Да я всех этих гавриков сейчас постриг бы под \"ноль\" даже не вспотев. А они не сочли нужным удосужиться – нет ли под моей шикарной кожаной курткой какой-нибудь крупнокалиберной \"дуры\", способной проделать в человеке дыру размером с кулак.

– Муха… – Кирпич выдохнул это слово, не глядя на моего \"шефа\".

– Может, поздороваемся?

– Давай еще и обнимемся, – с осуждением сказал \"дядя Костя\", по-прежнему не поворачиваясь к Мухе

– А что, я уже вышел в тираж? Или ты меня за фрея кусошного[29] держишь?

– Кончай бочку катить, я ведь к тебе по-доброму.

– Вижу я твою доброту.

– Не заводись. Здесь не только свои. Не ровен час, уголовка сюда подсадку воткнула – беды не миновать.

– Манал я твою уголовку! Ты мне скажи, дядя Костя, кто на меня неровно дышит из наших. Ты ведь все знаешь. По гроб жизни буду благодарен.

– Тсс! – зашипел Кирпич, только теперь заметив мой внимательный взгляд. – Заглохни. Здесь не место базлать по душам. Сваливаем.

– Куда? – обеспокоился Муха.

– Есть надежная хаза. Там и потолкуем без лишних локаторов.

– Далеко отсюда?

– А тебе какая разница? Я же не на трамвае предлагаю ехать.

– Я не один. – Муха сторожил реакцию Кирпича на свои слова, как голодный кот – опытного, старого мыша, не решающегося покинуть безопасную норку.

– Не понял… – Кирпич опешил.

– А что здесь понимать? – Муха криво ухмыльнулся. – Коль на меня объявлена охота, то и я ведь не пальцем деланный. Так что придется в твоей тачке искать место еще для двоих.

– Сам виноват! – вдруг ощерился Кирпич. – Знал, с кем связывался.

– Это ты о чем?

– Все о том же. Ладно, кончай базарить. Поговорим на хазе. Поехали. Где твой кореш?

– Идем, – игнорировал его вопрос Муха и, небрежно оттолкнув шестерку Кирпича, вразвалку пошагал к выходу, демонстрируя \"дяде Косте\" поразительное хладнокровие и выдержку.

Еще бы, хохотнул я в душе: коль знаешь, кто тебя прикрывает, то можно и пыль в глаза пустить – мол, знай наших…

Несколько смущенный самоуверенностью Мухи старый положенец крякнул, а затем, для понта грозно зыркнув на телохранителей, направил свои стопы вслед моему \"шефу\".

Они уже сидели в машине, когда я, убедившись, что вокруг все чисто, открыл заднюю дверь.

– Наше вам, дядя, – подмигнул я Кирпичу, несколько опешившему при виде такого громилы. – А ты, парниша, прогуляйся на передок.

И я бесцеремонно выволок наружу телохранителя старого вора, который усаживался с другой стороны Мухи; второй, поменьше калибром и помоложе, изображал из себя большого доку в охране важных персон – стоял широко расставив ноги и буровил глазами прохожих.

– Ни хрена себе… – Ошарашенный телохранитель попытался было трепыхнуться; второй тоже не замедлил поспешить ему на помощь, на ходу сунув руку в карман.

— Юдифь Пинкман действовала не по инструкции, — заметила Сэм. — Она выбежала в коридор после того, как ранили Люси. — Сэм перевернула блокнот и, держа его так, чтобы не видела Чарли, записала это наблюдение. — Она побежала не к своему мужу. Она побежала сразу к Люси.

– Ша, мальчики, ша… – Я развел руками, показывая, что они пусты. – Здесь все свои.

— Было понятно, что он мертв. — Чарли показала на свою щеку. Выстрел почти полностью снес челюсть Дугласа Пинкмана. В его глазнице зияла дыра от пули.

– Это мой человек, – поторопился с объяснениями Муха.

— Ты считаешь, Коин соврал, заставив нас поверить, что у него есть аудиозапись, на которой Келли спрашивает про «малыша»? — спросила Сэм.

– Спокойно, все в норме, – остановил уже вошедших в раж телохранителей Кирпич.

— Он врун, и я считаю, что вруны врут всегда. — Чарли, казалось, задумалась над этим. — Коину мог сказать об этом один из копов. Тот, что стоял рядом с Келли, когда она сказала то, что она сказала. На него это заметно подействовало. Он разозлился еще сильнее, а он уже был злой как черт.

– Рад был познакомиться, – церемонно склонил я голову перед кипевшими запоздалой злобой и ретивостью парнями. – Приглашаю на дружеский файф-о-клок. – Ну ты, бля… – только и сказал в ответ на мои любезности один из них, постарше.

Сэм закончила записывать.

Уж не знаю, что он понял под совершенно невинной английской фразой, обозначающей чаепитие между вторым завтраком и обедом. Но что это явно было нечто непечатное, я не сомневался ни на йоту…

— Получается логично.

Спустя час мы сидели за столом. Кроме Кирпича, Мухи и меня, в компании ошивались еще двое: лысый старикашка с перекошенной витриной, на которой жизнь написала, пожалуй, все свои гнусности, и мордоворот старой закалки с косой челкой над левым глазом, наколками бывших пролетарских вождей, виднеющимися через распахнутый ворот давно не стиранной рубахи, и с полной пастью фиксов. Годков ему было уже немало, но точно определить сколько я бы не рискнул.

— Что насчет орудия убийства? — спросила Чарли.

Стол изобилием не баловал. Скорее, наоборот – подчеркивал пуританский стиль Кирпича и его трахнутых молью времени дружков.

— А что насчет него?

Из выпивки присутствовали лишь \"беленькая\" московского завода \"Кристалл\" и пиво \"Балтика\", а при взгляде на закуску хотелось стать смирно, поднять руку в пионерском приветствии и проорать \"Всегда готов\": молодая картошка, соленые огурчики, рыбные тефтели в томате, черный хлеб и непременное сало с зеленым лучком.

Чарли прислонилась к какой-то куче мусора в форме кресла. Она дергала за ниточку на своих джинсах — за ту же самую, что сегодня утром.

Сэм откусила сэндвич. Посмотрела в грязное окно. Этот утомительный день тянется так долго, а солнце только начало садиться.

Казалось, выгляни в окно – и вместо разномастных ларьков и киосков с заграничной всячиной увидишь концовку очередного коммунистического субботника, когда кто-то торопливо собирает брошенные как попало грабли и лопаты, чтобы не опоздать на непременное ленинское \"чаепитие\", а основная масса сознательных строителей нового общества в это время кучкуется на кухне одного из своих товарищей, увлеченно готовя непременные аксессуары этого ответственного события – тот самый \"пионерский\" набор, каким угощал нас \"дядя Костя\".

Сэм кивнула на колу.

– …Едва родимчик не приключился! – смеялся Кирпич, чокаясь с Мухой. – Гляжу – мать честная, он! А потом думаю: не, не могеть быть. Такая будка, да еще и с буклями – ошибка вышла. А он мне моргает – мол, все в ажуре, ты не обознался. Влупарился я – ну конечно, Муха! Хе, во жизнь! Вздрогнем!

— Можно мне немножко?

Все дружно выпили. Кирпич сразу захрустел луковицей, а блатная братва потянулась за салом. Муха почему-то больше налегал на тефтели – наверное, из-за имеющегося в рыбе фосфора, чтобы мозги лучше работали.

Чарли открутила крышку. Поставила бутылку на перевернутый блокнот Сэм.

Ну, а я трескал отварной картофель, заедая огурчиками. Сидел я в конце стола – каждый сверчок знай свой шесток, – но от этого не страдал.

— Ты будешь говорить папе про Гека и пистолет?

Даже наоборот: с моей позиции было очень удобно в случае заварухи (чем черт не шутит, если вспомнить стычку в вагоне) для начала прикрыться от входной двери столом, а затем отщелкать, как орешки, тех гавриков, кому захочется снять скальпы с меня и Мухи.

— А почему тебя это интересует?

Похоже, бывшего служаку Гренадера, несмотря на довольно солидные габариты, в расчет особо не принимали. Может, причиной несколько пренебрежительного отношения ко мне послужил краткий рассказ Мухи о моих злоключениях – так требовали неписаные воровские законы.

Чарли полупожала плечами в своей манере.

Понятное дело, я не шел ни в какое сравнение с другими участниками застолья, каждый из которых в общей сложности отторчал в зоне, судя по трепу, от восемнадцати до тридцати лет…

— Что происходит у вас с Беном?

– Так о ком ты там базлал, что я должен был знать, с кем связываюсь? – неожиданно среди общего веселья спросил Муха уже немного захмелевшего Кирпича.

– Отелился… мать твою! – выругался \"дядя Костя\". – Нашел время. Сегодня гужуем.

— Не установлено.

– А все-таки?

– Ты как пластырь перцовый… – Кирпич отхлебнул с горлышка пиво и с раздражением грохнул бутылкой о стол. – Что, сам не кумекаешь?

Сэм запила арахисовое масло хорошим глотком колы. Сейчас надо бы рассказать Чарли про Антона. Объяснить, что она знает, как устроен брак, понимает, как может копиться недовольство. Нужно сказать Чарли, что все это неважно. Что если любишь кого-то, надо приложить все усилия, чтобы сохранить ваши отношения, потому что человек, которого ты обожаешь больше всех на свете, может сегодня пожаловаться на больное горло, а завтра умереть.

– На зоне мозги заржавели, – угрюмо буркнул Муха, глядя исподлобья на Кирпича.

– Вот и промывай… пока опять не загребли. А завтра…

Но вместо этого она сказала сестре:

– Сегодня!

– Так клево бармили…[30] – Старый положенец грустно вздохнул. – Но если ты настаиваешь…

— Ты должна наладить отношения с Беном.

– Еще как настаиваю. У меня псы на хвосте пасутся, а тут еще и фуцаны[31] пытались завалить. Что стряслось?

— Интересно, как часто ты вообще открывала бы рот, если бы тебе пришлось исключить слова «ты должна» из своего лексикона.

– Не фуцаны, а бандыри.[32]

Сэм слишком устала, чтобы участвовать в этом заведомо проигранном споре. Она откусила еще кусок сэндвича. Принялась медленно его пережевывать.

– С каких делов?

— Я искала фотографию Гаммы.

– Ты у них спроси.

— Она у него в кабинете дома.

– Кончай темнить! Говори, что знаешь.

Тогда вопросов больше нет. В фермерский дом Сэм точно не поедет.

— Смотри, что тут есть. — Чарли тремя пальцами вытащила книгу в мягкой обложке из-под коробки с папками, не уронив ни одной бумажки, будто в «Дженге».

– Зуб на тебя имеют из-за твоих связей с Толоконником. Он угрохал кого-то из московских.

Протянула книжку Сэм.

Сэм вслух прочла название:

– Гмыря и Бобра, – подсказал лысый пердун, почему-то ехидно посмеиваясь.

— «Прогнозирование погоды численными методами».

– А я при чем?!

Книга была старинной, но хорошо сохранилась. Сэм пролистала страницы. Некоторые абзацы были обведены карандашом. Текст представлял собой то, что обещало название: инструкции по составлению прогноза погоды на основе особого алгоритма, учитывающего атмосферное давление, температуру и влажность.

– Да верю я тебе, верю, – успокаивающе замахал руками Кирпич. – Будь они наши, разобрались бы на правилке. Но для таких, как эти, закон не писан.

— Чьи это расчеты?

– Меня пытался достать Чагирь. Я его узнал.

— Мне было тринадцать, — сказала Чарли.

– Времена меняются, Муха. Юрики[33] уже не такие пошли, как в былые годы.

— Ты не была дурой. — Сэм исправила одно из уравнений. — По крайней мере, я тебя такой не считала.

\"Положенец\" тяжело вздохнул и продолжил:

— Это книжка Гаммы.

– Впрочем, что юрики – басивалы[34] теперь мазу держат[35] за бандырей… эх, глаза бы этого не видели! А что касается Чагиря, так он давно в столицу перебрался, в шестерках у местных крутых ходил. Поговаривали, что и мокрухой на хлеб с маслом зашибал. Дачу построил…

Сэм убрала ручку.

– Теперь его дача на два метра ниже уровня земли… сука! – Муха заскрипел зубами от едва сдерживаемой ярости.

– Туда ему и дорога, пусть за ним дешевки плачут. Но базар идет вовсе не о нем, а о том, что тебе шьют пристяжь[36] с колуном по уговору[37], отправившим ногами вперед оч-чень многих.

— Она заказала ее перед смертью. А доставили ее месяц спустя. За фермой есть старая метеовышка.

– Когда-то Толоконник был моим корешем, я не скрывал и не скрываю этого. Но теперь у него свои дела, а у меня – свои.

— Да что ты говоришь?

– Так-то оно так… – Кирпич снова жадно припал к горлышку пивной бутылки. – Уф! Ништяк… Вот я и говорю, что все равно нужно тебе когти рвать подальше отсюда. Пока все не образуется. У нас тут за год по две команды бандырей в каждом районе меняется, так же и в Москве. Через дватри года о тебе и думать забудут. \"Капуста\" есть?

– Немного.

Сэм чуть не утонула в ручье под этой вышкой, потому что у нее не было сил поднять голову из воды.

– С общака[38] поможем.

– Спасибо, дядя Костя, – прочувствованно сказал Муха, пожимая руку Кирпичу. – Не забуду… Мне еще и ксивы нужны. Хочу за бугор лыжи навострить. С ним, – показал он в мою сторону. – На тех, кто выдернул нас из зоны, надежды мало. Они обещали и загранпаспорта. Но теперь я им не доверяю. Кто-то из них ведь навел на меня Чагиря.

— Ну, в общем, — продолжила Чарли, — мы с Расти собирались починить приборы на метеовышке, чтобы устроить Гамме сюрприз. Мы думали, что наблюдение за погодой ее порадует. В НАИОА это называется «ученые-любители». По всей стране их тысячи, но теперь отчеты отправляют компьютеры. Я думаю, эта книга — свидетельство того, что она была на шаг впереди нас. Как всегда.

– Документы справим, будь спок. По этой части у меня все схвачено. Была бы \"зелень\". А она есть. Но что касается твоих корешей, поспособствовавших вашему полету[39], то здесь еще нужно разбираться.

– Я их зарою по самые…

Сэм просмотрела таблицы и мудреные алгоритмы.

– Не кипятись. Может, у них просто стукачок завелся. Вот и нужно посадить этого жука на горячую сковородку.

– Найду гада, век свободы не видать!

— Ты знаешь, что это нереально с точки зрения физики? В атмосфере существует тонкий динамический баланс полей массы и движения.

– Ты вот что, братан, собирай потихоньку вещички, пока я тебе майстрячу визу и билеты, а затем намыливай пятки. Я тут сам займусь этими делами скорбными. Можешь не сомневаться, исполню в лучшем виде. Такие дешевки и для нас опасны.

Лысый старикан и молчаливый мордоворот с челкой после этих слов Кирпича дружно закивали.

— Да, Саманта, это все знают. — Чарли пояснила: — Мы делали вычисления вместе с папой. Каждое утро собирали данные с погодных датчиков, потом вставляли их в алгоритм и предсказывали погоду на следующий день. Вернее, пытались. Так мы чувствовали какую-то близость с ней.

– Вот и лады, вот и договорились. – Кирпич наполнил стаканы. – За успех!

— Ей бы это понравилось.

Пьянка продолжалась до позднего вечера. Около полуночи по приказу Кирпича нас подвезли поближе к снятой нами квартире. Осторожный даже во хмелю Муха не хотел, чтобы кто-либо знал, где наша нора, а потому мы шлепали по ночному Питеру добрых полчаса, пока наконец не добрели ко входу в наш подъезд.

— Она бесилась бы, что я делаю ошибки в вычислениях.

Всю дорогу меня занимала только одна мысль: \"Наконец-то… Наконец-то… Еще поворот – и финишная прямая. Где ты прячешься, Толоконник? Жди, Волкодав уже спущен с цепи и идет по следу. Жди…\"

Сэм пожала плечами, потому что так оно и было бы. Она медленно листала книгу, не обращая внимания на текст.

Я даже мысли такой не допускал, что Муха за рубежом не кинется в объятия дорогого друга Саши Толоконника. Ему просто деваться было некуда: языков он не знал, связей в чужих странах не имел, а денег с общака нам в лучшем случае хватит на месяц при жесточайшей экономии.

Она подумала о Чарли: как сестра была маленькой, как делала уроки за кухонным столом, склонив голову и высунув язык. Чарли всегда бормотала что-то, делая математику. Посвистывала, когда занималась чем-то творческим. Иногда пела вслух строчки из книг, но только если думала, что никто не слышит. Но Сэм часто слышала ее распевы низким «оперным» голосом через тонкую стенку, разделявшую их комнаты. «Достойна будь любви — придет любовь!»[17] или «Бог мне свидетель — я никогда больше не буду голодать!»[18]

А то, что Муха в разговоре с Кирпичом открещивался от Толоконника, было туфтой, враньем – уж ктокто, а я это знал…

Что случилось с той бормочущей, посвистывающей, поющей Чарли?

Засыпая на маловатой для меня кровати, я бормотал где-то услышанные частушки: \"Ох, мать честная, кровать тесная. Куплю новую кровать – придет милка ночевать!\"

Смерть Гаммы и травма Сэм, конечно, немного приглушили эту веселость, но в их последнюю встречу в Нью-Йорке Сэм все еще видела в Чарли искры радости. Она шутила, поддразнивала Бена, бормотала, пела и сама наслаждалась тем шумом, который производила. Ее тогдашнее поведение Сэм могла бы сравнить с повадками Фоско, которого иногда можно было застать просто урчащим в свое удовольствие.

И вздыхал – помечтай, пока в сознании…

Так кто же эта глубоко несчастная женщина, в которую превратилась ее сестра?

Похоже, мне и на свободе светит монашеский образ жизни – Муха не отпускал меня ни на шаг. Но про девок ладно, наверстаю, какие мои годы, а вот выйти на связь с Кончаком я просто обязан. Притом немедленно, не позднее полудня следующего дня.

Чарли опять ковыряла ниточку на штанах. Она шмыгнула носом. Потрогала его рукой.

Киллер

— Черт. Опять кровь потекла. — Она продолжала шмыгать, но безуспешно. — У тебя есть салфетки?

Келли Уилсон опустошила запасы Сэм. Она оглядела кабинет Расти. Полезла в ящики стола.

Половина осени прошла в сплошных тренировках на пределе возможностей. Истязая тело, я пытался хотя таким образом заглушить зуд нетерпения, не дававший мне покоя ни днем, ни ночью. Мысленно я уже шел, бежал, летел в Катманду и дальше – на родину, потому что был стопроцентно уверен в результативности своих будущих изысканий.

Чарли опять шмыгнула.

Наконец я обрету имя, родных, друзей, свой дом, и тогда память обязательно вернется ко мне, и я стану нормальным человеком. С этой мыслью я ложился спать вечером и вставал на заре. Эта мысль преследовала меня в горах, где я тренировал выносливость, и в ледяной воде низвергающегося со скал потока, под которым я подолгу стоял, с помощью медитации регулируя температуру тела, и когда совал руки в кипящее масло или ходил по горящим углям…

— Да нет у папы салфеток.

И лишь один комплекс упражнений не давал мне покоя. Это была \"Алая лента\" Шивы Разрушителя.

Сэм нашла в нижнем ящике рулон туалетной бумаги. Она дала его Чарли со словами:

— Тебе надо разобраться со своим носом, пока не поздно. Ты разве не в больнице провела прошлую ночь?

– Полная, абсолютная сосредоточенность, – поучал меня мастер. – Отрешение от всего земного. Только ты и опасность. Ты становишься одним огромным глазом и ухом. Мозг отключается, работают только реакции на уровне подсознания. Мышцы сокращаются еще до того, как поступает сигнал из подкорки. Все движения доведены до абсолютного автоматизма. В твоем представлении ты бесплотный дух, вечно льющийся во времени и пространстве, мгновенно обтекающий любые препятствия, уступающий дорогу любому явлению или предмету, который хоть на несколько молекул плотнее тебя. Мгновенная медитация аккумулирует энергию, но она движется вместе с кровью в малом круге циркуляции, не доходя до головы. Выброс энергии стимулирует только внешний раздражитель, притом непосредственно, как бы минуя нервные узлы и окончания.

Чарли промокнула кровь.

– Это так сложно…

— И правда болит.

– В объяснениях – да. Тем более, бывшего врача. – Юнь Чунь скупо улыбнулся. – Но когда ты в достаточной мере натренирован, то все происходит как бы само собой.

— Ты можешь мне сказать, кто тебя ударил?

– У меня так мало времени…

Чарли отвлеклась от разглядывания окровавленной туалетной бумаги.

– Вполне достаточно.

– Как? – Я был изумлен. – Не вы ли говорили, что?..

— По большому счету это неважно, но поскольку вопрос почему-то приобрел некое преувеличенное значение, я теперь правда не хочу тебе говорить.

– Говорил. Но я еще и другое втолковывал тебе – нет предела совершенству, а значит, никакой жизни не хватит, чтобы постичь непостижимое. То зерно, что посеяно, уже проросло, и только от тебя зависит, каким вырастет растение и что за плоды принесет. И ни от кого другого. Учитель нужен лишь для того, чтобы не дать искривиться стеблю этого растения, а поливать его, окучивать, взращивать, охранять – задача ученика.

– Но я не уверен, что у меня получится. Я еще делаю так много ошибок. А ведь мы изучаем пока лишь первый уровень \"Алой ленты\".

— Понимаю. — Сэм посмотрела в ящик стола. Пустой сетчатый каркас для папок. Стопка писем, которую Расти бросил на распечатку «Правил и процедур суда штата Джорджия» трехлетней давности, с загибами в уголках листов. Сэм собиралась закрыть ящик, но вдруг увидела обратный адрес на одном из конвертов.

– Постигнув первый уровень, посвященный соединяет свою жизнь с Лентой Шивы неразрывной связью. Все дальнейшее происходит на уровне озарения свыше. Естественно, плюс продолжение тренировок. До сих пор я этого тебе не говорил, чтобы не смущать твой дух и подхлестнуть стремление побыстрее постичь азы первого уровня, которые на самом деле и являются остро отточенной чакрой[40] в руках пусть еще не мастера, но уже овладевшего этим оружием грозного бойца. Все остальные уровни \"Алой ленты\" ты должен пройти сам, совершенствуясь неустанно и постоянно.

Написанный от руки.

– Даже работа в темноте и принципы противодействия снайперу?

– Конечно. Даже это. Потому что если ты, изучив первые три уровня \"Алой ленты\" так и не сумел включить свой \"третий глаз\", то на дальнейшем совершенствовании можно поставить крест. А если сумел, то будущие успехи в овладении мастерством высшего уровня станут просто производными от полученных ранее знаний и навыков.

Злыми четкими буквами.

– Думаю, что я понял.


ДИАГНОСТИЧЕСКАЯ И КЛАССИФИКАЦИОННАЯ ТЮРЬМА ДЖОРДЖИИ, П/Я 3877
ДЖЕКСОН, ДЖОРДЖИЯ 30233


Сэм замерла.

Диагностическая и классификационная тюрьма Джорджии.

Еще один вопрос вертелся на кончике языка, притом уже довольно длительное время, а я все не решался его задать. Но сейчас, как мне показалось, наступил самый подходящий момент – учитель был расслаблен, немного грустен, и от его речей веяло непривычной теплотой и человечностью: выступая в роли тренера и наставника, он был немногословен, тверд, а временами даже жесток, не давая мне ни малейшего спуску или послабления, как бы я себя ни чувствовал и какое бы ни было у меня физическое и моральное состояние.

В которой сидят заключенные в ожидании смертной казни.

— Что случилось? — спросила Чарли. — Ты дохлую крысу нашла?

Сэм не видела имени над адресом. Данные заключенного были закрыты другим конвертом, за исключением половины первой буквы.

– Учитель, зачем… зачем вы обучаете меня самой совершенной системе разрушения и убийств?

Сэм разглядела линию: может, это П, может, И или краешек К.

– Нет! Я не учу убивать! Не заставляй меня думать, что я жестоко ошибся в тебе. Хэсюэ-гун – это прежде всего тренировка тела и духа человека, методика самосовершенствования как личности. Да, я обучаю тебя приемам самой эффективной в мире системы боевых искусств. Но эти приемы предназначены для самозащиты, подчеркиваю – самозащиты! – а не нападения и, тем более, убийства.

Остальные буквы были не видны из-за какого-то мусорного буклета с рекламой рождественских венков.

– Я это знаю. И у меня нет ни малейшего желания изменить принципам хэсюэ-гун.

— Только не говори, что там порнография. — Чарли обошла стол.

– Тогда что тебя волнует?

Посмотрела в ящик.

– Сны… Мои кошмарные сны. Правда, в последнее время их число значительно поубавилось, тем не менее… Сейчас моя память – чистые страницы тетради. Но кто знает, что на них может проявиться, когда я выздоровею? Я не помню, кем был в прошлой жизни, однако за то, что не паинькой, – могу поручиться.

Сэм тоже продолжала смотреть.

– Да, вероятнее всего… К сожалению, я не могу помочь тебе вернуть память. Я знаю каноны точечного массажа древних тибетских врачевателей, иглотерапию, лечение травами и многое другое, даже психотерапию даосов, но в твоем случае я бессилен. Здесь исцелить может только время. И конечно же, твоя прошлая жизнь для меня сейчас скрыта за завесой Великой Тьмы, куда не может проникнуть ни один смертный. Но даже знай я, что ты был преступником, все равно свое отношение к тебе не изменил бы. В тебе есть что-то… скажем так – вызывающее доверие, расположение, возможно, сострадание. Мне сейчас трудно все это объяснить словами, здесь больше интуиции, нежели здравых размышлений. А что касается приемов хэсюэ-гун, то и до меня ты в достаточной мере владел основами воинских искусств. Я лишь попытался направить твои несколько несистематические познания в единое русло философии Великого Дао. И если я все-таки не ошибся в тебе, то основная заповедь истинных мастеров хэсюэ-гун – никогда не вступать в бой без благородной цели и только в случае смертельной опасности – должна быть отчеканена в твоем сознании и служить путеводной нитью по всей твоей будущей жизни.

– Спасибо, учитель… – Я склонил перед ним голову, пытаясь скрыть неожиданно навернувшиеся на глаза слезы.

— Это папина частная собственность, — сказала Чарли. — Мы не имеем права ее разглядывать.

Я был растроган. И до глубины души благодарен. Не будь Юнь Чуня, кто знает, как сложилась бы моя одиссея в Гималаях.

Возможно, мои косточки уже белели бы в каком-нибудь ущелье неподалеку от поселения разбойниковгуркхов. А может, меня мирно похоронили бы китайцы во главе с шафрановым старцем под грохот барабана деревенского юродивого.

Сэм ткнула ручкой в глубину ящика. Сдвинула яркий лист рекламной брошюры.

– Спасибо…

Похоже, отшельник понял мое состояние. Он задумчиво покивал, а затем вдруг решительно встал и потянул меня за собой:


КУЛПЕППЕР ЗАХАРИЯ. З/К № 4252619


– Идем. Я тебе кое-что покажу…

Мы вошли в пещеру. Юнь Чунь направился в ее дальний конец, снял сшитый из шкур горных козлов ковер, украшающий неприветливые камни, пошарил рукой в углублении на уровне своего роста… и от толчка часть стены сдвинулась неожиданно, открыв еще одну, замаскированную пещеру.

— Возможно, он шлет ему угрозы, — предположила Чарли. — Ты видела сегодня Кулпепперов. Каждый раз, как дело идет к тому, что Захария должен наконец узнать дату казни…

Чем дальше, тем больше я удивлялся. По приглашению старика я последовал за ним вглубь.

Пещера оказалась миниатюрным храмом. Ничего примечательного – небольшая бронзовая статуя Будды, несколько лакированных китайских шкатулок на низеньком деревянном столике, множество зажженных свечей толщиной с запястье моей руки.

Сэм взяла письмо. Оно ничего не весило, но она почувствовала тяжесть. Конверт был уже разорван.

Несмотря на скромные размеры и пожирающее кислород пламя ритуальных восковых светильников, воздух в мини-храме был свеж и чист, разве что с небольшой примесью запахов ароматических смол, тлеющих в бронзовых курильницах по сторонам статуи.

— Сэм, это личное, — снова сказала Чарли.

Юнь Чунь, постояв какое-то время с опущенной головой, молитвенно сложив перед собой руки лодочкой, снова позвал меня, и мы с трудом протиснулись в не замеченную мною расщелину, уходившую в глубь горы.

Сэм вытащила из конверта блокнотный лист: больше там ничего не было. Он был сложен вдвое. Сзади пусто. Захария Кулпеппер потратил время и оборвал неровный край, с которого лист был оторван от металлической спирали.

Судя по направлению воздушного потока, постепенно расширяющаяся расщелина служила вентиляционным штреком пещеры-храма.

Теми же самыми пальцами он разорвал в клочья веки Сэм.

Шли мы пять минут и двадцать четыре секунды – теперь, благодаря тренировкам по системе хэсюэ-гун, я мог определять время с ошеломляющей для непосвященных точностью, будто внутри у меня тикал самый совершенный швейцарский хронометр.

— Сэм. — Чарли смотрела в ящик. Там были десятки писем от убийцы. — У нас нет права это читать.

Вскоре расщелина превратилась в естественно образованный туннель; в конце него оказалась просторная пещера, по форме напоминающая червивую фасоль; вместо червоточины в дальнем ее конце ярко светилась голубовато-серая заплата осенних сумерек.

— Что значит «права»? — Это слово застряло у нее в горле. — У меня есть «право» знать, что пишет моему отцу человек, убивший мою мать.

– Там, – указал Юнь Чунь на отверстие в скале, – запасный выход. О нем никто не знает… кроме тебя. В жизни полно всяких неожиданностей, и глуп человек, заранее не готовящийся к ним. Ладно, пусть не глуп, но недальновиден.

Чарли выхватила у нее письмо.

Я молча кивнул, соглашаясь. Я все еще был в состоянии легкой эйфории – как мало, оказывается, я знаю об этом человеке!

Бросила обратно в ящик и ногой задвинула его.

– Здесь, – несколько раз благоговейно поклонившись, сказал отшельник, – покоится прах моего учителя.

— Прекрасно. — Сэм бросила пустой конверт на стол. Потянула ящик. Он не поддался. Чарли выбила его из направляющих. — Открой.

Он указал на полированную мраморную плиту; посредине нее стояла погребальная урна из яшмы, украшенная золотой сканью.

— Нет, — ответила Чарли. — Мы не должны читать, что бы он там ни писал.

– Это был воистину святой человек. Учитель прожил свыше сотни лет, но и перед смертью, когда энергия ци не смогла больше удерживаться в сосуде его бренной оболочки, он одним ударом смог пробить отверстие, через которое теперь сюда заглядывает солнце и свежий горный воздух омывает последнее земное пристанище Великого Мастера хэсюэ-гун. Он приказал похоронить его именно здесь. И умер на следующий день со словами: \"Я так решил\". Учитель еще мог жить, усилием воли удерживая остатки жизненной энергии. Но он был мудр, а потому просто остановил сердце. У каждого своя карма[41], и глупо стараться изменить ее. Улучшить, несколько подправить, спрямить извилистые житейские потоки – да. Перекроить, повелевать ею – нет. Учитель знал, что пришло его время…

Юнь Чунь надолго задумался, скорбно глядя на урну.

— «Мы», — повторила Сэм, потому что не она была той идиоткой, которая затеяла перепалку с Дэнни Кулпеппером. — С каких это пор есть какое-то «мы», когда речь заходит о Кулпепперах?

– Когда я попал сюда, – наконец снова заговорил он, – на мне не было живого места. Я скитался по горам около года. Я так одичал, что мог за горсть риса убить человека. Любого человека – будь то мужчина в расцвете сил, женщина или старик. Я не боялся вида крови – сколько мне пришлось ее увидеть… И в \"коммуне\", где я колол гранит, и когда решился на побег – я убил трех охранников, а их командира взвода, настоящего садиста, разорвал на куски. И после, уже по пути в горы, мне приходилось убивать. Даже не изза куска хлеба, а просто от страха быть пойманным. От одного только упоминания о ножных кандалах я приходил в ужас и готов был сделать что угодно, лишь бы никогда больше не слышать их сводящий с ума звон.

Отшельник тряхнул головой, видимо прогоняя навязчивые видения. Как мне было знакомо такое состояние…

— Какого хрена ты хочешь сказать?

– По-моему, я тебе не рассказывал, что в свое время я, как и ты, тоже изучал восточные единоборства. В нашей семье у-шу являлось чем-то вроде фамильного наследия и передавалось от деда к отцу, от отца к сыну и дочерям. Но я никогда не применял свои знания на практике. Я был сугубо мирным человеком, интеллигентом. Никогда, за исключением последнего моего часа пребывания в \"коммуне\". Но в тот момент я уже не был человек в полном смысле этого слова; я был обезумевшим голодным зверем с примитивными инстинктами и неимоверной жаждой самосохранения, присущей всем видам земной фауны.

Старик подошел к отверстию в стене и сел на камень. Свет угасающего дня, падая на строгие сухие черты лица Юнь Чуня, превращал его лицо в демоническую маску. Сверкающий красным, отраженным огнем заката глаз только усиливал эффект нереальности, потусторонности картины.

— Никакого. Тут нечего обсуждать.

Я почувствовал, как по спине побежал холодок.

Сэм наклонилась и снова потянула ящик. Он не двинулся. В ее пальцах оказалось силы не больше, чем в перышке.

— Так и знала, что ты все еще на меня злишься, — сказала Чарли.

– Отшельник, мой будущий учитель, знал точно, что я убийца, полуживотное: мечась в бреду, я невольно проболтался о своих страшных \"подвигах\". И тем не менее он вылечил меня, приютил в своей пещере, а затем научил всему, что знал. Я не раз задумывался – как он мог мне поверить? Как мог жить со мной вместе так долго? Его мировоззрение и религия отвергали насилие. Наверное, в его глазах я был кровожадным монстром, драконом. Но он даже словом не обмолвился о том, что ему известно мое прошлое. И лишь когда я, не выдержав давящей лжи, наконец выплеснул правду перед учителем, он выслушал мои горькие признания, а затем спокойно сказал: \"Я рад, что ты очистился от скверны. Я ждал этой минуты. А иначе зачем бы мне тратить на тебя свое время? Что касается твоей исповеди… Отвечу кратко: человек не может быть или однозначно хорошим, или абсолютно плохим. Эти качества, как ни парадоксально, мирно уживаются и в душе святого пустынника, и в душе святотатца, срамника и кровожадного разбойника. Нам не дано знать, отчего так происходит. А потому успокойся и запомни все, что я сказал\". Теперь ответь мне, русский, мог ли я пройти мимо твоего горя? Мог ли я отказать тебе в лечении, в куске хлеба, крыше над головой? Случись обратное, как бы я мог оправдаться перед своим учителем? Тото…

— Я не «все еще» на тебя злюсь, я только что начала на тебя злиться, потому что ты ведешь себя как трехлетний ребенок.

В пещеру-усыпальницу ворвался последний луч заходящего солнца. Красный туман вмиг расширил каменный мешок до гигантских размеров, и мне показалось, что мы с Юнь Чунем плывем по межпланетному космическому морю и под ногами у нас сверкают звезды.

— Ну конечно, — согласилась Чарли. — Как скажешь, Сэмми. Я трехлетний ребенок. Хорошо.

И впервые за время пребывания в Гималаях на душе у меня было легко и радостно…

— Да что с тобой такое? — Сэм почувствовала, как ее гнев подпитывается от гнева Чарли. — Я хочу прочитать письма от человека, который убил нашу мать.

— Ты прекрасно знаешь, что там написано, — сказала Чарли. — Ты и дня не провела в городе, а выблядок этого выблядка уже тебе все рассказал: мы соврали. Он не виновен. Мы отправили его на казнь за выплаты по каким-то сраным счетам, которые папа все равно так и не получил.

Волкодав

Сэм понимала, что она права, но это не заставило ее передумать.

У меня \"заболел\" зуб. Под утро я начал даже подвывать, чем напрочь разрушил и без того хрупкий, настороженный, несмотря на болтающуюся в желудке изрядную дозу алкоголя, сон Мухи. Он мужественно терпел эти жалобные вопли почти до полдесятого утра, а затем едва не пинками выгнал меня за дверь с наказом где угодно отыскать коновала[42] и не возвращаться обратно, пока моя пасть не захлопнется на серьгу.[43]

— Чарли, я устала. Открой, пожалуйста, чертов ящик.

— Не открою, пока ты мне не скажешь, почему ты сегодня не уехала. Зачем ты ходила на предъявление обвинения. Зачем ты все еще здесь.

Я не стал упираться, только демонстративно мычал, согревая ладонью опухшую левую щеку. Может, я и не стал бы скулить по поводу зубной боли, так как мужчине это не к лицу, но из давешних разговоров со своим паханистым \"шефом\" узнал, что гнилые зубы – его ахиллесова пята.

Сэм вдруг почувствовала, будто на плечи ей давит неподъемный груз. Она оперлась на стол.

Потому он и купился на мой несчастный вид, так как и сам не раз лез на стенку, когда воспалялся какойнибудь подлый нерв.

— Ладно, хочешь знать, зачем я сегодня здесь застряла? Потому что я просто не могу поверить, как ты могла так похерить свою жизнь.

Главным в моем спектакле было сотворить внешние атрибуты зубной боли: красные слезящиеся глаза и перекошенную от флюса физиономию.

Чарли фыркнула так сильно, что из носа у нее закапала кровь. Она вытерла ее пальцами.

Покопавшись в домашней аптечке бабули, я нашел все необходимое, благо спецкурс по городской маскировке и блицгриму меня в свое время заставили выучить как таблицу умножения.

— Потому что твоя-то жизнь такая охеренная?

Более того – в картонной коробке из-под импортных сапог, где хранились медикаменты, оказались такие лекарства, что я мог запросто отправить Муху и еще с десяток фраеров в иное измерение как на сутки, так и на всю оставшуюся жизнь.

— Ты не представляешь, что…

И до чего запасливы наши люди! У старой вешалки были лекарства даже для крупного рогатого скота.

— Ты удрала от нас за тысячу миль. Ты никогда не перезваниваешь папе, не отвечаешь на письма Бена и не звонишь никому из нас, раз уж на то пошло. Ты, по всей видимости, постоянно летаешь в Атланту, а оттуда до нас всего два часа, и ты никогда…

Нет, все-таки зря мы решили не продолжать строительство коммунизма. С таким багажом, как у бабки, можно пережить и всемирный потоп, и новое иго (но теперь уже не татаромонгольское, а исламское, которое сулят нам некоторые восточные господа), не говоря уже об эре всеобщего благоденствия и счастья…

— Это ты мне сказала не общаться с тобой. «Ни ты, ни я не сможем построить свою жизнь, если всегда будем оглядываться назад». Это твои слова.

В отрыв я ушел сразу же, как только выскочил из нашего подъезда. У меня был отличный оправдательный мотив – сводящая с ума зубная боль.

Чарли покачала головой, отчего Сэм только сильнее завелась.

Потому я, словно укушенный тарантулом, почти бегом промчался по тротуарам, а затем едва не бросился под колеса такси. (Правда, при этом благоразумно пропустив не менее трех \"Волг\" с шашечками на дверцах – попасться на известный трюк с \"подставой\" тачки не позволяла профессиональная гордость, хотя место, куда я стремился со скоростью человека, заболевшего поносом, не являлось государственной тайной).

— Шарлотта, ты весь день провоцируешь эту ссору. Хватит качать головой, будто я какая-то умалишенная.

Пока таксист, матерясь и устраивая перебранки с такими же, как и он, мытарями уличного движения, напоминающего конвульсии издыхающей анаконды, плелся едва не пехом по забитым под завязку улицам Питера, я вертел башкой на все триста шестьдесят градусов, высматривая предполагаемый хвост.

— Ты не умалишенная, ты просто последняя сука. — Чарли скрестила руки. — Я сказала, что мы не должны оглядываться назад. Я не сказала, что мы не должны смотреть вперед или пытаться вместе двигаться вперед, как и положено нормальным сестрам.

К счастью, все мои старания пропали втуне – ни одна собака не взяла мой след. По крайней мере – на это я очень надеялся – никто из сотрудников соответствующих органов.

— Прости, если я не прочитала это между строк твоего плохо сформулированного обличительного письма по поводу состояния наших неудавшихся отношений.

Хотя полную гарантию своим умозаключениям я дать не мог – мне ли не знать, как могут вести клиента заинтересованные ведомства…

— Ну, тебя ранили в голову, поэтому, видимо, у тебя дырка как раз в том месте, где раньше была обработка обличительных писем.

Последнюю проверку на наличие наружки я провел в районе так называемого \"Парламента КПСС\", а в миру – психиатрической больницы № 5 по улице Академика Лебедева.

Сэм сжала руки. Она не собирается взрываться.

С независимым видом щедро бросив на чай таксисту, ошалевшему от нескучной езды под моим руководством, я гордо продефилировал к двери приемного покоя. Если кто-то всетаки и умудрился засечь мои передвижения по Питеру, то интересно, что он сейчас думает?

— У меня есть это письмо. Выслать тебе копию?

У кого крыша поехала – у \"объекта\" или у него?