себя и Мэри. Как давно это было? Год назад? Больше? Они вдвоем стояли на мосту, а вокруг вздымались побелевшие от снега холмы. От их обычно ржаво-коричневых покатых боков не осталось и следа – простирающиеся на мили вокруг хайлендские нагорья обратились в однообразный пейзаж мертвенно-ледяных дюн. Не более ледяных, чем царящая на мостике атмосфера. И почему этот разговор не дает ему покоя?

– Если бы все было хорошо, тебе не пришлось бы меня успокаивать, – пробормотал Айзек.

Он переживал трудные времена. Пока они с Мэри работали в тандеме, все было в шоколаде. На недостаток творческих идей она не жаловалась, к тому же обладала умением четко их формулировать и направлять хаотичный талант Айзека, пропуская его через свое видение, будто солнечный свет через увеличительное стекло. Но их последняя книга продавалась не слишком хорошо, других наготове у них не было, а деньги улетучивались со страшной скоростью: они только вернулись из медового месяца и все еще выплачивали ипотеку. Практичности Мэри можно было позавидовать: она быстро переквалифицировалась в копирайтера и обзавелась заказами от восторженных начинающих производителей здоровой пищи и чопорных создателей бездушных финансовых приложений. А вот Айзеку с этим его разношерстным художественным стилем и нежеланием следовать чужим указаниям оставалось только ухмыляться, оказываясь по ту сторону очередной захлопнутой двери. Денег начинало катастрофически не хватать. Мэри же была слишком добросердечной, чтобы признать очевидное: не хватало их именно из-за Айзека.

– Ты сам себе все напридумывал, – заметила Мэри. – Мы разберемся с деньгами – мы всегда со всем разбираемся. Что тебя гложет?

– Чувство, что я все испорчу.

– Если мы что-то и испортим, то вместе.

Она умоляла его поделиться с ней своими чувствами. А еще лучше – сходить к психотерапевту. В ответ – теперь это воспоминание заставляет его содрогаться – он рассмеялся ей в лицо.

– Ну конечно, и как я не подумал? – заерничал он. – Смирительная рубашка и обитая войлоком камера – это-то мне и нужно.

– Может, тебе пора задуматься не только о своих нуждах?

– Может, раз так, мне пора задуматься об одиночестве?

Повисла мучительная пауза. Айзек знал, что зашел слишком далеко, но едва ли мог заставить себя переживать об этом. Во всем остальном он уже облажался. Почему бы не развалить напоследок свой брак. Айзек молча насупился и, засунув руки в карманы пальто, вперил взгляд в заснеженную землю. Некоторое время Мэри задумчиво смотрела на воду, затем резко выдохнула. Ветер тут же похитил ее дыхание – подхватил облачко пара, вырвавшееся из ее ноздрей.

– Неужели нельзя хоть раз повести себя по-взрослому?

Снег захрустел под ее удаляющимися шагами. Какая жестокая ирония: самому печальному воспоминанию Айзека о любимом месте Мэри суждено было стать последним. Еще хуже сознавать свою вину – и не иметь возможности забрать то, что сказано, назад. Ну а ужаснее всего – тот простой факт, что она никогда уже не взгромоздится на парапет и так и не сможет дотянуться носочками до воды. Она больше никогда не усядется под деревом за мостом, никогда не подскочит от очередного влетевшего в нее каштана. Никогда не узнает, что Айзек посещает психотерапевта, не узнает, что была права. А Айзеку никогда уже не выпадет шанс извиниться. И познакомить ее с яйцом. Они никогда не вставят в рамку обложку своей четвертой книги и не повесят ее над столом – и вовсе не потому, что забыли оставить место на стене. Айзек качает головой, массируя переносицу, и нечаянно замечает в мониторе свое отражение. Непослушные волосы вавилонской башней устремляются ввысь, отросшая борода тянет голову обратно, к бренной земле. Бакенбарды расползлись вверх по щекам и вниз по шее, словно плющ по фасаду старого заброшенного дома. Он не уверен, что выглядит более жутко: его лицо или эта комната. Как не уверен, кто выглядит более дико: он или яйцеподобное существо, похрюкивающее на ковре за его спиной.

Словно прочитав мысли Айзека, яйцо кашляет. Точнее, издает звук, похожий на кашель, подражая, по всей видимости, увиденному в кино. Айзек даже не уверен, может ли яйцо кашлять – его попытка больше напоминает звук, с которым кошки отхаркивают комки шерсти. Так или иначе, сомнений в том, что яйцо старается привлечь его внимание, у Айзека не возникает, но он остается глух к этим стараниям. Он разглядывает лежащую в нескольких сантиметрах от его сломанной руки желтую тетрадь. Твердая обложка, выцветшие белые страницы. Последние записи Мэри. Новых не появится уже никогда. Он изо всех сил старается не думать об этом – яйцо изо всех сил старается завладеть его вниманием. Айзек отталкивает подползшую к нему руку яйца – и оно в качестве утешительного приза утаскивает со стола степлер, немедленно предпринимая попытку прикрепить себе на лоб лист бумаги, предусмотрительно захваченный из лотка принтера. Айзек не может оторвать взгляд от желтой записной книжки, пальцы под гипсом начинают едва ощутимо подрагивать – вверх по ушибленной руке и вниз по трясущейся правой ноге пробегают мурашки. Наконец, ругаясь себе под нос, он отводит глаза от тетради, отбирает у яйца степлер и, поставив посреди комнаты раскладной стул, усаживает на него своего постояльца. Существо весит не больше плюшевой игрушки с ярмарки. Яйцо громоздится на стуле пухлой подушкой, а его руки причудливым узором змеятся по ковру – сейчас оно больше похоже не на обезьяну, а на белька. Любой сколь-нибудь не бессердечный человек, увидев это круглое пузико и щенячьи глаза, назвал бы существо милым малышом. В груди Айзека зияет пустота – поэтому он ограничивается «яйцом».

– Зачем ты раскидываешь мои книги? – спрашивает он. – Они тебе настолько не нравятся?

Яйцо молча хлопает глазами. Айзек со вздохом наклоняется, поднимает ближайшую книгу и смотрит на обложку.



ЭТО НЕ СОБАКА

МЭРИ МОРЭЙ

ИЛЛЮСТРАЦИИ АЙЗЕКА ЭДДИ



Айзек знает, что внутри, на заднем развороте, красуются две фотографии. С одной читателям задорно ухмыляется автор, а за ее спиной виднеется тот самый мост с заставки на мониторе. На второй, с бокалом в одной руке и гостями вечеринки на ладони другой, во все тридцать два зуба улыбается иллюстратор. Вот каким его помнят большинство знакомых. Скажи Айзек яйцу, что этот довольный выпендрежник с фотографии и это бледное, осунувшееся существо в кресле за столом – один и тот же человек, оно бы не поверило. Может, Айзек уже и не считает себя роботом, но до человека ему пока что далеко, как и до любого другого создания. Говорят, скорбь накрывает волнами – и цунами, обрушившееся на его жизнь несколько недель назад, уступило место наплывам неуемной, безжалостной, гнетущей горечи. Не обходится и без скоротечных штормов. Воодушевление после сеанса терапии, едва коснувшись отмели, уползает с отливом обратно в глубины. Айзек хотел бы определить себе роль бесчувственной медузы, но ему выпала доля океана: ощущать все, что происходит в его безбрежных недрах.

Хлоп.

Пухлая желтая ладошка яйца шлепается на обложку книги и начинает оглаживать ее глянцевую поверхность. Подушечки его пальцев вымазаны чем-то липким и в то же время маслянистым. Айзек смотрит то на беспардонную ручонку, то на обложку. Затем он перехватывает мохнатое запястье яйца, отнимает его ладонь от книги и отправляет ее восвояси, то есть на пол. В глазах Айзека явно читается: «Руки прочь». Яйцо на удивление понятливо моргает, кивает в сторону книги и буравит его не менее многозначительным ответным взглядом: «Читай».

– Хочешь, чтобы я тебе почитал?

– Д’а.

Айзек вскидывает одну бровь. Д’а. Что-то новенькое.

– Ладно, – соглашается он. – Могу и почитать.

Он открывает книгу на первой странице, откашливается, откидывается на спинку рабочего кресла Мэри и в лучах уползающего за горизонт солнца начинает читать.

– Какая шубка золотая, – декламирует Айзек.

– Бабаа субба жолобаа, – повторяет яйцо.

Оно говорит медленно, с огромным трудом, старательно выговаривая каждый слог каждого исковерканного слова. Айзек вскидывает вторую бровь. На мгновение он теряет дар речи. Яйцо тоже замолкает – только нетерпеливо хлопает глазами. Айзек качает головой и продолжает.

– Какие черные глаза.

– Бабии собыи блажа.

– Живут гиббоны на деревьях.

– Жибуб биббоуы ба диэбя.

– Глядят ночами в небеса.

– Бидяд басаби б бебеса.

Следующая страница дается им легче. Они входят в ритм. Вечер окончательно скатывается в сумерки, но они едва это замечают. Импровизированный урок английской словесности заканчивается вместе с книгой. Они спускаются вниз и устраиваются перед телевизором, чтобы посмотреть «Помни». Мэри не раз замечала, что по-настоящему счастливым Айзек становился лишь в те моменты, когда был при деле. Даже если в роли дела фигурировало распутывание ее цепочек или попытка научиться различать всех проживающих по соседству белок, за жизнью которых можно было наблюдать из кухонного окна, по данным Айзеком же именам. Царящий в его голове хаос направлялся в конструктивное – ну, или по крайней мере в занимавшее его – русло. Что ж, раз яйцо возжелало выучить английский, пришло время прислушаться и к этому совету Мэри. Возможно, уже завтра утром они возьмутся за алфавит. А на следующей неделе, глядишь, и до прописей доберутся. Айзек радуется перспективе отвлечься – в первую очередь от мыслей, мучающих его в зияющей пасти рутины между сеансами терапии и истериками. К тому же, если ему удастся научить яйцо членораздельной речи, он, вероятно, наконец обзаведется настоящим собеседником. Возможно, он даже узнает, откуда оно прибыло. Он вспоминает то, что ему привиделось на кухне. Его мысли дрейфуют меж далеких планет и неведомых миров. Он размышляет о своих попытках убежать. Может быть, если яйцо научится говорить, Айзек сможет поведать ему, куда и от чего он убегает, когда его воспоминания коченеют и разум отказывается воспринимать действительность. Может быть, если Айзек и яйцо найдут общий язык, он наконец-то сможет признаться.

Реальность хрупка. Ее скорлупа трескается от самого нежного прикосновения. Как бы Айзек ни старался убедить яйцо в том, что он встал на путь исцеления, яйцо видит его насквозь и не сомневается: Айзек притворяется. У яйца не бывает провалов в памяти. Его разум остер как бритва. И самым интригующим из всех детективных сюжетов, которые Айзек ему показывал, по-прежнему остается загадочная история Айзека Эдди. Яйцо внимательно наблюдает за ним. Яйцо замечает, что, несмотря на предполагаемую рассеянность, Айзек никогда не забывает заряжать телефон. Замечает входящие звонки от женщины: не от Эстер, не от Джой и тем более не от Мэри Морэй. Замечает его поздние поездки на машине – всегда в одном и том же направлении, всегда в одном и том же бессознательном состоянии. Замечает чувство вины, искажающее лицо Айзека всякий раз, когда он возвращается домой после бог знает где проведенной ночи. Именно поэтому, стоит Айзеку ступить за порог, яйцо превращается то ли в Шэгги, то ли в Вэлму[48] и часами расследует самую большую тайну из всех ему известных: тайну Айзека Эдди и вечно запертой двери на верхнем этаже его дома. Именно поэтому яйцо хочет выучить язык Айзека: чтобы задать два важных вопроса, над которыми оно размышляет с самого своего непредвиденного прибытия в это странное, пугающее место.

– Где ты пропадаешь, Айзек? – спросит яйцо, как только освоит нужные слова. – И что именно ты так тщательно скрываешь?

Часть вторая. Скорлупа

Шесть

Айзек Эдди постепенно оправляется. Он пробуждается ото сна, как соседский сад, который за месяц – с того самого утра, когда в его дверь постучала взволнованная Анна, – успел обрасти сначала нарциссами, а потом и колокольчиками. Он исцеляется, не отставая от своей правой руки, которая уже вылупилась из гипса, почти не ноет и покладисто выполняет упражнения для запястья и пальцев, полученные Айзеком от кого-то в какой-то больнице. Черт знает, где именно. Он преображается вслед за собственным домом, подвергшимся в последние недели тщательной и беспощадной уборке согласно списку, который теперь верховодит всей жизнью Айзека. Айзек Эдди постепенно оправляется – и все благодаря этому списку. Который, в свою очередь, появился у него благодаря доктору Аббасс. Упоминая, что список дел помог бы немного структурировать его будни, она вряд ли ожидала от Айзека того рвения, с которым он последовал ее совету. Но в разогнавшихся схемах еще недавно поломанного робота по имени Айзек тут же заискрила новая гипотеза. Если он сосредоточится на списке дел, все остальное исчезнет, как талый снег по весне. Если он продолжит двигаться вперед, он перестанет утопать в прошлом. Если он починит свой мир, он, вероятно, сможет починить и себя.

Первые пункты были вычеркнуты из списка уже на следующее утро после первого сеанса психотерапии. Тогда яйцо все еще было «яйцом» и начинало верещать всякий раз, стоило Айзеку включить пылесос. Первой задачей он обозначил наведение порядка на кухне: в числе прочего ему предстояло оттереть с пола красное вино и вычистить из недавно образовавшегося в стене кратера собственную кровь. Устранив добрую половину бардака, Айзек отправился в гостиную и принялся рыться в ящике под телевизором в поисках фломастера, стараясь не обращать внимания на старые брелки и резинки Мэри. Он полностью сосредоточился на текущей задаче – на списке. Разжившись фломастером, он вырвал листок из принадлежавшего Мэри блокнота и прилепил его на холодильник вместо потерявшего актуальность списка покупок. По-прежнему стараясь держать свои мысли подальше от Мэри, он задумчиво побарабанил маркером по подбородку.

«Не сдавайся, – подбадривал он себя. – И не смотри назад».

Он написал список из тринадцати задач и тут же вычеркнул первое. Убрать кухню.

Потом пришел черед холодильника. Он и так не мог похвастаться богатыми запасами, но Айзек на пару с яйцом выскребли его дочиста, милосердно избавив от чудом уцелевших сморщенных лаймов и заплесневелого чеснока. Уже на следующей неделе Айзек начал заполнять пустующие полки продуктами, добытыми в пробных набегах на супермаркет. Он даже решился выбраться подальше, в «Джон Льюис»[49], откуда вернулся с новеньким блестящим тостером и двумя плоскими тарелками. В прежние времена Айзек и Мэри делали целое событие из приготовления очередного необычного блюда: банку[50] с тилапией или букатини аматричана[51]. Айзек был искусным шеф-поваром, а Мэри – совершенно бесталанным, но полным энтузиазма су-шефом. Пару месяцев назад его любовь к кулинарным экспериментам исчезла без следа. Эмоционального багажа не тащили за собой разве что тосты с фасолью – ими-то Айзек и яйцо и питались. Завтраки в постель быстро стали традиционными: каждое утро, ровно в девять часов, существо появлялось в дверях спальни Айзека с очередным подобием еды. Оно с фантазией издевалось над печеной фасолью, воплощая кошмарный сон даже самого неискушенного гурмана. Айзек повидал и холодные бобы в старом ботинке, и тосты на фасоли (быстро превращавшиеся в фасоль на подушке), и бобы, измельченные с хлебом в блендере. Яйцо четко знало, что приносить нужно две порции: большую для Айзека и поменьше – для себя. Оно запрыгивало на кровать и пристально следило, чтобы он съел все до последнего гадкого кусочка. Мэри любила делать тосты с яйцами пашот. А вот существо ни разу не предприняло попытку сварганить что-нибудь из яиц. Возможно, для него это было подобно каннибализму. Выбросив в мусорное ведро банку скисшего соуса чатни из зеленых помидоров, Айзек захлопнул дверцу холодильника и вдруг осознал, что яйцо никогда не посещает уборную. Если только оно не устроило ее в каком-нибудь ящике или чемодане, до которого еще не дотянулась очищающая длань генеральной уборки.

Эта мысль заставила Айзека содрогнуться, но не помешала ему с удовлетворением зачеркнуть следующий пункт: Вычистить холодильник.

Ворох писем у входной двери давно нуждался в сортировке. Айзек знал, кого привлечь к этому делу, особенно после триумфальной победы их союзных войск над содержимым холодильника. Яйцо успело зарекомендовать себя верным соратником. Они были как Марио и Луиджи[52]. Как Бэтмен и Робин[53]. Как Санта и копошащийся в сугробе из писем и счетов рождественский эльф. Как только они вышли в коридор, Эгг[54] зашлепал плоскими желтыми ножками по деревянному полу, будто продирался сквозь тундру на снегоступах. Сгрудившиеся под их ногами конверты безжалостно напоминали Айзеку о существовании того мира, которому не нашлось места в его списке. В почтовом сугробе валялись и открытки с соболезнованиями от друзей, с которыми он до сих пор не желал видеться, и билеты на постановку «Глобуса», в которые никогда уже не будет вписана дата, и какое-то официальное письмо, которое могло оказаться письменным предупреждением от Эстер Морэй. Айзек бросил взгляд через дверной проем на жестяную коробку из-под печенья, все еще покоящуюся на каминной полке, – и принялся избавляться от почты. Он предпочел не распечатывать конверты. Просто отдавал один за одним яйцу – оно справлялось не хуже и безотходнее измельчителя в кабинете Мэри.

Ням-ням-ням. Время от времени яйцо прекращало жевать и пыталось с переменным, несмотря на их ежедневные уроки словесности, успехом читать написанное на конвертах. В его исполнении «Айзек Эдди» звучал как «А йа бэбби», а «Мэри Морэй» – как «Мэу Моу». Вероятно, примерно тогда яйцо обрело собственное имя. Айзек не раз пытался узнать, как его зовут, но в ответ получал только «д’оу» и «уаууу». Недолго думая, Айзек решил окрестить его Эггом. Почему бы яйцу не зваться Яйцом? Да и Эггу вроде бы нравится. Всякий раз, когда Айзек по утрам выкрикивает его имя, за дверью раздается послушное топ-топ-топ – и на пороге возникает Эгг со свежезагубленными тостами с фасолью в желтых ладошках. Айзек решил, что Эгг – мужского пола. К этому выводу он пришел по нескольким причинам: Эгг был тем еще неряхой, обладал зверским аппетитом и пока не сумел донести до Айзека тот факт, что концепция половой принадлежности чужда его миру настолько же, насколько сам Эгг чужд миру Айзека. Айзек думает, будто раскусил Эгга – на деле же Айзек едва царапнул его скорлупу. Он слишком сосредоточен на других вещах. На списке. На следующем пункте. На нежелании оглядываться назад.

Когда писем на полу не осталось, Эгг удовлетворенно рыгнул, а Айзек вычеркнул еще один пункт: Разобрать почту.

Дальше Айзеку предстояло копаться в компьютере Мэри: он пообещал Джой прислать несколько ее и своих фото «поприличнее». Со свадьбы Джой – где они позируют в дурацких шляпах. С их собственной свадьбы – где они строят глупые рожицы и кидаются едой. Айзек откладывал это как мог. В конечном счете он решил делать пятиминутные перерывы в их с Эггом литературных сеансах, чтобы бегло просматривать файлы на ноутбуке Мэри и прикреплять нужные к электронному письму для Джой. В результате их уроки затягивались – и Эггу это шло на пользу. От недели к неделе он становился все разговорчивее. Сейчас Айзек уже едва ли способен заставить его замолчать. Больше всего он болтает, сидя на своем диване перед телевизором. Его голос по-прежнему напоминает нечто среднее между кошачьим мяуканьем и вибрацией телефона, лежащего на деревянной столешнице, а словарный запас обрастает исключительно странными, несуществующими словами. Например, «ооооооо» – звук крайнего восхищения, которое вызывают у него самые посредственные и отвратительные вещи: черный и туалетный юмор, собаки, разбавляющие свою рутину публичным испражнением на площадке дог-шоу. Еще Эгг периодически произносит «блэ» – этим словом он чаще всего характеризует какие-либо проявления человеческой привязанности. Романтику он не любит. А на объятия у него, похоже, и вовсе аллергия. Стоит людям на экране прижаться друг к другу, Эгг вздрагивает, издает «блэ» и приправляет свою реакцию красноречивым звуком подавившейся комком шерсти кошки. Там, откуда он родом, явно принято соблюдать дистанцию. Возможно, именно поэтому у него такие длинные руки.

– Уаууу.

«Уаууу» до сих пор ставит Айзека в тупик. Эгг произносит его совершенно бессистемно: увидев вращающийся в воздухе волейбольный мяч, или фарфоровые подставки для яиц, или эскимосское иглу, или термитник из австралийских дебрей. Всякий раз, когда Айзеку кажется, будто он наконец находит некую закономерность, Эгг называет «уаууу» русскую матрешку или гнездо анаконды – и очередная гипотеза рушится. Зато Айзек знает, чем «уаууу» не является. Это не «мяч», не «яйцо», не «примат» и не «обезьяна».

– «Уаууу» значит «гиббон»?

– Д’оу.

«Д’оу» значит «нет». То ли яйцо просто не справляется с произношением, то ли подцепило «д’оу» в «Симсонах»[55], решив, что это и есть самое правильное «нет». В любом случае «д’оу» кажется Айзеку осмысленнее, чем «д’а». Это слово обозначает согласие – какое-то время Айзек даже всерьез подозревал яйцо в принадлежности к русской разведке.

– Ты что, из России? – уточнил он.

– Д’оу, – ответил Эгг.

– Значит, ты с другой планеты?

– Д’а, – подтвердил он. Но затем передумал: – Д’оу.

– Тогда откуда ты?

– Уаууу.

– Тогда на кухне ты пытался мне что-то показать? – не унимался Айзек. – Космический корабль?

– Уаууу.

– Ты потерялся?

– Д’а.

– Хочешь домой?

– Д’а.

– Где твой дом?

– Уаууу.

Айзек хочет, чтобы Эгг заговорил по-английски так же сильно, как Эгг хочет, чтобы Айзек заговорил по-эггски. Если бы Айзек научился его понимать, Эгг тоже задал бы ему несколько вопросов о доме.

Он спросил бы: «Почему ты чувствуешь себя гостем в собственном жилище?»

Спросил бы: «Где ты пропадаешь, когда уходишь из дома на несколько дней?»

Айзек и Эгг говорят на разных языках, но стремятся понять друг друга. Они каждый день устраиваются в кабинете Мэри, и Айзек принимается читать Эггу вслух, то и дело отвлекаясь, чтобы удалить ненужные файлы или сохранить незаконченные отрывки, написанные Мэри. Уроки английского, как и список дел, помогают Айзеку притвориться, будто он не замечает жмущуюся по углам темноту, которая неизменно сопровождает все их начинания.

– Шла Саша по шоссе, – обычно проверяет их прогресс Айзек.

– Лла сала ба ласэ, – вторит ему Эгг.

Сколько бы времени они ни проводили в кабинете Мэри, они никогда не трогали лежащую на столе желтую тетрадь. Несколько таких уроков спустя Айзек вернулся к холодильнику и зачеркнул: Разобрать файлы Мэри.

Гипс с руки сняли. У соседской двери зацвели колокольчики. Айзек, беспокойный по жизни, начал переживать, что они с Эггом слишком быстро продвигаются по списку. Ему не по себе из-за того, что грядет. И тогда он решает растянуть следующее дело – генеральную уборку – настолько, насколько возможно. В конце концов, дом у него немаленький, и заняться есть чем. Он живет в одном из тесных таунхаусов викторианских времен с террасой, старыми дребезжащими окнами, заложенными кирпичом каминами и высокими потолками. Из старомодных замков, предусмотренных в каждой двери, торчат ключи, а латунные ручки давно требуют полировки. Нужно протереть от пыли все плинтуса. И антикварный абажур. И попросить Эгга смахнуть паутину с дальнего угла, дотянуться до которого сможет только он с этими его длиннющими руками. Он как раз любит лакомиться пауками и мухами. В очищающей длани Айзека нуждаются и заросшие пылью книжные полки, и помутневшие окна. Сухие иголки, осыпавшиеся с давно упокоенной рождественской елки, давно ждут пришествия пылесоса. Айзек превратился в настоящую уборочную машину. Давным-давно он где-то вычитал, что на кухонном столе микробов больше, чем на сиденье унитаза, и с тех пор никак не мог решить: относиться теперь менее брезгливо к туалету или косо смотреть на столешницу.

– А ты, Эгг, как думаешь? – поинтересовался он, ковыряясь под ободком – в перчатке, само собой.

Эгг был слишком занят, чтобы ответить: он как раз пробовал на зуб туалетный ершик.

– Всего понемногу, наверное, – заключил Айзек, почесав подбородок другой, тоже упакованной в перчатку рукой.

Иногда Айзек смотрит на увлеченного уборкой Эгга и не может понять, почему он все еще здесь. Не то чтобы он жалуется – он не представляет, что делал бы в одиночестве. И тем не менее не может отделаться от мыслей: «Почему? Чего ты ждешь?» Он тысячу раз спрашивал Эгга, как он очутился в лесу, разыскивает ли его семья, может ли он помочь ему вернуться. В ответ Эгг обычно моргал, качал головой и уаууукал на разные лады. Поэтому пока что Айзек перестал донимать его вопросами. Он решил ждать знака: может быть, однажды его домашний телефон разразится звонком из другого измерения, и он услышит в трубке загадочные помехи, или одним прекрасным утром на крышу его садового сарайчика нежданно-негаданно приземлится та монолитная металлическая конструкция, которую он видел в своем сне наяву. До тех пор Айзек намерен сосредоточиться на списке, а Эгг вроде бы рад ему с этим помочь. Они живут как отшельники, в едва ли не опечатанном доме. В хрупкой экосистеме. И Айзек потихоньку оправляется. Двигается вперед. И… что-то скрывает. Что-то важное. Эгг обратил внимание, что Айзек ни разу не предложил убраться в комнате на верхнем этаже.

Айзек предпочитает об этом не думать. И упорно не вычеркивает из списка Сделать генеральную уборку.

До недавнего времени Айзек мало знал о депрессии. Он не считает, будто она имеет какое-либо отношение к его состоянию, а значит, в отрицании он тоже не разбирается. На последнем сеансе доктор Аббасс пыталась разъяснить ему что-то о «стадиях переживания горя», но он выпал из разговора. Главное, что Айзек смыслит в списках. Главное, что его список дарит ему возможность.

– Что за возможность? – могла бы спросить доктор Аббасс.

– Возможность забыть о Мэри, – пояснил бы Айзек.

– Только о Мэри? – уточнила бы доктор Аббасс.

Ответа на это у Айзека не нашлось бы. Это Мэри всегда все знала. Это она фонтанировала идеями. Вспомнить хотя бы заделы всех тех книг, которые она так и не успела написать: о йоркширских шахтерах, докопавшихся до живых динозавров, об оживших и затеявших войну лондонских скульптурах, о животных с Ноева ковчега, которые, устроив переворот, стали мародерствующими пиратами. Именно Мэри научила Айзека составлять списки – прагматичный подход для несобранного энтузиаста. Она знала, что идея ему понравится. Он часто бросал работу на полпути: так и не дореставрировал антикварный письменный стол и недорасписал бочку из-под масла, которую пытался превратить в садовую коптильню для мяса, а в итоге отнес на свалку. Он не мог зарабатывать на жизнь текстами, так же как Мэри не могла зарабатывать очки в «Пикшенери»[56] рисованием. Списки помогли ему взять себя в руки и привнести в свой хаос частичку строгого порядка Мэри. Они были идеальным союзом творческой мысли и бьющей во все стороны энергии. Они были диаграммой Венна[57]: окружности «Айзек» и «Мэри», на пересечении которых в похожем на яйцо овале притулились «списки». Они были двумя сторонами одной медали, которую уход Мэри подбросил в воздух. Как только Айзек прекратит крутиться, он станет парадоксом – односторонней медалью. Но он все вращается и вращается, отказываясь приземляться.

Айзек никогда не умел разгадывать кроссворды из «Таймс», но Мэри постоянно обращалась к нему за помощью – а еще она всегда оставляла на него самые сложные части пазлов, которые они собирали на журнальном столике в гостиной: волнующееся море, хмурое небо. Они вместе решали головоломки по поиску слов – начинали с разных концов и сталкивались посередине, смущенно хихикая, потому что оба считали подобные загадки до неприличия детскими. Неужели мы хоть в чем-то сошлись? Да уж, в головоломках и списках. С другой стороны, Мэри была автором книг для детей. Уж она-то не сомневалась в том, что взрослые концепции лучше всего доносить через самое простое, самое «детское».

Кажется, будто это может длиться вечно, будто Айзек и Эгг так и продолжат жить, как монахи в уединенной обители на вершине горы. Пока окна и жалюзи закрыты, а люди из списка контактов в телефоне Айзека остаются именами из списка контактов и не появляются на пороге его дома, ситуация почти под контролем. Айзек следит за сообщениями, покладисто отвечая, что он «в норме», «занят» и, конечно же, «продолжает жить дальше». На самом деле дальше дивана он уползает редко. Обычно он неподвижно сидит с подушками под спиной и одеялом на коленях. Эгг устраивается рядом, в руках у обоих тарелки, на которых остывают тосты с фасолью. Айзек умел скрываться за дымовой завесой лжи задолго до смерти Мэри. Ему не составляет труда натягивать на лицо улыбку – тем более виртуальную. Видится он только с доктором Аббасс – и только раз в неделю. Он даже оставляет Эгга одного – при условии что он отыщет на книжных полках что-нибудь полезное и продолжит учиться или протрет эти самые книжные полки своими послушными длинными руками. Он постоянно общается с Эггом и иногда – с доктором Аббасс. Но пускать в свою жизнь других людей? Увольте, для этого и изобрели телефоны.





– Не пускаем волков на порог, – поясняет он Эггу. Эгг не знает, кто такие волки, но все равно кивает.

Недель шесть выбранная стратегия их не подводит. Но однажды утром, спускаясь после завтрака с грязными тарелками в руках, Айзек обнаруживает, что система дала сбой. Волки все же добрались до его порога: за матовым стеклом вырисовывается тень, явно планирующая нарушить их с Эггом идиллию. Айзек замирает. Через открытые двери кухни и гостиной он наблюдает, как фигура подплывает к занавешенному жалюзи окну и увеличивается в размерах, очевидно, пытаясь заглянуть внутрь. Айзек ставит тарелки в раковину, сердце готово выпрыгнуть из груди. Когда он осторожно заглядывает в гостиную, тени уже нет. Он возвращается на кухню, затем аккуратно высовывается в коридор – и взвизгивает. Тень снова караулит его по ту сторону входной двери. Она смотрит на него – прямо сквозь матовое стекло. Она тоже растеряна. Размытая рука тянется к дверному звонку, но за этим движением не следует привычного динь-динь. Вместо этого раздается голос.

– Я вижу тебя, Айзек, – говорит Джой. – Ты меня впустишь?

Айзек сглатывает. Смотрит на лежащие в раковине грязные тарелки. На искаженный матовым стеклом силуэт Джой. На лестницу – там, наверху, его ждет существо, которое он так старательно ото всех прячет. Тихонько выругавшись, Айзек бросается в прихожую, по направлению к входной двери, но у подножия лестницы разворачивается и начинает подниматься.

– Дверь заперта, – оправдывается он перед сестрой.

Конечно, он врет. А даже если бы не врал – кто в здравом уме станет держать наверху ключи от входной двери? Тем не менее он спешит наверх, прочь от двери, проносится по лестничной площадке и ныряет в спальню. Эгг все еще сидит в постели. Эгг ждал его возвращения. Эгг не сводит с Айзека круглых глаз и, кажется, хочет познакомиться с их незваным гостем.

– Тебе нужно спрятаться, – тихо шипит Айзек.

Эгг моргает раз, другой. Затем поднимает раскиданные по кровати руки и набрасывает себе на голову пуховое одеяло.

– Нет. – Айзек нервно потирает лоб. – Прячься.

Сейчас Эгг напоминает шишку, вырастающую на голове негодяя из какого-нибудь мультика «Луни Тюнз» после меткого удара молотком. Его даже можно было бы принять за каким-то образом очутившуюся посреди кровати подушку или скомканную пижаму, если бы не торчащие из-под одеяла, тянущиеся по ковру плоскими, безжизненными пожарными шлангами руки. Айзека Эгг, кажется, не слышит.

– Эгг, – едва ли не кричит он сквозь стиснутые зубы. – Эгг.

Несмотря на все старания Айзека, Эгг как вкопанный сидит на кровати. Айзек подходит и срывает одеяло с постели. Теперь на ней остается только Эгг – его глаза широко распахнуты, он едва заметно дрожит и старается вжаться в матрас.

– Тебе нужно спрятаться, – повторяет Айзек.

– Лябаба? – слабым голосом уточняет Эгг. Он думает, что на них снова напали.

– Да, спрятаться, – подтверждает Айзек, но никакой попытки подняться Эгг по-прежнему не предпринимает. – Сейчас же!

Наконец до Эгга доходит. Ну, или он просто теряет равновесие. Он начинает раскачиваться на своих маленьких желтых ножках – и валится на матрас. Айзек закусывает губу, наблюдая, как Эгг барахтается на спине, будто перевернутая черепаха. И вдруг Эгг делает нечто поразительное. Сначала он закрывает глаза – и его лицо снова превращается в самый обыкновенный желток посреди белка. Затем он начинает перекатываться с одной стороны кровати на другую, словно пытается раскачать лодку. Он оказывается на самом краю матраса лицом вниз, подминая под себя одну руку, а вторую перекидывая за спину. Потом он катится на другую сторону постели, потом обратно. Руки постепенно обматываются вокруг его тела. Наконец Эгг скатывается с кровати и с писком плюхается на пол – от его желткового лица не осталось и следа. Поскрипывая намотанными до упора шлангами рук, Эгг останавливается на полу у ног Айзека. Он все еще немного дрожит. Желтые пальцы, один за одним, с ритмичным бульканьем утопают в меху у самого основания его тела.



чпок-чпок-чпок чпок-чпок-чпок



И вот Эгг снова становится белоснежным яйцом. Некоторое время он по инерции покачивается, лежа в ногах Айзека, и наконец замирает. Айзек впечатлен. Он наклоняется, поднимает яйцо, переворачивает его, перекладывает из одной руки в другую. Оно не тяжелее мяча для регби и кажется таким же безжизненным. Сейчас Эгг – то есть яйцо – выглядит почти как в тот день, когда Айзек нашел его в лесу, только на этот раз он не настолько холодный и мокрый. После всего, через что они с тех пор прошли, Айзеку трудно поверить, что это бесцветное яйцо у него в руках и есть его единственный друг.

Из прихожей доносится какой-то шум. Джой не стала его дожидаться и вошла сама. Она окликает его по имени. Айзек начинает в панике метаться по комнате в поисках места, куда можно было бы спрятать яйцо. Его взгляд падает на шкаф. Он распахивает дверцы и водружает яйцо прямо на кучу купальных костюмов, шлепанцев и практически не ношенных солнечных очков. Усадив его в это импровизированное гнездо, Айзек разглаживает местами всклокоченную шерсть существа. Эгга все еще бьет дрожь, и Айзек чувствует себя виноватым из-за того, что приходится оставлять его в темноте.

– Сиди здесь, – самым тихим шепотом, на который только способен, напутствует он яйцо. – Не выходи, пока я не отсигналю тебе, что все чисто.

После этих слов он закрывает шкаф, кладет одеяло обратно на кровать, взбивает подушки и раздвигает шторы. Мгновение спустя Айзек появляется на лестничной площадке, стараясь выглядеть настолько нормальным, насколько может. С верхней ступени он замечает Джой, которая ждет его внизу.

– Дверь не была заперта, – сообщает она.

Айзек сглатывает и начинает спускаться, стараясь не смотреть ей в глаза. Джой выглядит так, будто изо всех сил старается разозлиться на старшего брата, но способна разве что слегка нахмурить брови. В последний раз Айзек виделся с ней в тот день, когда сломал руку. Она оглядывает его с ног до головы: его скрюченную правую руку, его шаманскую бороду и все прочие признаки того, что поживает он не так хорошо, как пишет в своих сообщениях. Ее нижняя губа начинает дрожать. Она разражается слезами, хватает Айзека и прижимает его к себе. Айзеку кажется, что даже если он не переломится пополам в этих сокрушительных объятиях, то уж точно отскочит от ее внушительного живота. На каком она месяце? Сколько он пропустил?

– От тебя воняет, – жалуется она, не разжимая объятий.

Неудивительно. Айзек не помнит, когда в последний раз принимал душ, не говоря уже о том, чтобы помнить, когда в последний раз справлялся о ребенке. Прежде чем он успевает задать вопрос или хотя бы ответить, Джой протискивается мимо него и направляется на кухню, будто боится, что Айзек вывернется, вытолкнет ее за дверь и на этот раз запрется. Он и правда обдумывал этот вариант. Покосившись на лестничную площадку, Айзек принюхивается к своим подмышкам и морщится. Поднимая взгляд, он видит, что Джой наблюдает за ним. Айзек прислоняется спиной к входной двери. Все его тело будто сковано цепями, каждый мускул напряжен до предела в попытке придать хозяину подобие здорового вида. Джой утирает глаза наманикюренным пальцем и ждет от Айзека хоть какой-нибудь реакции.

– А тебя разнесло, – выдает он.

Не лучшее начало. Возможно, он все-таки робот. Джой вскидывает одну бровь, смотрит на свой выпирающий живот и снова переводит взгляд на Айзека.

– Вот уж спасибо, – отвечает она. – Зато тебя не разнесло. Тощий как щепка.

Правда? Айзек опускает глаза вниз – на свое привычное брюшко – и с удивлением обнаруживает, что оно пропало. Раньше он думал, что ест слишком мало овощей и поэтому поправляется. Но, вероятно, два тоста с фасолью в день не дотягивают до энергетической нормы взрослого мужчины, страдающего бессонницей. Не поднимая взгляда, он начинает рассматривать свою одежду – этого ему не приходилось делать с тех пор, как он в последний раз с кем-то виделся. На Джой – яркий комплект бижутерии: сережки, браслет и ожерелье. Туфли и сумка идеально сочетаются с удивительно чистым платьем. На Айзеке – старые, изъеденные молью носки и дырявые тапки. Треники усыпаны крошками и расцвечены засохшими пятнами от пролитого соуса. А халат не знал стирки вот уже… ладно, он понятия не имеет сколько. Неприятнее всего обнаружить на себе одну из пижамных футболок Мэри. Ту, на которой написано «Я люблю коз». Он не помнит, когда успел надеть ее, зато прекрасно понимает, что раньше она ни за что бы на него не налезла.

– Ты вообще ешь? – интересуется Джой. На ее лице застывает выражение искреннего беспокойства. – Мама настояла, чтобы я завезла тебе кое-что.

В руках Джой держит пакет с перехваченными тонкими резинками пластиковыми контейнерами – мать передала ему всевозможные супы и гуляши. Так она выражает свою заботу – а вот Айзека заботит только футболка Мэри, пропахшая его потом.

– Скажи ей спасибо, – механическим голосом говорит он.

– Можешь и сам ее поблагодарить.

– Скажи ей спасибо, – повторяет Айзек, пропуская ее предложение мимо ушей.

– И только попробуй не съесть, – продолжает Джой, тоже игнорируя его слова. – А не то скажу ей, будто ты заявил, что она растеряла кулинарные навыки.

Джой пошутила. Айзек знает, что на этом месте нужно посмеяться, но не может вспомнить, как это делается. Вместо этого он закашливается. Повисает неловкая пауза. Джой пересекает коридор, пытаясь всучить ему пакет. Айзек вздрагивает, отшатывается и указывает неслушающейся рукой на кухню. Джой вздыхает и, качая головой, направляется к столу. Она ставит пакет и выуживает что-то из своей вместительной дамской сумки: яркие бутылки с соками, гремучие баночки поливитаминов, какой-то протеиновый порошок неприятного водорослевого оттенка. Айзек через дверной проем наблюдает, как она выкладывает все это на столешницу. Он старается держаться на безопасном расстоянии, словно боится, что таблетки и напитки окажутся радиоактивными. Разобравшись с продуктами, Джой снова поворачивается к нему. Повисает еще одна, еще более неловкая пауза. Для виду Айзек выплевывает в разверзшуюся между ними бездну ни к чему не обязывающее замечание:

– У тебя новая прическа.

– А у тебя – старая, – отвечает она. – Выглядишь просто ужасно, Айзек.

С этими словами она разворачивается на каблуках и исчезает из виду, оставляя Айзека размышлять о том, как ужасно он выглядит. Он поворачивается к висящему на стене прихожей зеркалу и принимается изучать свое лицо. Его волосы, прочерченные преждевременной сединой, и правда торчат во все стороны, отрицая гравитацию и делая его похожим на Франкенштейна. Один только взгляд на собственную бороду вызывает у него зуд. Рядом с зеркалом висит их с Мэри фотография из фотобудки, которая была сделана на свадьбе Джой. На снимке он улыбается. В зеркале – нет. В зеркале он не просто серьезен – его лицо кажется совершенно лишенным способности улыбаться. Ямочки на его щеках заросли колючей проволокой бороды, мимические морщинки одрябли и обвисли. Кажется, его лицо истлевает на глазах. Айзек подцепляет уголки рта указательными пальцами и пытается растянуть губы в подобии улыбки. Когда он обнажает зубы и десны, его лицо приобретает еще большее сходство с разлагающимся черепом. То, насколько ужасно он выглядит, удивляет его. Но вместе с тем радует. Он испытывает странное удовлетворение от слов Джой, чувствуя себя монахом-самобичевателем, несущим епитимью. Если бы Джой сказала, будто он выглядит хорошо, он мог бы забеспокоиться, что идет на поправку непозволительно быстро.

– Айзек! – зовет его Джой, перекрикивая закипающий чайник.

– Что? – Он вваливается на кухню.

– Куда делись все кружки?

Айзек вспоминает о прячущемся в шкафу на втором этаже яйце, и его захлестывает обжигающая волна паники. Он косится на ведущую в коридор дверь и откашливается.

– Весенняя уборка.

– Кружек? – Она переводит взгляд на совершенно пустую сушилку для посуды. Две единственные в доме тарелки лежат в раковине, залитые бобовым соком.

– И тарелок, – упреждает он ее вопрос.

Джой стоит, прислонившись к разделочному столу, и хмуро смотрит на Айзека. Она выключает чайник и скрещивает руки на груди. За стеной с пронзительным визгом запевает саксофон.

– Как твоя рука?

Айзек уже и забыл, что ломал ее. Освобожденная от гипса кожа выглядит тонкой, липкой и желтоватой, будто обтягивает руку мертвеца.

– В порядке.

– А ты как? – не дает ему выдохнуть Джой.

Этот вопрос застает Айзека врасплох. Ответа у него нет.

– В порядке.

– Правда?

– По большей части.

– Ты не брал трубку.

– Я написал тебе на почту.

– Я видела.

– Я хожу к психотерапевту.

– Я знаю, – отзывается она. – Раз в неделю. В лучшем случае.

– Уже что-то.

– Нет, если все остальное время ты сидишь один в четырех стенах.

– Я не один, – возмущается Айзек и тут же – слишком поздно – прикусывает язык.

Джой молча прищуривает глаза. Ее взгляд скользит по бледным красноватым разводам на стене, по вмятинам, оставленным посудой на дверце холодильника, по заляпанной самой разнообразной едой двери в гостиную и наконец останавливается на каминной полке. На жестяной коробке из-под печенья.

– Серьезно? – спрашивает она.

Айзек озадаченно поворачивается, замечает жестянку и чувствует, как на щеках разгорается румянец.

– Ей здесь нравится, – бормочет он.

Поэтому Айзек и не хотел никого видеть. Чтобы его не заставляли думать о тех вещах, о которых он думать не хочет. Об алкоголе. О похоронах. Перед глазами проплывают вновь обретенные забытые воспоминания. Как одетая в черное Джой не может позволить себе бессильно разрыдаться, потому что слишком занята удержанием в вертикальном положении своего так и не повзрослевшего старшего брата. Как Эстер, тоже в черном, ежится так, что кажется еще меньше, чем обычно, и не находит в себе сил традиционно пожаловаться на долгую дорогу из Шотландии или хотя бы просто что-нибудь сказать. Как через неделю после похорон он сам, все еще в черном, в хлам пьяный, пересыпает содержимое урны в пустую жестянку из-под песочного печенья «Уокерс», не желая позволить ему упокоиться где-то в Шотландии, пока он будет в одиночестве загнивать здесь. Воспоминания обжигают внутренности Айзека стыдом.

– Ты сделал ее своей заложницей, – упрекает его Джой.

– Неправда.

Правда. Эстер звонила ему раз сорок, но он всегда был «слишком занят, чтобы разговаривать». Айзек смотрит через дверной проем на жестянку и закашливается, чтобы скрыть, что не может дышать. Его веки подрагивают. Он опирается о ближайшую столешницу. В гнетущем молчании Джой снова оглядывает своего брата с ног до головы. Он понимает, что она непременно расскажет все Эстер и доктору Аббасс. Как понимает, что они, вероятно, желают ему самого лучшего. Но пока от их желаний ему становится только паршивее. Айзек всеми силами старается не рухнуть на пол. Джой закрывает шкафчик с кружками и, наигранно размахивая рукой перед носом, говорит:

– Тебе и правда надо помыться. И, ради бога, подстригись.

– Я все равно не выхожу из дома.

Джой открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но запинается и вместо это просто вскидывает бровь.

– Только на терапию, – поправляется Айзек.

Бровь Джой изгибается еще сильнее.

– И гуляю не пойми где. – Айзек ненамеренно повышает голос.

– Ну же, Айзек, – напирает Джой. – Мы оба знаем, куда ты ходишь.

Айзека снова охватывает жгучая паника, к горлу подступает что-то похожее на аккумуляторную кислоту. Он начинает извиваться как уж на сковороде.

– Я… – Он не может подобрать слов. – Я не хочу об этом говорить. – Айзек сглатывает и машинально скашивает глаза на лестницу.

– Она переживает за тебя, – говорит Джой.

– Доктор Аббасс?

– Нет, не доктор Аббасс.

– А… – выдыхает Айзек.

– И я ее понимаю, – продолжает Джой. – Мы все за тебя переживаем.

– Я же говорю, я в порядке.

Чувствуя, что эту битву ей не выиграть, Джой оглядывает комнату.

– Ну, хоть убрался, – констатирует она.

Ее взгляд останавливается на магните, которым Айзек пришпилил к холодильнику список. Он замечает – или ему только кажется? – что ее нижняя губа начинает подрагивать. Джой принюхивается, приседает и распахивает шкафчик под раковиной. Внимание Айзека все еще приковано к магниту. Джой постоянно притаскивала со своих юридических конференций халявные сувениры. Айзек предпочитал ручки, Мэри – блокноты. Он почти уверен, что даже на обороте лежащей у нее на столе желтой тетради стоит клеймо какой-нибудь солидной фирмы по банкротству. Безделушек на конференциях Джой хватало: попадались и календари, и брелоки с лазерными указками, и магниты, отлично подходящие для того, чтобы вешать на холодильник всякие списки. Когда Джой становилось скучно, а нудный день тянулся и тянулся, она коротала время у столов с сувенирной продукцией, отправляя фотографии потенциальной добычи в их групповой чат в Ватсапе. Точно, теперь он вспомнил. У них был групповой чат на троих. Они называли себя «Три амигос».

– Вот они где, – удовлетворенно говорит Джой. Она все еще ковыряется под раковиной, поэтому ее голос звучит приглушенно.

Она поднимается и поворачивается с рулоном черных мусорных пакетов в руке. Постукивая им по свободной ладони, она смотрит на Айзека так, будто собирается хорошенько посыпать его раны солью.

– Ну? – Она отрывает от рулона один пакет. – За дело?

– Дело?

– Ничего, если не управимся за сегодня, – продолжает она. – Но ты же помнишь, что сказала доктор Аббасс: это важный шаг для того, чтобы отпустить.

– Она так сказала?

– Именно так, – кивает Джой. – Ты сам мне написал. В имейле. Капсом.

Он сам написал?

– Я сам написал?

Брови Джой сползаются к переносице. Брови Айзека следуют их примеру. Очередной провал. Айзек зажмуривается и начинает, медленно выдыхая, растирать виски. Глухо. Когда он снова открывает глаза, Джой уже нет. Судя по доносящимся до него звукам, она в коридоре. Айзек кидается за ней следом, то и дело поглядывая на лестницу. Разгорающаяся внутри паника жжется сильнее прежнего.

– Давай начнем с них, – предлагает Джой, указывая на женские туфли, рядком стоящие у двери. Беговые кроссовки соседствуют с грязными резиновыми сапогами, которые, в свою очередь, утыкаются носами в ботильоны на каблуках. Последние Мэри почти не носила, потому что в них она была намного выше Айзека. Мэри любила время от времени переосмыслить себя, и первой жертвой капитального пересмотра всякий раз становился ее гардероб. Айзек не может удержаться, чтобы не оглянуться на жестянку на каминной полке. Вот уж переосмыслила так переосмыслила.

– Не надо с них, – просит Айзек.

Слова застревают в горле. Он не находит в себе смелости признаться, почему не хочет избавляться от обуви Мэри: если когда-нибудь – теоретически – она снова войдет в эту дверь, что она будет носить?

Джой поворачивается к вешалке и впивается пятерней в рукава сдержанно черного пальто, леопардового плаща и непромокаемой тактической куртки Мэри.

– Как насчет них? – спрашивает она с таким видом, будто выбирает, что бы примерить.

– Нет, их тоже не надо. – Вдруг Мэри замерзнет?

– Ладно, – уступает Джой, одаривая его усталой улыбкой. В руках она все еще держит пустой мусорный пакет. – Если хочешь, можем начать сверху.

Джой протискивается мимо него и начинает подниматься наверх быстрее, чем Айзек успевает осознать последствия того, что она… ну, поднимается наверх. Паника закипает: Айзеку кажется, что шансов испариться у него куда больше, чем шансов догнать сестру. Он стремительно взбегает вверх по лестнице и на четвереньках влетает на лестничную площадку. Джой к этому времени успевает шмыгнуть в спальню. Она тут же принимается оглядывать шкафы и ящики, прикидывая, с чего начать. Перед внутренним взором Айзека тут же разыгрывается худший из сценариев: Джой распахивает шкаф, и Эгг заходится своим коронным леденящим душу криком, который Джой охотно подхватывает. И чем бы это могло закончиться? Волосы на затылке Айзека начинают шевелиться. Он сомневается, что Джой будет столь же обходительна с маленьким чудищем, которого он притащил из леса в то утро, когда подумывал сброситься с моста. Воображение тут же рисует образ Джой, до полусмерти избивающей Эгга, и образ Эгга, обвивающего смертоносные боа своих длинных рук вокруг шеи Джой. Картины, конечно, фантасмагорические, но на долю Айзека выпало достаточно неудач, чтобы уверить его: бутерброд всегда падает маслом вниз. В любом случае одно он знает точно: нельзя позволить Джой обнаружить яйцо. Кстати, о Джой. Она уже успела выдвинуть один из ящиков и приступить к делу. Она достает пижамную футболку и на мгновение замирает, стараясь выровнять дыхание. Неужто ей хватит одного взгляда на одежду Мэри, чтобы потерять свое хваленое самообладание? Она украдкой утирает глаза и вопросительно смотрит на Айзека – он, правда, слишком занят созерцанием дверцы шкафа. Пытаясь привлечь его внимание, Джой приподнимает футболку повыше.

– Оставляем или… – Она снова переводит дыхание. – Или отдаем?

Айзек наконец отводит взгляд от шкафа. «Я люблю свою кровать».

– Что?

– Оставляем или отдаем?

– Ну… оставляем.

Джой кладет футболку обратно в ящик и выуживает следующую. «Я люблю Нью-Йорк».

– Оставляем.

«Я люблю нас».

– Оставляем. Однозначно оставляем.