Люси Колман

Лето в Провансе

© Кабалкин А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Посвящается Лоренсу Даже после всех проведенных лет вместе каждый день своей жизни я выбираю тебя. Это ты убедил меня, что пора бросить основную работу и просто начать писать. Я так и сделала. Всякий раз, когда моя вера в себя ослабевала, ты был рядом, чтобы меня поддержать. А когда приходило время торжествовать, ты увозил меня и заставлял почувствовать себя на миллион долларов. Люблю тебя во веки веков.


Апрель 2018 г. Страуд, Глостершир

1. Дует ветер перемен

Благословение это или проклятие – родиться с внутренним голосом… что говорит без устали, наполняя тебя ощущением смущенного ожидания?

Делу не помогает бушующая весь день головная боль. Час назад к ней добавился тик в правом глазу – теперь уже перешедший в постоянный. То, что грядет, назревает неумолимо, мучительно, от этого у меня вдобавок крутит живот.

Когда наступает наконец прозрение, все мои инстинкты кричат, что теперь все изменится. Любая мелочь, принимаемая мной за само собой разумеющуюся, окажется под ударом.

Перемена может быть пьянящей, но я все равно чувствую наваливающиеся на меня тяжесть и страх перед тем, что грядет.

* * *

Телефон на столе вибрирует и подпрыгивает. Я тоже подпрыгиваю. Последние двадцать минут я заставляю себя читать заключительную страницу отчета, но слова расплываются. Отвечать на звонок не хочется, потому что вся моя воля ушла на неподвижное сидение и чтение, так что даже простой разговор был бы сейчас превыше моих сил. Надеюсь, это подождет. Босс звонить так поздно не стал бы. Озираясь по сторонам, я убеждаюсь, что все остальные уже разошлись по домам.

Я отдергиваю руку, уже потянувшуюся к телефону, и просто проверяю, от кого звонок. Это моя сестра Ханна. Меня тут же охватывает паника, во рту пересыхает. Я хватаю телефон и прижимаю его к уху. В последнее время она вся в тревоге, переживает один эмоциональный кризис за другим. Наверное, это гормональное.

Я отвечаю сбивчиво и хрипло, не узнавая собственный голос:

– В чем дело, Ханна? – Я откашливаюсь. – Все хорошо?

Сердце у меня бьется нарочито медленно, как механизм, требующий отладки. Знаю, надо было прекратить работу уже час назад, уйти домой, там нырнуть под одеяло и забыться.

– Не могу поверить, что ты еще на работе, Ферн. Знаешь, который час?

Боль немного отступает от теплого звучания ее голоса, свидетельствующего, что она в порядке.

– Я скоро пойду.

Я закрываю глаза, борясь с приступом тошноты, сопровождающей новую волну недомогания; теперь у меня ноют даже зубы. Я расправляю плечи, чтобы разгрузить шею, но толку от этого ноль.

– Я тут с Эйденом. Срочно езжай домой! Пока мы тебя ждали, я проверила лотерейный билет на двери холодильника.

Я слышу другие голоса, мешающие осознать ее слова.

– Билет? Что еще за билет?

Ах да, в пятницу мне навязали в супермаркете билет. Сегодня понедельник… нет, вторник… Дни проносятся у меня в голове без малейшей связи.

– Ну?! – Она смеется, я слышу, как она воодушевлена, и морщусь.

– В каком смысле? – В голове так мучительно пульсирует, что я чувствую: или таблетка от мигрени, или обморок.

– Ферн, ты что там, уснула? Ты угадала только один номер, но все равно выиграла!

В животе резь, от боли я наклоняюсь вперед и ударяюсь лбом об стол.

– Шикарно. Скажи Эйдену, что я скоро буду дома, честно.

Она положила трубку.

Почему Ханна дома, а не в университете? Потом я вспоминаю про пасхальные каникулы. Тем лучше. Теперь главное – добраться до дома, не развалившись по пути.

* * *

– Ужасный вид, Ферн. Опять твоя мигрень?

Я киваю, опускаю сумку на пол и с облегчением падаю в одно из кресел. Обстановка вокруг такая, словно здесь только что кончилась вечеринка: пустые рюмки, две открытые бутылки «Просекко», пакетики с чипсами.

Эйден смотрит на меня и вежливо предлагает чаю.

– Да, пожалуйста, – соглашаюсь я.

Я справилась с болью, но во всем теле тяжесть, нижняя челюсть, шея и плечи ноют, как после побоев или после столкновения с фонарным столбом. Прошла резь в животе – и на том спасибо.

– Где Ханна?

– Убежала на встречу с соседкой, ты забыла? Ваши родители привезли пальто, которое ты у них оставила после воскресного обеда, и предложили ее подвезти.

Ах да…

– А следы попойки? – Я указываю подбородком на беспорядок, который начинает прибирать Эйден.

– Заглянула наша соседка, Джорджия, она увидела рядом с домом машину ваших родителей. Ханна как раз проверила по телефону результаты лотереи, и ей не терпелось поделиться новостью. Она вызвала Стива, Джорджия решила остаться выпить с нами. Получился маленький праздник. Я надеялся, что ты вот-вот к нам присоединишься. – Он ставит на стол передо мной чашку с чаем. – Прости за сегодняшнее утро. – Он произнес это так небрежно, будто ничего не произошло. Но я знаю, он чувствует себя виноватым, недаром не смотрит мне в глаза.

Думает, я специально задержалась? За семь лет брака мы еще ни разу не ссорились за завтраком. Мы вообще редко ссоримся. Но с недавних пор… Во мне крепнет чувство, что я его совсем не знаю.

– Должно быть, ты очень плохо себя чувствуешь, если даже новость о пополнении твоего банковского счета на миллион фунтов не заставила тебя улыбнуться. Тебе весь день худо? – Он участливо морщит лоб, заставляя мое сердце биться чаще. Я люблю каждую клеточку этой выразительной физиономии, включая серебристо-белый шрам на лбу – память о буйном детстве, когда он всех сводил с ума своими проделками (так мне рассказывали). Люблю эти светло-карие глаза и коротко подстриженные каштановые волосы, которые он не отваживается отращивать из-за их своеволия. Долю секунды я вижу не двадцатидевятилетнего мужчину, а того Эйдена, каким он был при нашем знакомстве, – семнадцатилетнего юношу, уже мнившего себя мужчиной. В те времена у него на груди было не больше двух волосков, не то что теперь, когда ему, на мой вкус, не помешала бы эпиляция. Не знаю, угадывает ли он мои мысли, – судя по улыбке, не исключено.

– То так, то сяк, – отвечаю я.

– Позвонила бы. Не люблю, когда ты за рулем в таком состоянии.

– В каком таком? – Я хмуро кошусь на него. Вдумываться в его слова – и то тяжкий труд.

Выражение озабоченности на его лице будит у меня воспоминание о сегодняшнем утре. Он был явно не в духе, метался из угла в угол, у меня было впечатление, что ему не терпится меня выпроводить. По неведомой причине его раздражало мое присутствие. Я спросила его, в чем дело, – только и всего.

– Ты еще спрашиваешь! Ты не всегда способна здраво рассуждать. Помнишь, как ты ударила машину об угол, заезжая в гараж?

Да, было дело, пять лет назад. Что ж, в тот день мне и вправду не стоило садиться за руль. Я забыла таблетки и не хотела никого утруждать.

Тошнотворные головные боли я унаследовала от отца, который все время предостерегал меня от стресса. Что толку от этих предупреждений? Разве хоть кто-нибудь способен его избежать?

Помню, как тогда вылезла из машины и потеряла сознание. Эйден нашел меня в коридоре на полу. На следующее утро он сказал, что я сильно его напугала, и взял с меня слово, что я больше не стану так рисковать.

Что ж, Эйдену, по крайней мере, не все равно, и это, что бы между нами ни происходило, немного утешает.

Сейчас он садится напротив меня со сконфуженным видом.

– Ханна не ошиблась, я перепроверил. Мы выиграли, Ферн.

Я сплетаю пальцы на горячей чашке и наслаждаюсь теплом, возвращающим меня к жизни. Таблетки от мигрени притупляют все чувства, отключают от действительности, создают целительную расплывчатость. Чуть не обжегшись, я отдергиваю руки и роняю их на колени. Сейчас это щекочущее ощущение в пальцах – благо, оно резко возвращает меня к жизни.

ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ ДЕНЬГИ, почему-то всплывает у меня в голове. Никакие деньги не отменят перемены в Эйдене и моего страха, что он меня разлюбил.

– Теперь мы сможем выплатить закладную за дом. Погасим долги по кредиткам…

Он прикусывает язык. Судя по его тону и по выражению лица, он понимает, что я еще не до конца осознала происшедшее. Мой мозг сейчас не может правильно расшифровывать слова. Я тупо смотрю на него.

– Так… Чай делу не поможет, тебе надо поспать.

Он встает, сильные руки поднимают меня с кресла и несут к двери.

– Обещай, что больше не будешь так рисковать, глупышка. Может, ты и суперженщина, Ферн, но, подозреваю, даже тебе иногда полезно передохнуть. Всем нам иногда бывает нужна помощь, зачем рядом я, если не для этого?

Мне нужно было это услышать. О, как нужно! Нужны были его сильные руки, чувство облегчения, безопасности. Какое облегчение! Из меня, как из проколотого шарика, выходит воздух, я чувствую внутри пустоту и доверяюсь мужу. Моя опора никуда не делась.

Эйден опускает меня на кровать, помогает раздеться. Стоит мне почувствовать мягкие прохладные простыни, как я отключаюсь. Темнота как кокон, сейчас это именно то, что нужно.

2. Разве не все мечтают о выигрыше?

Джорджия смотрит на меня, поднеся к губам чашку с кофе, ее брови озабоченно сведены на переносице.

– Что значит «одни проблемы»? Да, придумать, как поступить с доставшимися тебе денежками, не так-то легко, но я не думаю, что это настоящая проблема. Во всяком случае, мало кто отказался бы от такой проблемы.

Она убирает со лба рыжие пряди и испытующе смотрит на меня синими-пресиними глазами.

Я вздыхаю. Такое ощущение, будто последние две недели у нас с Эйденом нет другой темы, кроме этой. Оказалось, внезапный приток денег – вовсе не чудо, разом устраняющее все проблемы. Наши родные и друзья, как и коллеги на работе, считают, что мы пребываем в эйфории. На самом деле это не так. Знаю, это неблагодарность с нашей стороны.

– Все сложно, Джорджия, – бормочу я.

Она ставит чашку на стол в знак того, что готова слушать и не перебивать.

– Тебе надо выговориться. Если ты не доверяешь мне, значит, твоего доверия не заслуживает вообще никто. Мы давно дружим, ты знаешь, что я всегда тебя поддержу.

Мне трудно подобрать слова: несколько минут уходит на то, чтобы привести в порядок разбредшиеся мысли.

– Думаю, Эйден переживает какой-то кризис. Кажется, это теперь называют выгоранием. Это когда люди оказываются в состоянии эмоционального, физического, умственного изнурения. В нашей совместной жизни наступил период неопределенности. У Эйдена ощущение, что он должен бежать без остановки; ему кажется, что он недорабатывает, хотя это безумие, этим он себя только опустошает.

Договорив, я спохватываюсь, что раньше не думала, что смогу проговорить все это вслух. У Джорджии отвисает челюсть, и с таким видом она сидит целую секунду, прежде чем догадывается закрыть рот.

– Для меня он всегда был мистером Надежность, и я мечтала о том, чтобы Стив хоть немного походил на него. Мне не приходило в голову, насколько это изматывает. Знаю, как на него ориентируются благотворители: он умеет мотивировать других. Ты ведь слышала поговорку: хочешь, чтобы дело было сделано, – поручи его занятому человеку.

– Боюсь, отчасти это моя вина. Мы бы хотели рано или поздно завести ребенка, но наши накопления тают. На работе открывались кое-какие перспективы, я старалась добиться повышения. Мне хотелось доказать, что я на многое гожусь.

– Ну, теперь вопрос денег решен, вы можете расслабиться.

С этим не поспоришь, но Джорджия не понимает, что дело было не только в деньгах. Важнее было признание, и я делала все от меня зависевшее, чтобы его добиться.

– Если бы не моя сосредоточенность на цели, я бы заметила, что он на пределе. – Впервые я сознаюсь в своих страхах. До сих пор все ограничивалось неясной тревогой. Но шли недели, месяцы, и произвольные элементы головоломки складывались во все более четкую и, увы, безрадостную картину.

– Честно говоря, это немного неожиданно, хотя в последнее время он стал каким-то невеселым, не то что раньше. Каким-то озабоченным, что ли… – говорит Джорджия.

Я прямо вижу, как она мысленно складывает дважды два и начинает отдавать себе отчет в том, признаки чего именно уже давно мозолят ей глаза.

– Мы перестали обсуждать будущее, остались только разговоры о самом насущном. Мы женаты семь лет, и я не могу не беспокоиться, не в этом ли причина, – жалуюсь я.

Джорджия улыбается:

– Чесотка семилетнего срока? Неужели это правда?

– Говорят, к этому сроку некоторым становится скучно. Не думала, что это случится с нами. Какой же я была дурой, когда полагала, что молчание Эйдена – признак того, что мы с ним преследуем одинаковые цели! Он погрузился в себя, а это тревожный сигнал, я должна была давно это заметить!

– Как я погляжу, он из тех, кто не останавливается на достигнутом. Но центр его мира – это ты, Ферн.

– А он – центр моего, но у нас все свелось к работе и к семье. Мы перестали заботиться о том, чтобы приодеться, забыли про романтические вечера, больше не радуемся нашей близости. Мы возвращаемся домой уставшие и уподобляемся овощам перед телеэкраном. В выходные мы либо занимаемся благотворительностью, либо возимся дома, либо навещаем моих родителей.

– А он… не выкинул какую-нибудь глупость? Ты случайно не слышала, чтобы он… – Джорджия еще сильнее хмурится.

– Нет-нет, он не такой! Не думаю, что у него появилась другая женщина. Я бы обязательно почувствовала, ведь правда?

Брови Джорджии взлетают к самым корням курчавых волос.

– Вы – пара трудоголиков, потому всегда были так близки, понимали друг друга с полуслова. Возможно, настало время сделать перерыв, устроить себе небольшой отпуск, насладиться покоем вдвоем.

– Хотелось бы мне, чтобы существовал такой простой способ! Но, боюсь, это бы нас окончательно взбесило. Быть круглосуточно вместе при его нынешней раздражительности – это дополнительный стресс.

– Понимаю, о чем ты. Вы бы постоянно были только вдвоем, не имея ничего, на что можно было бы отвлечься. Да, непростая ситуация!

Опять она права! Как объяснить то, что состоит из несчетных мелочей? Каждая из них по отдельности не стоит ломаного гроша, но вместе они образуют грозную лавину. Так ли убийственна эта лавина?

– В последнее время он стал ворчливым, бесед по душам уже не получается. Пропасть между нами неделя за неделей становится все шире.

– Вам всегда было так весело вдвоем, просто загляденье! Мне стыдно, что я не замечала перемен. От подруги ждешь внимания, а я…

Выходит, я вызвала у нее чувство вины, хотя совершенно этого не хотела. Эйден холодно встречает любую мою попытку до него достучаться. Обиднее всего то, что я даже не могу определить, когда именно он стал меняться. Когда восторг от нашей близости стал превращаться просто в уютное, почти светское сосуществование, от которого хочется взвыть?

Джорджия опять подносит ко рту чашку с кофе, обдумывая следующую свою реплику. От этой ее осторожности я сойду с ума!

– У нас со Стивом нет времени думать о том, что наш брак вышел на плато: дети не дают. Все наши мысли только о том, чтобы выспаться. Супружеское счастье ушло в далекое прошлое. Наш подарок друг другу – возможность немного поваляться в постели. – Она корчит гримасу.

Вижу, Джорджия пытается подсластить пилюлю, хотя говорит искренне. Просто она не ждала от меня такой откровенности. Я сама уже жалею, что завела этот разговор.

– Этот выигрыш еще больше нас разделил, Джорджия. Я хочу вернуть прежнего Эйдена.

Глядя на меня, она печально качает головой:

– Я за тебя тревожусь, Ферн. Ты работаешь в отделе кадров, все время занимаешься людьми, их проблемами. Ты – хороший коммуникатор и умеешь истолковывать знаки. Если даже тебе это не под силу, то, возможно, пора обратиться к семейному терапевту.

Я не успеваю отреагировать на ее предложение, потому что слышу, как открывается входная дверь, слышу голос Эйдена. От его «привет!» у меня сводит живот.

Мы с Джорджией переглядываемся.

– Я, пожалуй, пойду, – торопливо говорит она. – Не знала, что уже так поздно. Сегодня вечером моя очередь готовить. Мое потомство возмутится, что духовка пуста. – Она сжимает мою руку и шепчет: – Поговорим завтра.

Эйден входит в кухню, она тепло ему улыбается.

– Я побежала. Увидимся, друзья! – И она вылетает из дома через заднюю дверь.

Эйден подходит и касается губами моей щеки. Сразу видно, что он что-то задумал.

– Тяжелый день? – спрашиваю я, надеясь, что у него развяжется язык.

– Да. – Он идет с чашкой к кофемашине. Ее шум мешает продолжить разговор.

Я вынимаю из холодильника продукты и начинаю готовить салат, лишь бы не бездействовать, лишь бы чем-то заполнить тяжелую паузу, трещину между нами, на глазах превращающуюся в пропасть.

Стоя спиной к Эйдену, я слышу, как он выдвигает из-под кухонного стола табурет и садится.

– Мы научились друг друга избегать, да?

От этих его слов я резко оборачиваюсь. В его голосе нет упрека, только грусть.

– Я стараюсь не сделать хуже, чем уже есть, – отвечаю я. – Ты об этом?

– Полагаю да, но я просто не знаю, что еще поделать с тем, что мы сейчас переживаем.

Он указывает подбородком на другой табурет.

– Наверное, пришло время поговорить начистоту, Ферн.

Для меня его слова – как удар наотмашь.

– Я думала… надеялась… что мы всегда были друг с другом откровенны.

Он качает головой:

– Не знаю, в чем причина, но у меня такое чувство, будто из моей жизни что-то ушло, и понимаю, что это несправедливо по отношению к тебе. Как это ни бессмысленно, это отражается на всем, что я делаю. Или пытаюсь делать. Каждое утро, просыпаясь, я уже предвижу, что и как будет дальше.

Он смотрит на свою чашку, не поднимая глаз на меня.

– Предвидишь? А я вот не предвидела, что так будет. Не проще ли назвать это скукой?

– Скорее, однообразием, – поправляет он меня, и я чувствую, как у меня уныло опадают плечи.

– Однообразие? – повторяю я за ним. – Если ты говоришь о нормальной семье, появление которой мы все время откладываем, хотя в наших планах всегда было завести ребенка ближе к тридцати. Хочешь об этом поговорить – так и скажи. Все решаемо. Эйден, ты же знаешь. Нужна только уверенность, что мы готовы. Это ведь очень серьезно, милый.

– Речь не об этом. Не думаю, что сейчас было бы правильно усугубить напряжение.

Ничего хорошего эти его слова, мягко говоря, не предвещают.

– Послушай, мне очень жаль. Я знала, что у нас уже давно не все ладится. Зря я прятала голову в песок. Но при любой моей попытке затронуть эту тему ты заговаривал о другом. Я думала, что ты не готов к такому разговору.

Он выглядит удрученным, даже убитым.

– Я думал, что превратности жизни только сильнее нас сплотят. – Его тон становится мягче, я вижу, как он старается подыскать слова, чтобы выразить то, что чувствует. – Иногда каждый шаг дается с трудом, Ферн, нам ли этого не знать… Согласен, у нас бывали взлеты и падения, но мы всегда со всем справлялись вместе.

Он старается меня подбодрить, потому что не хочет продолжать этот разговор. Нет уж, Эйден, сколько ни увиливай, все равно нам придется разобраться, что у нас не так.

– Пора посмотреть правде в глаза. – Знаю, это звучит как вызов, но раз разговор пошел начистоту, нельзя давать задний ход. – Я никак не найду правильные слова, чтобы объяснить мои чувства, поэтому не удивлена, что ты не понимаешь… Я знаю одно: я тебя люблю, люблю всем сердцем, и для меня невыносимо, когда я так тебя огорчаю.

Он наконец поднимает глаза, наши взгляды встречаются. Выражение отчаяния в его глазах немного смягчается.

– Помнишь, как мы столкнулись друг с другом на школьных танцах? – Он щелкает пальцами. – Тогда что-то произошло, что-то важное, мы оба поняли, что все переменилось.

Я бы скорее назвала тот эпизод столкновением. И это были не просто танцы, а выпускной бал. Все мы были легковозбудимыми подростками, когда нам было по шестнадцать-семнадцать лет. Мы тогда впервые заговорили друг с другом, потому что Эйден был спортсменом, а я всего лишь болельщицей.

Я киваю, не желая его перебивать.

– Помню первое наше свидание через три дня. Назавтра ты мне позвонила и сообщила, что отец запрещает тебе со мной встречаться, потому что я вернул тебя домой на час позже обещанного и, уезжая, трижды погудел. Из-за этого во всем вашем тихом районе включился свет. Я просто выпендривался, хотел произвести на тебя впечатление и вообще был безумно счастлив.

Я в то время готовилась поступать осенью в прогрессивный Эмерсли-колледж. Отец, волновавшийся по любому поводу, решил, что Эйден слишком заносчив и самоуверен, что явно шло ему в минус. Но с годами отец понял, что приобрел еще одного сына, мужчину, которому можно доверить упрямую дочь.

– Ты тогда сказала: «Мне все равно, ничто мне не помешает с тобой встречаться», – продолжает Эйден. – Ты не шутила. Я почувствовал себя непобедимым. Ничто в жизни уже не могло сбить меня с пути, ведь я нашел свою вторую половинку. Двое сильнее одного.

Мои глаза наполнились слезами, потому что при всей своей вдумчивости и даже романтичности Эйден нечасто рассказывает о своих чувствах. Если он этого желает, значит, на то есть причина… У меня уже холодеет, позвонок за позвонком, спина.

– Мы были очень настойчивы, – поддакиваю я ему.

Все твердили, что это ненадолго, потому что после получения аттестатов о среднем образовании мы оба намеревались поступить в университет и после этого вряд ли продолжили бы двигаться в одном направлении. Всем известно, что большие расстояния не способствуют отношениям. Но как ни страшна была мысль о разлуке, мы ни секунды друг в друге не сомневались.

Оглядываясь назад, трудно поверить, что у нас были шансы остаться вместе, – но мы использовали те немногие шансы, которые все же оставались. Оказалось, разлука даже способствует привязанности, и наши встречи складывались все лучше.

Эйден вглядывается в меня, и я гадаю, что он видит.

– Ты бы хотела что-то изменить? – спрашивает он. – По части карьеры ты меня обогнала, и я понимаю, что стал для тебя тормозом. Ты решительно отвергла предложение потрясающей работы в Лондоне, чтобы мы могли купить этот дом и пустить корни. Неудивительно, что твой папаша не сразу меня простил, не сразу смирился с тем, что ты согласилась на меньшее, чем заслуживала.

Он знает, что это не совсем так. Мне нужно было оставаться поблизости к своей семье по множеству причин, поэтому пустить корни именно здесь было правильным решением. Не вывело ли его из равновесия мое недавнее повышение? Надеюсь, он все-таки не считает, кто зарабатывает больше, а кто меньше: не хочется в нем разочароваться. Если у Эйдена настолько хрупкое эго, значит, я делаю что-то не то. Он для меня – всё: важнее денег, важнее должности. Он совсем меня не знает, если думает, что мне важны такие мелочи.

Эйден тоже вырос в плане работы. Пусть у него маловато дипломов, чтобы увешать ими стену, но набор его профессиональных навыков вполне востребован на рынке. Он блестяще мотивирует коллектив, занимающийся сбором средств на благотворительные проекты. В этом деле он незаменим, но я знаю, что он не самого лучшего мнения о самом себе, и мне грустно оттого, что у него заниженная самооценка.

Нельзя не ответить на его вопрос, хотя лучше бы не отвечать…

– Нет, конечно, я бы ничего не хотела изменить. Почему ты вообще об этом спрашиваешь?

Я смахиваю слезы, полная самых противоречивых чувств. Не намекает ли он на то, что я изменилась?

Он вздыхает – у меня от его вздоха душа переворачивается.

– Даже не знаю, как объяснить это чувство… А ЧТО, ЕСЛИ?..

Я ошеломленно смотрю на него.

– Ты жалеешь об этих семи годах? Жалеешь о выборе, который мы сделали?

– Нет! – Это слово впивается в меня как пуля и вдребезги разбивает тишину. – Он выразительно крутит головой, выбрасывает вперед руки, сжимает кулаки.

Он смотрит в потолок, а мне нечего ему сказать, потому что я не понимаю, что творится у него в голове.

Год назад его выбила из колеи кончина бабушки. Но сейчас происходит что-то другое, что-то такое, чего я никогда раньше в нем не замечала, и это меня пугает.

Наконец-то я не прячусь от страха, который одолевает меня вот уже полгода. Но я не знаю, что делать, что сказать.

Эйден наклоняется вперед и протягивает мне над столом руку. Я невольно делаю то же самое, и наши пальцы переплетаются.

– Я люблю тебя, Ферн. Всегда любил и никогда не разлюблю. Просто порой я перестаю понимать, кто я такой за тем фасадом, который показываю внешне… Разным людям я кажусь разным, но внутри у меня ощущение растерянности. Знаю, надо быть благодарным за нашу жизнь, ведь я счастливчик… Я не перестаю себе напоминать об этом, но…

НО? Я жду в невыносимой тишине. Наши пальцы постепенно расплетаются.

– …но это как-то не помогает разобраться с мучающим меня чувством, что я… чего-то не понимаю. Будто от меня требуется большее, что-то очень важное, вот только я никак не пойму, что именно.

– Что-то лучше, чем МЫ? Не знала, что у тебя такие ощущения, Эйден. Почему ты раньше молчал?

Кажется, он не ждал услышать в моем голосе гнев.

– Ферн, я просто пытаюсь объяснить что-то такое, чего сам толком не понимаю. Дело не в сожалении, прости, если это так прозвучало. Ты достигла расцвета, и мне это очень нравится. Ты не просто красивая, умная и заботливая жена, дочь и сестра, ты способна достигнуть всего, чего пожелаешь. Ты заслуживаешь, чтобы рядом с тобой был такой же сильный и сосредоточенный мужчина, а я… Я вдруг начал сомневаться во всем, что делаю. Из-за этого я чувствую себя слабаком, обманщиком, избравшим линию наименьшего сопротивления.

– У меня такое чувство, что ты меня за что-то наказываешь, а ведь я всегда ставила и ставлю тебя – НАС – на первое место. В любом деле я выкладываюсь на сто десять процентов – уж такой я человек, и ты это знаешь, Эйден. Я не соревнуюсь с тобой, ничего не пытаюсь доказать, просто хочу, чтобы мы были счастливы.

Я встаю, негодование сменяется во мне возмущением. Это совершенно не тот человек, за которого я выходила замуж!

Эйден вскакивает, чтобы не дать мне уйти.

– После смерти бабушки у меня такое чувство, будто жизнь – тикающие часы. День за днем я должен двигаться вперед, но я застрял на месте. Я опустошен. Не могу разглядеть самого себя, я превратился в автомат, совершающий запрограммированные движения, вместо того чтобы нормально жить.

– Почему же ты не открылся мне, твоей жене? Вместо этого ты затих и позволил, чтобы возникшая между нами трещина с каждым днем становилась все шире.

Из-за слез его лицо плывет у меня перед глазами.

– Не уходи, любимая, не отворачивайся от меня! – Он заключает меня в объятия, тепло его тела действует на меня как успокоительное. – Я сам со всем этим справлюсь, обещаю, – шепчет он мне на ухо. На короткий момент возвращается прежний, уверенный в себе Эйден. Какое облегчение знать, что, возможно – разве нет? – не все еще потеряно.

– Думаю, нам обоим необходимо подумать о том, куда двигаться дальше. Я упираюсь, потому что чувствую, что ты тащишь меня назад, мне больно, но я думаю, что ты смущен этим не меньше, чем я. Это уже хорошо, правда?

От этих моих слов он еще крепче меня обнимает. Если у меня и были сомнения в его любви, это объятие уверенно их рассеивает.

– Я знаю, что не смогу без тебя. Но, может быть, чтобы обрести себя, я должен разобраться в себе вне наших отношений.

Вот оно! Перемена, о которой меня предостерегал внутренний голос, была неотвратима.

Неожиданно земля начала уходить у меня из-под ног. У него не депрессия, которой я опасалась. Нет, тут другое: Эйден стал чувствовать себя как в клетке, как в капкане. Его влечет неведомое, его уже перестал устраивать покой наших тринадцатилетних отношений. Жизнь, которую знала я – знали мы, – осталась в прошлом. И теперь я уже никак не могу это изменить.

Меня преследует прошлое. Отец сказал однажды: «Ты должна выяснить, кто ты такая как личность, Ферн, прежде чем строить отношения. Узнай себя – все остальное приложится».

У меня две сестры и брат, поэтому я хорошо знала саму себя. Дом был шумный, но мы были счастливы, невзирая на обычные перепалки и мелкие огорчения жизни в семье. Мы прислушивались друг к другу, всегда были готовы помочь, я чувствовала ответственность за брата и сестер. Мама называла меня прирожденной переговорщицей и всегда смеялась, когда я утихомиривала спорщиков, неспособных поделить удобное кресло перед телевизором.

В подростковом возрасте я, вторая по возрасту, стала, как ни удивительно, раздвигать границы дозволенного и сводить родителей с ума. Я была настолько уверена в своей правоте, что отказывалась слушать любые советы. Но часто им бывало не до меня, и отец ставил меня на место. Такие периоды шли мне на пользу, помогали увидеть перспективу.

Эйден – другое дело: как единственный ребенок, он был в своей семье пупом земли. Не решил ли он поэтому, что его роль – всегда радовать, никогда не разочаровывать? Только теперь, приближаясь к тридцати годам, он начинает бунтовать против этой роли. А достается от этого бунта мне.

Мой внутренний голос продолжает разговор, внутри звучат слова, которые я просто не могу произнести вслух. «Я не хочу, чтобы ты мне угождал, Эйден, я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Пока мы строим нашу жизнь, я воображаю, что стремлюсь именно к этому. Как видно, именно тогда, когда это стало по-настоящему важно, я потерпела неудачу. Никогда себе не прощу, что так тебя подвела, милый!» Я борюсь с собой, чтобы не разрыдаться.

3. Вечеринка

– Насчет вчерашнего вечера: я совсем не хотел, чтобы…

Мы завтракаем. Эйден сидит напротив меня с виноватым видом.

Я много часов не могла уснуть, а когда наконец забылась, через два часа внезапно проснулась. Лежа в нетерпеливом ожидании рассвета, я подозревала, что он тоже не спит. Мы лежали, отвернувшись друг от друга. Еще никогда в жизни мне не было так одиноко.

– Если мы не можем быть честными друг с другом, значит, что-то всерьез сломалось. Не буду врать, твои слова стали для меня шоком. Но я рада, что тебе хватило смелости их произнести.

– Ты не разочарована во мне? – Эйден уже забыл про завтрак, и хлопья в миске перед ним выглядят все менее аппетитно.

Я мотаю головой, боясь, что мое громкое «нет!» прозвучит неубедительно.

– Как же мы поступим? Тебе нужно время на раздумья, но я пока не разобралась, что ты имеешь в виду.

Накануне вечером он сказал «вне наших отношений», из чего следует, что он не размышляет о трехнедельном уединении со мной в каком-нибудь экзотическом месте.

– Я хочу раздвинуть свои горизонты, испытать то, о чем раньше мог только мечтать. Мир велик. Посмотреть, как живут другие, – это поможет мне поставить в понятный контекст нашу жизнь здесь.

Я старалась и стараюсь облегчить нам жизнь, зная, что у Эйдена стресс. А теперь я слышу в его словах упрек, как будто я делала что-то не так.

Я делаю над собой усилие, чтобы подавить удрученный вздох.

– Что ты, собственно, предлагаешь?

Эйден, глазом не моргнув, отвечает:

– Провести год врозь, пожить самостоятельно. Я утолю свою жажду путешествий. Знаю, тебе неприятна мысль, что ты меня сдерживаешь. Тебе тоже будет полезно выпустить своего внутреннего ребенка, Ферн. Ты это заслужила.

Я не нахожу слов и, глядя на Эйдена, стараюсь справиться с нарастающей резью в животе. Он все переворачивает с ног на голову, ведь это он – виновник хаоса в нашей жизни, а не я. Или он всего лишь надеется собраться с силами и разобраться в себе? Неужели, если этого не произойдет, я его потеряю?

Возможно, моя сила превратилась в мою слабость? Я всегда справляюсь с проблемами, нахожу успешные решения, составляю план действий. Этого Эйден ждет от меня и сейчас, как какого-то производственного проекта. Но так просто проблему не решить, теперь уже мало миновать нелегкий отрезок, задача в том, чтобы вдохнуть жизнь в наш брак.

Спокойно, Ферн! Что такое год? Ты вернешься, у Эйдена пройдет кризис, и ваша жизнь опять твердо встанет на рельсы…

– Что насчет майского банковского дня, нашего выигрыша и дня рождения Ханны? – лепечу я, с трудом подбирая слова. – На ней и объявим…

– …о нашем «творческом отпуске». Многие так делают, чтобы…

– …раздвинуть горизонты! – перебиваю его я. Я считаю, что это наше личное дело, о котором не нужно оповещать других.

Как по мне, чем быстрее это начнется, тем скорее кончится. Я все еще в шоке, хотя понимаю, что лучше увидеть в этом приключение. Отпуск, из которого мы оба вернемся и все продолжим с того же места. Есть, правда, реальный шанс, что мы оба изменимся так, как сейчас даже не можем вообразить. Этого Эйден, похоже, не может или не хочет осознать.

Это может показаться поражением с моей стороны, но я этого не хотела. Просто я напугана. Мне нравится моя жизнь, мне всегда всего хватало, Эйдену тоже. Чутье подсказывает мне, что прежняя жизнь канула в прошлое.

* * *

На календаре понедельник, но на сей раз это выходной, и моя младшая сестра Ханна приехала на два дня к родителям. Потом ей предстоит знакомство с семьей ее молодого человека. Родители, конечно, переживают, потому что все мы чувствуем, что эти отношения серьезнее, чем все предыдущие.

Я? Я рада, что она улыбается, что впервые наслаждается настоящей любовью… Не исключено, правда, что все может кончиться приступом отвращения. Ничего, она уверена в себе и очень неглупа. Убеждена, что она не слетела с тормозов просто потому, что на нее обратил внимание смазливый парень. Уж я-то знаю свою сестренку!

Наш брат Оуэн собирался приехать на семейное торжество, но сейчас он на пехотных учениях в Бреконе – это неотъемлемая часть его военного обучения. Это совсем непросто, и по сравнению с этим наши мелкие проблемы как-то меркнут. Он получает навыки борьбы за свободу – что такое по сравнению с его тяготами мои мелкие затруднения, которые, наверное, иссякнут так же быстро, как возникли!

У нас полно народу: близкие родственники, друзья, коллеги, соседи. Каждый из них приглашен не просто так – каждый участвует в нашей жизни.

– Послушайте объявление! – Стив, муж Джорджии, звенит вилкой о бокал, безуспешно пытаясь привлечь к себе внимание. Вдруг от слишком сильного удара бокал разбивается. Белая футболка бедолаги залита красным вином, осколки летят на пол. У него в пальцах остаются только ножка и дно бокала.

Джорджия сначала не верит своим глазам, потом хватает моток бумажных полотенец. Пока идет уборка, Стив продолжает:

– Внимание, слушать всем! Без дальнейших предисловий предлагаю послушать Эйдена!

Джорджия, стоя на четвереньках, поднимает на мужа глаза.

– Говорю же, она меня боготворит!

Все встречают его шутку смехом.

Я бы рада тоже прыснуть, но нет, мой взгляд прикован к ненаглядному мужу. Он заметно нервничает. Он повернулся в мою сторону, и я направилась к нему. Он берет меня за руку. Ирония ситуации в том, что, как только мы определились со следующим шагом, все между нами почти что вернулось к норме. Я сжимаю его руку, чтобы подбодрить.

– Единственный, кто не услышит сейчас нашего сообщения, – начинает он, – это брат Ферн, Оуэн. Но мысленно он с нами, хотя физически штурмует, должно быть, какой-нибудь склон в разгар марш-броска. – Вокруг хихикают. – Для нас обоих очень важно, что все вы здесь сегодня собрались. Мы отмечаем не наш недавний выигрыш в лотерею, а то, как мы ценим главных людей в нашей жизни – родных и друзей. А теперь прошу всех поднять бокалы. – Он улыбается мне, подносит мою руку к своим губам и целует. – Продолжи тост, дорогая.

Мы понимающе переглядываемся. Просто невероятно, как принятое решение изменило Эйдена.

– Мы не можем пожаловаться на судьбу, ведь она подарила нам таких замечательных людей, всегда готовых поддержать нас. Поднимаю этот бокал за вас и в особенности за мою сестренку Ханну, которой на следующей неделе исполнится девятнадцать лет. С днем рождения, сестренка!

Все громко поддерживают меня и чокаются. Неудача Стива забыта.

– Как знаем мы оба, деньги и вещи не делают счастливыми. Когда их нет, это, конечно, проблема – попробуйте в таком случае уломать банк ссудить вам много денег! Мы убедились в этом, ступив на тернистый путь, закончившийся приобретением этого дома. Но благодаря помощи любящих родителей, – я посмотрела в их сторону, подняв бокал, – мы в конце концов вышли на финишную прямую. – Немного поколебавшись, я собираюсь с силами. Мы на это пошли, и сейчас уже поздно отступать. – Теперь мы можем вернуть долг, выкупить закладную и радоваться своему гнездышку. Мечта осуществилась, нам очень повезло. Мы следуем правилу «если можешь, поделись», поэтому намерены сделать взносы в три наших любимых благотворительных фонда. Для нас это очень важно.

Александр Дюма

По комнате разносится громкое восторженное «ах!».

Сильвандир

– Как известно, Эйден неутомимо трудится на благо фонда Merchant Outreach, оказывающего финансовую поддержку семьям с детьми-аутистами. Это всегда было для него не только работой, он уделяет этому много своего личного времени. Даже в выходные и в отпуске он продолжает сбор средств. Поэтому мы знаем, на что там пойдут наши деньги. Два других проекта, которые мы поддержим, – это исследования по борьбе с раком у детей и с болезнью Альцгеймера. Последний – в память о бабушке Эйдена, Дейзи.

Мне хлопают. Как чудесно сознавать, что тебя единодушно одобряют!

Эйден поднимает руку, требуя тишины.

I. ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЛИ СОБОЙ ШЕВАЛЬЕ РОЖЕ ТАНКРЕД Д\'АНГИЛЕМ И ЕГО СЕМЕЙСТВО В 1708 ГОДУ ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА

– Есть еще одна новость, которой нам не терпится со всеми вами поделиться. – Он смотрит на меня, я киваю, поощряя его продолжать и изображая воодушевление. – Этот выигрыш позволяет нам немного себя побаловать. Мы познакомились совсем молодыми, поженились, как только окончили университет, и тут же впряглись в работу. Это был труд буквально нон-стоп, не дававший передохнуть. Так что вот новость: мы оба позволим себе отдых длиною в год. Это станет для нас обоих шансом предпринять кое-что из наших давних списков дел, которые хорошо было бы исполнить до тех пор, пока мы не завели детей.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Он продолжает:

В труде гораздо более серьезном, нежели это наше сочинение, мы уже объясняли, каким образом французское дворянство было повержено в прах тремя людьми — Людовиком XI, Ришелье и Робеспьером. Людовик сокрушил своих могущественных вассалов. Ришелье обезглавил высшую знать, Робеспьер уничтожил аристократию.

– Оба мы ждем не дождемся предстоящего приключения. Я намерен путешествовать, у Ферн появится шанс передохнуть, позаботиться о себе. – В его улыбке, предназначенной мне, я вижу обожание, и мне становится не по себе. У Эйдена получается изобразить все так, будто я с энтузиазмом поддержала его идею. На самом деле у меня чувство, что меня загнали в угол. Его воодушевление начинает меня раздражать.

После недолгого колебания Джорджия поднимает бокал, все следуют ее примеру. Когда стихает хор поздравлений, Эйден взмахом руки опять требует тишины. Возможно, все присутствующие успели слегка напиться.

Первый подготовил монархию единодержавную, второй — монархию абсолютную, третий — монархию конституционную.

– Речам конец, закуски заждались. Приятного аппетита!

Все устремляются к буфету. Эйден выводит меня в сад. Мы прячемся в тени. Смеркается, вечер волшебный, но я, если честно, уже живу в кошмаре. От реальности никуда не деться, и у меня заранее холодеет спина.

Однако, поскольку события, о которых мы собираемся поведать, происходят между 1708 и 1716 годами, мы предоставим истории оценить в социальном аспекте деяния короля, рубившего головы на плахе, равно как дела и поступки трибуна, рубившего их на эшафоте, а сами кинем лишь беглый взгляд на то, какими были Париж и провинция через семьдесят лет после смерти Ришелье — иными словами, в начале восемнадцатого столетия.

Две недели мы с Эйденом строили планы, а потом настал момент, когда уже нельзя было скрывать нашу новость от членов семьи. Оповещение родителей было непростым делом. Я считала, что, раз Эйден все это придумал, ему все и объяснять. Не обошлось от взлетающих на лоб бровей, но у Эйдена получилось так доходчиво все изложить, что даже у меня немного отлегло от сердца.

Когда мы говорим «Париж», то совершаем ошибку, и нам бы следовало сказать «Версаль», ибо в ту эпоху Парижа больше не существовало. Людовик XIV так и не сумел простить столице, что она в бурные дни Фронды изгнала его из своих пределов, когда он был еще совсем ребенком; а так как при всем своем могуществе монарх этот испытывал одинаковое удовольствие, мстя людям и вымещая досаду на предметах неодушевленных, то он и создал Версаль, этого фаворита без должных достоинств, как именовали в ту пору и как будут именовать во все времена сие сумасбродное творение, создал его, дабы наказать древний Лувр за давний мятеж, лишив этот дворец присутствия своей королевской особы.

Признаться Ханне и Оуэну было проще. Однажды вечером, когда сестра заехала к нам, мы позвонили по Скайпу брату. Меньше всего мне хотелось, чтобы он почувствовал себя оставленным в стороне. Он, конечно, удивился, но сохранил самообладание.

– Гм… Смелое решение. У нас есть причины беспокоиться? – спросил он и усмехнулся – обычная усмешка, сопровождающая у него волнение.

Итак, Версаль с того самого дня, когда Людовик XIV перенес туда свою резиденцию, стал источником света для французского королевства, и к этому манящему факелу слетались и обжигали об него свои крылышки те золоченые мотыльки, коих именуют придворными; Версаль уподобился солнцу, что всходило над миром, сияя ослепительнее других светил note 1, ему предстояло сиять еще сильнее и ярче по мере того, как оно будет еще выше всходить на небосводе note 2.

– Конечно нет. Я отправлюсь на автомобиле в Прованс, поживу в тихой деревушке. Группа талантливых художников ведет там на базе отдыха курсы различных традиционных ремесел и рукоделия, от вязания до гравировки. Всем заправляет известный живописец. Я стану помощницей-волонтером, по понедельникам буду работать полный рабочий день, со вторника по пятницу – в первой половине дня. Свободного времени будет хоть отбавляй. А вот у Эйдена более обширные планы.

Я хорошо понимаю, что Эйдену необходимо попутешествовать, иначе ему не избавиться от нестерпимого зуда. Возможно, ему захотелось испытать во взрослом возрасте неизведанное чувство свободы. Разве могла я остаться дома, пытаться жить нормальной жизнью, нетерпеливо ожидая от него новостей? А еще говорят, что выигрыш в лотерею приносит облегчение… Вот я и решила погнаться за собственной ускользающей мечтой, найти себе дело и не переживать, пока мы будем врозь.

Из-за ослепительного этого сияния, средоточием которого сделался Версаль, остальная часть королевства пребывала в тени; все, что не обращалось вокруг главного светила — солнца, как бы принадлежало к второстепенной звездной системе, к какой-то неведомой туманности, которую политическим астрономам того времени и изучать-то не стоило; а потому на протяжении семидесяти трех лет, пока длилось царствование Людовика XIV, история Версаля и была, в сущности, историей Франции.

В усмешке Ханны я заметила пренебрежение.

– Каждый сам по себе? Целый год? – Она с ужасом уставилась на меня, потом скосила глаза на Эйдена. Где ей было догадаться, что это его выдумка, а не моя! – Свобода – для чего?

Этот язвительный вопрос был задан мне. Вот я и стала злодейкой. Наверное, это потому, что Эйдена она всегда считала безупречным. До сих пор мне это нравилось, но сейчас решение принял он, а не я! Не могла же я объяснить ей, что ему и так несладко, а я просто пытаюсь сократить ущерб.

Вот как получилось, что в той великолепной галерее, которую мемуары тогдашней поры открывают любопытным взорам читателей, представлены лишь те, на чью долю выпал необычайный успех, или же те, кто навлек на себя высочайшую немилость: мы узнаем о возвышении Лувуа, Вилларов, Аржансонов, Кольберов и о падении Роганов, Ришелье, Лозенов и Гизов; что же касается храброго и честного провинциального дворянства, некогда составлявшего силу монархии, дворянства, которое вместе с Дюгекленом изгнало Черного Принца из Гиени, а вместе с Жанной д\'Арк изгнало Генриха VI из Франции, то его больше не существовало, вернее сказать, оно было удалено от центра королевства и не подавало ни малейших признаков жизни, так что могло показаться, будто оно вообще перестало существовать.

– В основном чтобы учиться рисунку и живописи. Вообще всему, что пожелаю.

– Ферн, у тебя нет хобби. Ты не из таких.

Бесспорно одно: пребывая вдали от солнца и тем самым от света, оно прозябало в безвестности и забвении.

В этом месте Эйден, ясное дело, пришел мне на выручку. Думаю, он чувствовал себя виноватым. Никому, кроме Ханны, не хватало смелости высказать все начистоту.

Если б мы сами придумывали сюжет нашего романа, нам бы следовало, ничтоже сумняшеся, выбрать своего героя из среды тех блестящих придворных, о которых повествует Сен-Симон: он рассказывает, что эти люди изо дня в день присутствовали при пробуждении короля и при его отходе ко сну, их охватывала тревога, если монарх хмурил брови, они расцветали от его улыбки и приходили в полное отчаяние от одного его гневного слова; однако мы почитаем себя прежде всего историком, а потому берем своего героя там, где его находим; впрочем, возможно, придет такой час, когда, неотступно следуя за нашим героем, мы должны будем вырвать его из провинциальной безвестности и ненадолго очутимся вместе с ним в лучах света, которые Версаль даже в ту эпоху упадка все еще отбрасывал вокруг себя.

– На протяжении всего нашего супружества Ферн училась, работала и поддерживала мои благотворительные проекты. Сама знаешь, она никому не отказывала в помощи. Свои собственные дела всегда были у нее на последнем месте.

Но пока мы попросим читателя оставить Версаль — кстати сказать, постоянное пребывание г-жи де Ментенон превратило его с некоторых пор в весьма унылое место — и отправиться с нами в иные пределы, расположенные в двухстах тридцати двух километрах от Парижа, как нас понуждает выражаться закон о новых мерах длины; а поскольку четыре километра составляют одно льё, то нашим читателям достаточно разделить двести тридцать два на четыре, ежели им хочется узнать, на каком именно расстоянии от столицы они находятся. Мы охотно избавили бы их от такого труда, но нас заставляют платить штраф в размере пятидесяти франков всякий раз, когда мы употребляем старинные меры длины, и нам приходится из соображений бережливости отсылать читателей к четвертому правилу арифметики. Как ни глупо, но это так.

Это отговорка, я недоумевала, почему бы ему просто не сказать им правду: что дело вовсе не во мне. Я просто подыграла его плану в надежде, что он вернется обновленным, готовым двигаться дальше вдвоем. Впрочем, мысль о том, чтобы хоть раз в жизни вырваться на волю, стала нравиться и мне. Я уже предвкушала занятия у художника Нико Галлегоса.

– Просто я удивлена, что вы не нашли что-нибудь для вас обоих, – не отступает Ханна. – Вы же всегда все делаете вместе!

Стало быть, мы находимся на левом берегу Луары, в окрестностях города Лоша, на красивой равнине, расположенной между реками Эндр и Шер, пересеченной рощами, которые здесь торжественно называют лесами, и богатой прудами, которые тут пышно именуют озерами.

Что ж, с этим не поспоришь.

Эйден не дал мне придумать ответ.

Равнина эта в ту пору была поистине гнездовьем небольших дворянских усадеб, где прозябали обломки тех знатных родов, которым Людовик XI, можно сказать, укоротил ноги, а Ришелье — поотрубал головы; так что все эти славные сельские жители, чьи замки были разрушены, земли отчуждены, а права урезаны, люди, которые могли бы потягаться знатностью с самим Карлом Великим, ныне были бедны, как Готье Нищий. Потомки дворян, разбойничавших на больших дорогах во времена Филиппа Августа и Людовика XI, возглавлявших отряды своих вассалов при Филиппе Красивом и Карле V, бывших капитанами при Франциске I и Генрихе II, в войсках Генриха IV и Людовика XIII превратились уже в простых знаменщиков или сержантов; наконец, еще позднее, не находя себе больше места даже в последних рядах войска и не имея возможности пустить в ход старые шпаги своих предков, шпаги, чью позолоту постепенно разъела ржавчина, они как бы вернулись к давним временам, описанным в Библии, и стали, по примеру Нимрода, великими охотниками пред Господом. Словом, то были потомки самых знатных, самых старинных и самых богатых родов во Франции, но, увы, такие потомки, о которых потом, пожалуй, даже не вспомнят.

– Ты представляешь свою сестру с рюкзаком на спине? Я собираюсь скитаться по местам, которые раньше и не надеялся увидеть. Думаю, будет подворачиваться и благотворительная работа, а она тоже не предполагает удобств. Мир вообще не очень комфортабелен. Перемены сулят возможности, а такой шанс выпадает раз в жизни.

В самом деле, владельцы крупных поместий мало-помалу переселились поближе к Версалю, и древняя Турень, расставшись с великолепными родовыми замками, обосновалась со всем своим движимым имуществом, с чадами и домочадцами в окрестностях Шартра и Ментенона. Лош в результате всеобщего упадка перестал быть королевским городом, и здешние мелкопоместные дворяне, жившие в богатом, мирном, но затерянном крае, хотя они все еще шумно оспаривали свое право на былое величие у безвестности и забвения, сами чувствовали, что над их головами медленно, но неотвратимо нависает угроза впасть в полное ничтожество.